литературная

газета

№

61

(624)

Памяти Лу Сюня 1881 - 1936

Благопристойный

За рубежом «ЛЕФТ РЕВЬЮ»   Октябрьский номер левого англий­ского ежемесячника «Лефт ревью» специально посвящен борьбе против реакции и защите героического испан­ского народа. Два месяца назад журнал в пере­довой призывал своих читателей «к пропаганде идей народного фронта в Англии». Этот призыв и вся активная про­пагандистская деятельность журнала нашли широкий отклик среди рабо­чих-читателей и английской интелли­генции. В октябрьском номере напечатано письмо президента федерации южно­уэльских горняков коммуниста Арту­ра Хорнера, адресованное в редакцию журнала. Хорнер пишет: «Дорогне то­варищи! Я могу заверить вас, что юж­ноуэльские горняки приветствуют все начинания, имеющие целью привлечь союзников на сторону рабочего клас­са для его борьбы против капитализ­ма. Слишком долго искусство, наука и литература использовались буржуа­зией для того, чтобы помешать и за­труднить борьбу рабочих за свое ос­вобождение. Они могут быть нашими



CAMPEROL/ Уро­LA COLLITA

американский журнал Вильямс РОЛЛИНС  На минуту мне показалось, что эти об явления не совсем благопри­стойны и не вполне созвучны целям и характеру «Сэтедей ревью». Да ведь это же добрал старая фирма Пэтнем так завлекательно реклами­рует свою продукцию! Теперь, утешившись мыслью, что распространение литературы нахо­дится в достойных руках, вернемся к нашей ученой статье: «Ее Свобода была животной раопу­Равенство обогащало ее щенностью; же приверженцев; Братство жгло ог­нем и кровью содрогавшуюся от ужа­са страну, освящалось святотатством и…» Что это такое? У вас начинает болеть голова? Тогда просмотрим «Об явления». Вот загадочное снова сообщение: «Сэтедей ревью» считается в Аме­рике самым передовым из литератур­но-критических журналов. Строгий по внешности (на обложке помещены только имена современных писате­лей), он открываетсл обычно стиха­ми, написанными специально для журнала, Вот, например, перво-авгу­стовская поэма, озаглавленная гнание из рая», начинается так: Носить предательскую маску Таков, природа, твой удел: Таится демон в райских кущах, А оветлый ангел отлетел. Подбодренный такими стишками, читатель готов приступить к более серьезным вещам. Обратимся к ре­цензии Герберга Горгэма на книгу о Французской революции, Эрудиция автора сразу дает себя знать. «Некий г. Ленотр, -- так начинает­ся статья, потратил всю свою жизнь на раскапывание фактов, относящих­ся к револющии, - фактов, которых академическая наука упорно не же­лает знать, заблуждений, которые уко­ренились в умах и без конца повто­ряются в книгах и с профессорских кафедр». Как это верно, думаем мы, вспо­миная всю ту ложь о Французской революции, которую нам пришлось слышать, начиная с детства. «Революция началась 15 июля 1789 года, когда народ с изумлением уз­нал, что он еще накануне восстал про­тив тирании и взял Бастилию. В дей­ствительности он ничето подобного не оделал…». Ого! я немножко ошибся в оценке этой статьи. Одпако, раз ее печа­тают в таком достойном журнале, она, верно, не лишена эрудиции и смысла. Пойдем дальше «Этот народ в изумлении смотрел на взятие крепости чернью, которую подстрекали на это; чернью, состоя­щей из тюремных подонков». 

Смерть великого китайского писа­теля Лу Сюня -- тяжелая утрата для китиской митературы и всего китай­ского народа. Китайокий народ в ли­Лу Сюня потерял блестящего ху­дожника, глубокого мыслителя, стра­стного публициста и мужественного борца-революционера. Лу Сюнь - первый революцион­ный писатель-реалист в Китае, Он яаечатал в 1918 г. в журнале «Но­вя молодежь» и в газете «Ченбао» свон первые рассказы и сразу при­век к себе необычайное внимание. «стория правдивой жизни А Кея», Дневник сумасшедшего» и др.--ше­девры современной китайской лите­рипуры. Обрав А Кея известен в Ки­нетак же, как в русской литерату­е Обломов Гончарова или Рудин Тургенева. «История А Кея» была Hтереведна на русский, японский, ан­30.ийский и французский языки. Один из активнейших участников дтературной революции в Китае в 1817-1920 рт., Лу Сюнь вел страст­борьбу против феодально-мили­таристического гнета, против чуже­зачного импери лизма, против кон­фуцианства, за демократию, за мир. ановую революционную литературу, вз реформу китайского языка. Лу Сюнь новатор в китайской литературе. Он впервые создал бевые рассказы и поднял этот жанр высот подлинной художественно­еи. До Лу Сюня форма короткого рассказа в Китае считалась как бы жедостойной большой литературы. Борьба за реформу языка (так на­зываемая «литературная революция» з Китае) была борьбой против ста­пого литературного языка, недоступ­ого широким массам, за язык попу­дерный, народный, Лу Сюнь впер­вые ввел в литературу этот новый вык (стиль), строгий и ясный, по­дрлярный и волевой. рассказами, но­длами, статьями, памфлетами-фель­оонами Лу Сюнь беслощадно разо­блачал гниль и гнусность старого об­щества; всю свою жизнь он страстно боролся против всяческой реакцион­ности. Лу Сюня часто сравнивают срус­скеми классиками, и это сравнение оnстнюдь не случайно. Лу Сюнь любил русскую литературу и считал ее бо­таче других мировых литератур. Он сам тщательно переводил Гоголя, Горького и других классиков; он пе­реводил также и своими средствами вадавал Серафимовича, Фадеева ногих других советских писателей. В наши дни, когда японские им­вериалисты пытаются -- после Манч­журии и Северного Китая - захва­тить весь Китай и уничтожить ки­тайскую нацию, в такой напряжен­ный для Китая момент Лу Сюнь вялся проводить в жизнь лозунт вомпартии Китая о создании единого народного фронта для борьбы против японокого фашизма Лу Сюнь по неоднократному при­вашению советских писателей хотел приехать в ОССР, чтобы лично по­внзкомиться с «новым обществом». Но борьба в Китае не позволяла уехать, и в последнее время болезнь помешала ему осуществить эту по­юдку. Он так и не видел социали­гческой страны, эми сяо.

союзниками в великой борьбе против реакции, за свободу». На призыв журнала откликнулись два крупнейших представителя моло­дого поколения английских писате­лей … поэты Сесиль Дэй Льюис п Стефан Спендер. Они, как сообщает редакция, из явили желание быть по­стоянными сотрудниками журнала. C. Д. Льюис будет регулярно писать по текущим вопросам, а Стефан Спен­дер - в разделе литературной крити­ки. Уже в этом номере «Лефт ревью» помещена большая статья Сесиля Дэй Льюнса «Английские писатели и на­родный фронт». Помимо этого материала в журна­ле напечатано «Во весь голос» В. Мая­ковского в переводе Маршала. Испанским событиям журнал пос­вящает статью-репортаж известного английского писателя Ральфа Бейтса, автора нескольких романов об Испа­нии, и рассказ Роберта Уестербай «Боец наролной милиции» - о юном бойце за свободную Испанию, расстре­лянном фашистами.

Пo-

Да.

Да

RERAGUARDA

pe

ра

h.

Дж. Л. У. В понедельник после появления этой заметки. Большая желтая шляпа. Р.

LA

ТЕАТР В ТРЕТЬЕЙ ИМПЕРИИ

Тайна, достойная расследования. Дж. Л. У. хочет видеться с Р. Оче­видно, они могут переписываться только через благопристойное «Сэте­дей ревью». Какова же вероятная развявка это­го нью-йоркского романа? Дж. Л. У., с восторгом прочитав об явление, спе­шит в следующий понедельник на свидание и вотречает даму в боль­шой желтой шляпе; красота ее пре­восходит самые смелые ожидания. Она стыдливо позволяет ему отвести себл в тихий уголок; стыдливо ждет, опустив глаза. Смело, вытянув губы, он склоняется к ней; смело сжав руку в кулак, она дает ему в ухо, пронантельно свистит. передает его дежурному полисмену, который вы­бегает из-за угла, а потом отправля­отся в полицию получать деоять дол­ларов, которые полагаются женшине­агенту за каждого пойманного соблаз­нителя. Скользнув глазами по об явлению: «молодой человек ищет финансовой (или другого рода) помощи для за­вершения карьеры парикмахера»мы переходим, наконец, к положению художника и ученого, поскольку оно отражено в этих благопристойных об явлениях: 

цев цов то три

быть не может: «каждый актер дол­жен быть штурмовиком на сцене». «Хейль Гитлер!» - пробормотали миннензингеры, шествуя на сцену арфами и в длинном средневековом одеянии, столкнувшись с чиновни­ком, показывавшим мне театр. Кажется, что, играя на сцене, они употребляют те же механические движения, которые необходимы при фашистском салюте или фашистском приветствии «Хейль Гитлер». Когда я спросил нескольких актеров, до­бровольно ли они терпят такие усло­вия, один из них ответил: «Немцы все должны делать добровольно!». В текущем году контроль над теат­рами был перелан министру пропа­ганды. Таким образом, сцена - как и кино, радио, печать - находится под непосредственным командова­нием Геббельса. Когда-то Геббельо написал скверную пьесу «Скиталец», которую не принял ни один театр. Сейчас отдан приказ ее поставить. все это свидетельствует не только о засильи фашистской пропаганды, но и ополнейшем отсутствии культу­ры. июня наиболее «эффектными» те­атральными фашистскими представ­лениями были олимпийские игры. Предполагалось, конечно, что героя­ми олимпиады будут стопроцентные арийцы. Но в результате победителя­ми оказались несколько негров. Яв­ление обычное в фашистском теат­ральном искусстве - финальный эффект резко отличается от намере­ний министра пропаганды.

- В этом году я я каждый вечер в течение шести недель посещал бер­линские театры,пишет Дэн.Каж­дый год, по пути в Советский Союз, я останавливаюсь в Германии, чтобы посмотреть фашистские театры. каждым годом контраст становится резче. В Москве, наряду с огромным ростом культуры народа, растет и культура театра. В Берлине, наобо­рот, несмотря на все усилия нака­чать театр энтузиазмом, несмотря на субсидии и августейшее присут­окру В нью-йоркском театральном еже­месячнике «Новый театр» напечата­на большая статья сотрудника жур­нала Г. Дэна о фашистском театре в Германии. Кайзеронской ложе Титлера умер!».С Те же актеры, которых я видел в фашистской Германии, -- это, в твор­смысле, полутруны, Иначе и и Геринг вовал, что жизнь покинула немецкий театр, «Немецкий театр умер» - так ска­зал знаменитый немецкий актер Бас­сермани год назад, когда он стоял на могиле изгнанного Моисси и бро­сил в могилу кольцо, которое из по­коления в поколение, с гетевских времен, передавалось самому знаме­нитому актеру. Да, в самом букваль­ном смысле: «Немецкий театр приходом к власти фашистов все пьесы, которые вдохновляли немец­кий театр, были запрещены, а их авторы изгнаны из Германии или, как актер Ганс Отто, пытавшийся сопротивляться фашистскому режи­му, убиты.

ду во

ого у

UG

по­10- pe lат ув. он. ка. ль. ре­кн. ен. цы ом. ре­ной ого тся B гре то­не ды.  •н­рз же 18

Плакат Всеобщего Рабочего Союза (Испания) - «Крестьянин! жай - это тыл борющихся!». (Из материалов Музея Революции). Передовые португальские писатели с народом Испаннии  налистов, осмелившихся прибегнуть к помощи иностранных наемных от­рядов, дабы принудить испанский народ подчиниться тираническому образу правления. Мы просим вас передать наши слова рабочим ассоциациям и куль­турным учреждениям вашей страны. Мы убеждены, что являемся вырази­телями мыслей огромного большин­ства португальского народа и интел-С лигенции, о взглядах которых никак нельзя судить на основании тех лис­сабонских журналов, которые распро­страняют самую наглую ложь об ис­панских событиях. Испанским комитетом Международ­ной ассоциации писателей для защи­ты культуры получена от португаль­ской секции Ассоциации следующая телеграмма: «В настоящий момент, когда часть офицеров испанской армии не оста­новилась перед тем, чтобы начать гражданскую войну против законного правительства, учрежденного неоспо­римой волей народа, португальский комитет Международной ассоциации писателей для защиты культуры вы­ражает испанскому народу чувства самой горячей солидарности, Мы про­тестуем против террористического об­раза действий этих мнимых нацио-

«Не храпи» - маленький прибор. Предупреждает храпе­ние, сон с открытым ртом. Цена 1 доллар. Полная гаран­тия. Проспект бесплатно. О-во Д. К. Тексли, Вашингтон. 

Прошу извинения! Я перевернул лишнюю страницу. Однако что это за страница? Просмотрим ее бегло, прежде чем вернуться к серьезной статье о Французской революции. об явления Журнал печатает «об явления личного харак­тера (спрос и предложение), разтичного рода об явления, интересующие избранную и интеллигентную публику, со­общения благопристойного ха­рактера. Все об явления дол­жны быть созвучны целям и характеру журнала». Вот это интересно! Многие годы нашги лучшие люди обличали низко­пробность американской рекламы; и вот, наконец, крупный литературный журнал дает об явления высокой пробы. Стоит просмотреть: a 

Найдется ли солидная фир­ма, которая издала бы книгу известного автора (не роман), получившую безусловное одо­брение нескольких руководя­щих издательств и непринятую под предлогом сомнительного коммерческого успеха? Ящик 455-Б. 

Анрс КарранкРческом он попадает в тюрьму и осознает, что единственно правильный путь в жи­зни, - это итти в рядах рабочего класса, борющегося за свободу. Роман этот имел исключительный успех в Испании. B 1935 году он выпустил второй роман - «Трудная жизнь», посвя­щенный жизни испанской эмиграции за границей, главным образом во Франции. Эта книга продолжает историю жиз­ни молодого человека, которого эко­номический кризис выбросил за пре­делы родины и заставил скитаться по свету. Несмотря на тяжелую болезнь, под­тачивавшую его хрупкий организм, в корне расшатанный бродячей и полу­голодной жизнью, Карранкә де Риос до самых последних дней принимал деятельное участие в общественной жизни страны - он был одним из сотрудников коллектива писателей и журнала «Тенсор», основанного в мае 1935 г В июне 1935 г. Карранкэ де Риос был в числе испанских писате­лей, принимавших участие в работах парижского Конгресса защиты куль­туры. Смерть застала Карранкэ де Риос в расцвете творческой деятельности: он работал над революционными стиха­ми и большим романом «Бар». Перед смертью Карранкэ де Риос завещал направить свои бумаги в Советский Союз. Смерть молодого талантливого писателя, -- большая утрата для ли­тературы народного фронта Испа­нии. H. С. ГАБИНСКИЙ Только что получено печальное со­общение о смерти молодого испанско­го писателя Андрэс Карранкэ де Ри­ос. Андрэс Карранкэ де Риос родился в 1908 году в Мадриде в рабочей семье. Он прошел тяжелый путь, пре­жде чем достиг известности как круп­ный революционный писатель Испа­нии. Столяр, каменщик, матрос, ки­ноактер, журналист -- он рано начал жить политической жизнью. Работал в анархо-синдикалистских организаци­ях, дважды сидел в тюрьме -- один раз пятнадцатилетним подростком, другой раз, в 1931 году, - за анти­правительственный манифест, авто­ром которого он был и который он сам распространял по городу. Литературой занялся, еще будучи рабочим на фабрике, - писал стихи и печатал их в левых тазетах. В 1931 году он выпустил первый свой крупный антимилитаристический роман - «Один», одну из ярких книг в испанской литературе. Этот роман построен в форме биографии молодого человека Антонио Люна, индивидуалиста-анархиста, выходца из бедной семьи. Антонио Люна от­бывает военную службу в казарме среди тупых и развратных офицеров, мечтающих о крестовом похоле про­тив Советского Союза, и солдатской массы, резко раделенной на богачей, только навещающих казармы, и бед­няков - в рваных шинелях и дыря­вых башмаках, похожих на оборван­цев. По окончании военной службы, за участие в забастовочном движении

Б. ШОУ И КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕНЗУРА АВТОБИОГРАФИИ всем католикам посещение фильма, если предложенные переделки не бу­дут приняты, Шоу высмеивает поправки «Католи­ческого действия» и иронически заме­чает, что для того, чтобы быть цен­зором художественного произведения, мало принадлежать к католической церкви, надо еще разбираться в ис­кусстве и знать историю собственной религии. Однако,- продолжает он, - поскольку этому требованию удовлет­ворит едва ли один процент из лиц, известного негритянского поэта, в взявшихся меня судить, то можно всего ожидать. прошлом - участника революцион­ного литературного движения; «Завет американца» Джозефа-Фримена видного американского критика и пу­блициста, редактора «Новых масс»; «Через Спун-Ривер» Эдтара Ли Ма­по­стерса - одного из крупнейших этов старого поколения; «Три мира» Карла Ван Дорена - критика и историка литературы; «Пока я не за­был» Бэртона Раско - критика по­во-слевоенных лет. B Англии выходит «Автобиогра­фия» недавно умершего писателя Г. Честертона, отрывки из которой уже печатались в некоторых журна­лах. Не так давно Бернард Шоу заклю­чил соглашение с Голливудом о по­становке в кино ето известной пьесы «Святая Иоанна». Сейчас Шоу печа­тает в английском журнале «Лондон Меркури» статью-протест, направлен­ную против посягательств американ­ской католической цензуры, вмешав­шейся в постановку фильма. Ульти­матум «Католического действия» (не­официальная, но очень влиятельная общественная организация) обвиняет Шоу в том, что он «выставил цер­ковь в глупом виде», и требует от не­го ряда переделок, угрожая запретить 

Ответить легко. Не найдется. Идем дальше. Поэт гибнет, нуждается в ра­боте, столе квартире. Пи­шет на машинке. Обладает инициативой, не делает грам­матических ошибок, исполните­лен. Ящ, 446-Б. Преподаватель копледжа (англ. яз.), находя, что погоня за ученой степенью грозит ему смертью, сочтет любое предло­жение переменой к лучшему. Профессор, 24-летний стаж преподавания классических Яш. 457-В. языков, д-р философии Иэль­ского Университета, много пу­тешествовал, лучшие рекомен­дации, остается без работы вследствие депрессии. Ящ. 455-В. А теперь, убедившись в благополу­чии людей искусства и науки в Аме­рике, не перейти ли нам снова к статье о Француэской революции. Где мы остановились? …«она стала чудовищем, пожирав­шим слова и изрыгавшим демонов»… А не явллется ли и эта лживая и клеветническая «статья» Г. Гор­тэма не чем иным, как рекламой - безусловно «созвучной целям «Сэтедей рактеру благопристойного ревью»?

ро­10-

Дорогая Клео, ответа все нет. Когда же наконец? Неужели гебе неинтересно, почему один только Леопольд Бельгийский мот сказать, есть ли уши у энаменитой танцовщицы Клес де Мерод? У. У.

немного

ниже:

Количество автобиографий, выпус­каемых в этом году американскими издательствами,превышает даже весьма высокий прошлогодний уро­вень. Автобиографии пишутся обыч­но молодыми людьми, политиче­скими деятелями, литераторами, людьми искусства и науки, которые стремятся подвести итог прожитому, считая, что они вступают в новый пе­риод истории своей страны и всего человечества. Во многих автобиогра­фиях авторы торячо обсуждают просы войны и революции. Из наиболее интересных автобио­графий литераторов, выходящих в ближайшее время, можно назвать «Далеко от дома» Клода Мак Кэя,

У. У. Послушай, мордашка, мне эти ответы известны, и даже больше того: где и как супруга Жана де Рец потеряла овой парик; почему Мэбел Гил­мен Кори не могла ни за ка­кие деньи попасть в Париж­окое общество; что случилось, когда графиня Ностиц танцо­вала с генералом Врангелем перед королем болгарским; по­чему великая княгиня Ольга отказала Карлу, ныне королю Румынскому. Все это есть в «Графине из Айовы», которая вчера вышла из печати в из­дательстве Пэтнем. Клео.

о-

 культуры прошлого. Даже на послед­нем цветении буржуазного мира, на искусстве лежит печать слабости, вы­рождения, извращенности. Этому ви­доизменению большой общей темы взаимоотношений искусства и жизни посвящена новелла Томаса Манна «Смерть в Венеции». Глубокие, беспощадные, умные вы­воды и догадки замечательного ху­дожника Томаса Манна все время «глушит ночная тьма» той реакцион­ной буржуазной мысли, с которой теснейшим образом связаны его взгляды на искусство. Если филосо­фия Шопенгауэра пропитывает всю концепцию «Будденброков», то в слях Тонио Крёгера «о темных кор­нях о нечистых источниках иссус­ства» уже предчувствуется то влия­ние фрейдизма, которое еще отчетли­вее зазвучит в «Смерти в Венеции» и, наконец, исказит и запятнает опромное полотно «Волшебной горы». Искусство в «Смерти в Венеции» (как это уже было совершенно пра­вильно отмечено т. Миллер-Будниц­кой) встает как Әрос платоновского «Пира»: «боговдохновенный и нече­стивый, одержимый страстным влече­нием к мудрости и красоте, но сам безумный и безобразный, бессмертный и в то же время подвластный чарам смерти». Однако значение этой заме­чательной новеллы заключается не в том, что искусство в ней показано как подавленное любовное влечение, и не в том, что ведомый Эросом аскетиче­ский служитель искусства Густав Ашенбах переживает в Венеции все человеческие мифы о культуре. Нет, смысл этой новеллы заключается в том трезвом, предостерегающем голо­се великого гуманистического разума, который звучит в предсмертных мыс­лях Ашенбаха: искусство без связи с жизнью невозможно, «бескорыстная» красота становится ядом, ведет к бе­зумию и преступлению. И такому пу­т подлинно декадентокому пу­должен предпочесть достойную смерть. боль-Эта нота стоического пессимизма, которой кончается «Смерть в Вене­ции», достигает самого высокого зву­чания в новелле «Тяжелый час». В них отнять нельзя. Но как мало по­тинного художника создает и опреде­хожи на победителей, на героев эти отщепенцы, эти рабы и мученики сво­его особого, неповторимого мира. Трагедия взаимоотношения ис.  кусства и жизни, дилемма «жизнь или искусство» полнее всего воплощена в двух образах новелл Манна -- в пи­сателе Тонно Крёгере («Тонио Крё­тер») и писателе Густаве Ашенбахе («Смерть в Венеции»). Тонио Крёгер такой же последний отпрыск старого, честного патрицианского дома, как Габриэль Клетерьян («Тристан»), как господин Фридеман («Маленький гос­подин Фридеман»), как Ганно Буд­денброк, как Густав Ашенбах («Смерть в Венеции»). ТониоКрёгер рано сорвал тот «один листок» с лав­ра искусства, который, по мнению Манна, ставит грань между жизнью художника и жизнью нормального че­ловека. Дальнейшая судьба Тонио предопределена - «чувство, теплое душевное чувство всегда банально и непригодно, художественны только раздражения и экстазы нашей испор­ченной, нашей артистической нервной системы. Необходимо нечто внечело­веческое и нечеловеческое, необходи­мо занимать в отношении человече­ского своеобразно отдаленную, безу­частную позицию, чтобы быть в со­стоянии … чтобы вообще подпасть искушению … играть это человече­ское, играть им, с силой и вкусом изо­бражать его». ляет совсем другое: тайная тоска «по простому и живому, по капле дружбы, преданности, доверчивости и человече­скому счастью». Речь здесь идет не о сентименталь­ной тоске уставшего сверхчеловека, Речь здесь идет о тяжелой трагедии лучшего человека буржуазной куль­туры, чей кругозор ограничен рамка­ми буржуазного мира, для которого живая жизнь, живое общение, живое действие неизбежно предстает или в облике демонической жестокости или, в лучшем случае, в облике блаженной глупости. «Трехтактная мелодия жиз­ни», о которой плачет одинокий То­нио Крёгер - «обыватель, заблудив­шийся в искусстве, цыган с тоской по хорошему воспитанию, художник с нечистой совестью», -- эта мелодия «сладостна и тривиальна». Сладост­ны и тривиальны образы тех, кому отдал Тонио свою бесплодную и от­вергнутую любовь, - Ганс и Инге - глупые, счастливые белокурые люди без мыслей и сомнения. Тратедию Тонно Крёгера Томас Манн тоже видит в мистифицирован­ном аспекте, потому, что Тонио нужна не глупая розовая Инге, а жизнь - живая и творческая одновременно, жизнь, снимающая противоречия меж­ду человеческой и творческой судь­бой, та жизнь, которую Тонио Крё­тер не найдет и не увидит. В другой своей новелле Томас Манн сам раскрывает подлинное лицо этой ссладостной тривнальности». Тупой мещанской пошлостью, животным эгоизмом, утробным благодушием становится сладостная тривиальность буржуазного мира в образах мужа и ребенка Габриэли Клетерьян («Три­стан»), жизнью заплатившей за «ли­сток, сорванный с лавра искусства». Но ничем не лучше в этой новелле и защитник мечты, рыцарь пленной спринисск» Габриоли, омешнойити, нико-Героев в буржуазном обществе ше нет. На всех путях Томаса Манна ТВОРЧЕСТВО И ЖИЗНЬ В конце XIX - начале XX века творчестве самых больших, самых тных художников буржуазного об­щества встает одна и та же тема - тема гибели буржуазной культуры, рченности буржуазного мира. Пра­ала, тема эта встает в мисти истифициро­нной форме. Предчувствие действи­аьно надвигающихся социально-по­натических катастроф становится для нах художников предчувствием пи­бела всей человеческой культуры. Но аже такая форма предчувствия за­навляет художника по-новому вгля­неться в привычную и обжитую дей­ствительность. Он открывает в ней черты упадка, уродства, вырождения. 13 он видит, что вся личная и общест­венная жизнь, доступная его взглиду, стала автоматической, бессмысленной жестокой суетой над разверзающей­са пропастью. Это зрение ставит грань нежду художником и тем миром, к которому он принадлежи лежит, с которым онсвязан тысячью нитей. Он ощуща­себя отщененцем, одиноким, предо­авленным самому себе, Ненависть к втому миру сочетается в его созна­со страхом перед своей «беспоч­ваностью» и одиночеством. И чем стнее он порывает все связи, чем последовательнее выя выжигает в себе сходства с тем миром, который существом иной породы, без че­нвеческой судьбы, без места в жизни, потому что иной жизни, чем жизнь Но эта безмятежность недолговеч­на. Этот мир отживает свой век. Над родом Будденброков повисают смерть и разорение. Меняется жизнь и вырождается род. Хищная суета новых, чуждых прошлому людей сме­няет неторопливую традиционность жизни Будденброков, и от всего ро­да остается один маленький Ганно, обреченный смерти, хрупкий храни­тель великих заветов, великого на­следия прошлого. Как же проявля­ется это великое прошлое в Ганно Будденброке? Царство последнето Будденброка - «не от мира сего». Предсмертное цветение «третьего со­словия», последний отблеск и послед­няя память его великого прошлого - это искусство, которое уводит чело­века от действительной жизни, это творчество, за которое человек платит своей человеческой судьбой. Ганно умирает ребенком. Герои новелл То­маса Маина - люди одной породы, одного звучания с маленьким Ганно - остаются в живых. Почти все они - художники, проявленные или не­проявленные. «Печать проклятья иль избранья» лежит на каждом из них. Каждый из этих героев обрел то вú- дение мира, которое достигается толь­ко связью с великим прошлым и со­знанием упадка и гибели настоящего. Каждого из них это видение мира сделалотщепенцем своей семьи, сво­его класса, всего человечества. И ос­тается ли это видение личным досто­янием человека или оно воплощает­ся в произведении искусства - ниче­го от этого измениться не может. Пер­вый шат по пути творчества оплачи­хоть один листок с лавра искусства, не заплатив за это воей своей жизнью». Герои новелл Томаса Ман­на честно платят по счету, этого у идеал». О новеллах Томаса Манна E. КНИПОВИЧ буржуазного мира, он не знает. Твор­ческое начало почти всегда для него является одновременно и избра­нием - потому что только с его по­мощью можно уйти от бессмысленно­сти жизни, и проклятием - оттого что за него надо платить своей чело­веческой судьбой. Дилемма -- «жизнь или творчество» встает в сознании всех больших буржуазных индивиду­алистов эпохи декаданса, независимо от того, в чем они ищут пути для своей «неповторимой» личности - в чистом ли отрицании, скептицизме и нирилизме, в чистом ли искусстве, в религиозной мистике, в стоической ли философии беоплодной борьбы и до­стойной смерти за высокие и отвле­ченные «общечеловеческие» идеалы. Дилемма - «творчество или жизнь» стоит в центре всех новелл Томаса Манна - одного из самых больших и честных художников буржуазного декаданса, Томас Манн - один из на­иболее спаянных со своим классом художников-индивидуалистов Запада. В нем есть та воинствующая, декла­ративная любовь к «третьему сосло­вию», которая была свойственна луч­шим представителям немецкого про­свещения. Но он любит и чтит имен­но то третье сословие, которое чтили Лессинг, Гете и Шиллер. Любовь То­маса Манна отдана прошлому сво­его класса. Со страниц раннего ето романа «Будденброки» встает величе­ственная, неторопливая жизнь «чест­ных» купцов-патрициев, встают все традиции старых домов, где внуки на­следуют дедам и сыновья отцам, истает гуманистическая просвещен­приукрашенный и традиционный мир «третьего сословия», как будто сошед­ший со страниц «Поэзии и сравды» или «Вертера»,

16- 14,

мы-Заочный творческий поединок Шил­лера и Гете - это, по мысли Манна, поединок «героя» и «бога», это-де­кларация той стоической философии искусства, которая полнее всего во­площена в замечательном стихотворе­нни Тютчева «Мужайтесь, о други». «Омертное сердце» Шиллера не хочет олимпийского сладостного покоя Ге­те, «чуждого труда и тревоги». Борь­ба, пусть без надежды на счастье и победу, лучше и выше, чем бездумнов счастье без борьбы, Безнадежна ли в творчестве Томаса Манна эта фило­софия, в которой больше мыслей о достойном конце, чем о победе? Нет, эта философия не безнадежна. Пото­му, что острота противоречий, остро­та противопоставления путей жиз­ни и путей искусства свидетельству­ет о глубочайшем гуманистическом уважении к человеку, к человеческо­му творчеству и разуму. Своими иде­ями Томас Манн не шутит, и как бы сложны ни были его счеты со ста­рым миром, в какие бы мистифици­рованные формы они ни облекались, он всегда и неизбежно будет в рядах хранителей лучших заветов европей­ской культуры, противников фашиз­ма. И не случайно, чтодин из са­мых одиноких художников Европы Томас Манн … недавно сказал: «Я убежден, что, несмотря на препятст­вия и отступления аслять, великая этой новелле гроблема жизни и ис­кусства поставлена с чистотой и чет­костью геометрического чертежа. В этой новелле два героя - Фридрих Шиллер и Вольфганг Гете. Это, ко­нечно, не исторические Гете и Шил­лер. Носитель творческого начала, раз единяющего его с обычной жизнью, Шиллер овободен в этой новел­ле от всех тех нечистых примесей, которые привнесла в судьбу худож­ника эпоха декаданса. «Сладостная жизнь» воплощенная в Гете, очище­на от той «тривиальности», которая недзбежно оборачивается тупостью и низостью. солидарности, спаянности. Только та­кой порядок вещей даст возможность человеку быть человеком, а не изму­ченным ненавистью и страхом суще­ством».

пе-

«Я оно

не. ах орå

рас

g

Чувствует ли художник себя счаст­ливым, чувствует ли он себя гобеди­телем, находясь во власти такой фи­лософии искусства? Чувствует ли се­бя «сверхчеловеком» «нечеловек» То­нио Крёгер? Нет, не чувствует. По­ложительный утверждающий смысл умной и печальной новеллы Томаса Манна именно и заключается в том, что Тонио с отвращением отвертыва­ется от ницшеанского идеала «силы»: «Не думайте о Цезаре Борджиа или о накой-нибудь хмельной философии, ничего не дам за него и вообще гда не пойму, как можно исключи­тельное, возводить в

.

демоническое По мысли Томаса Манна, ис­встречают жалкие карлики, которые не в силах поднятьтяжелого труза