№

70

(633)

газета

литературная

Литературное наследие Г. В. Плеханова   C. Динамов

та до ми

Выпущенный Государственным со­ставляемое этим соображением». Это чием». Пушкину в его тогдашнем по­тоже не совсем верно. Плеханов рез­ко разделяет сознание на созерца­тельную способность, к которой от­носит и наслаждение искусством, и на логику, относя к ней собственно мышление понятиями, тогда как в наслаждении искусством способность чувствовать и способность мыслить понятиями сливаются; и чем глубже идеи художника, чем художествен­нее они выражены, тем выше наслаж­дение, все очарование которого и за­ключается в этом слиянии чувств и мыслей в одно целое. Здесь Плеха­нов механически делит сознание на какие-то «секторы», в чем ему потом следует Н. И. Бухарин с его опре­деленнем искусства как «системати­вадии чувств». Но Плеханов здесь прав в основном: не искусство суще­ствует ради тенденции, но сама тен­денция должна существовать для ху­дожника как образ, как художествен­пость, потому что голая тенденциоз­ность может только погубить произ­ведение, циально-экономическим издательст­вом под редакцией П. Ф. Юдина, И. Д. Удальцова и Р. М. Плехановой третий том «Литературного наследия Г. В. Плеханова» представляет инте­рес не только для специалистов в об­ласти искусства. Если изучать Плеханова критиче­ски, отделяя глубокое и правильное от неверного, от того, что было при­внесено меньшевизмом Плеханова, это изучение принесет большую поль­зу. Большая доля вины лежит на наших издательствах, в особенности на тосударственном издательстве «Ху­дожественная литература», забывшем о Плеханове как историке литерату­ры и искусствоведе. В том вошли, прежде всего, новые «Письма без адреса», Когда Плеха­нов работал над материалами для этиих «писем», то он, очевидно, все время чувствовал присутствие рядом жакого-то невидимого противника. Этот противник или, как его назы­вает сам Плеханов, «милостивый го­идеалист, не желающий сударь» - признавать, что искусство в конеч­ном счете также определяется, как и все друтие надстройки, экономиче­скими отношениями людей. Плеханов разбивает все идеалисти­ложении естественно было сделаться стор(онником) иск(усства) для иск(ус­ства)». Наконец, в записях прений, мыслей и в заметках, сделанных в связи с этим же рефератом, Клеханов еще газ пишет о Пушкине: «В конце ста­тьи сопоставить поздних последо­ват(елей) Пушкина с ним самим». Действительно, эти «последователи» Пушкина были окорее последователя­ми Венкендорфа, потому что их про­поведь искусства ради искусства бы­ла защиитой господствующего строя, а не овоеобразной формой протеста, как у Пушкина. Не только целые статьи, но и от­дельные мысли Плеханова, высказан­ные в нескольких словах или фразах, также имеют больной интерес и мо­гут натолкнуть мысль на обобщение и на развитие. Например, записывая прения по своим докладам об искус­стве, Плеханов пишет: «Я сказал, что Расин был художником истинной страсти. У Шекспира тот же анализ общечеловеческих страстей». Эта мысль Плеханова об общечеловечес­ком, т. е.всемирно-историческом значениигениальных художников имеет большое вначение. Вульгарные социологи, зачислие художникав «штат» того или иного класса, на этом прекращают свою немудреную рабо­ту. Но ведь нужно, наряду с прямой постановкой вопроса об отношении художника к классовойборьбе его времени, о его месте в этой борьбе не забыватьо том, что подлинно тениаль­ный художник всегда движет свое вре­мя вперед, всегда дает образ своей эпохи как целото. Записи Плеханова о виденных им на выставках картинах носят беглый характер, но и в них есть интерес­ные мысли. Вот запись о картинах Наши художники очень часто гре­шат этим же. Не дав себе труда вду­маться в тему, поразмыслить об идее, изучить натуру, они вот также изо­бражают «первое впечатление», к не­доумению и досаде зрителя, праниль­но требующего законченных и цель­ных по идее и по форме произведений (Плеханов верно замечает, кстати, что «Вряд ли М(икель) А(нджело) послал бы на выставку свои незакон­ченные фигуры»). черни:Плеханов довольно резко выступает против «модных» увлечений в ис­кусстве, он ищет в искусстве прежде всего реализма, но реализма не по­верхностного, не торопливого, а дей­ствительного, когда жизнь выражает­ся в сильных и содержательных обра­зах. Он совершенно справедливо кри­гикует кубизм и прочие «измы», иска­жающие жизнь под предлогом пои­сков новых форм в искусстве. Англада: «Еще раз вернулся к знаме­нитому испанцу. Клохо. Еще сноонее Елисейские поля. В чем беда? Они изображают первое впечатление». (кубистам и проч.) хочется но­вого. Это естественно. Старое надое­дает. Если бы они не отворачинались от жизни, то новое было бы: его всег­да много в об(щественной) жизни. Как современно звучат слова Плеха­нова и как они бьют в наших домо­формалистов: «крайние рощенных левые суть крайние правые» (стр. 285). Но вовсе не нужно представлять Плеханова как врага всяких исканий в искусстве. Он, например, совершен­но правильно говорит, что среди им­прессионистов были «большие масте­ра» (стр. 288). Помимо этого в сборник вошли за­метки Плеханова на полях книг и его заметки из тетрадей с выписками (на книги «Очерк истории искусств» Байе, «Зарождение искусства» Грос­се, «Кутешествие в Италию» Тэна и другие). Небольшие вступления, столь же небольшие и дельные комментарии и примечания, точность переводов - все это говорит о заботе редакции то­ма о читателях, что заслуживает вся­ческой похвалы. Те любители искус­ства, которые уже знакомы с XIV томом собрания сочинений Плеханова, с интересом и пользой прочтут дан­ную книгу. Но читать Плеханова нуж­но критически, о чем еще раз напом­нил т. Митин в своей статье о Плеха­нове, напечатанной в «Правде» 8 де­кабря с. г.

ки ше лу тен бо. исі но ма др. эті вел 181 чет все скс J

си его per ду: чун рен ход но1 Л. 192 ни

В своей статье об «Экономическом факторе», опубликованной лишь пос­Плеханова в 1931 г. и так­же включенной в данный сборник, Плеханов дает превосходный урок

ческие возражения, используя бога­всякого рода вульгаризаторам марк­выводить явления искусства непосредственно из стати­тейшие данные о первобытном искус­сизма, готовым стве. Заслуга Плеханова в том, что он стики ввоза и вывоза конопли или пшеницы. Плеханов ищет об яснение не в одной только экономике, но в борьбе классов, в их политических столкновениях, в развитии общест­венной мысли, во всем умонастроении эпохи. Искусство при таком анализе становится неразрывной органической частью всей жизни страны, «Экономи­ческий фактор» лежит в основе, но он не становится примитивным уни­версальным ключом к открытию всех сложнейших этапов в развитии ис­кусства. В данный том вошли также статьи­рефераты Плеханова на тему об от­ношении искусства к общественной жизни, как известно, использованные в работе «Искусство и обществен­ная жизнь», опубликованной в 1912- 1913 гг. и вошедшей в XIV т. собра­ния сочинений Плеханова. Обгащает на себя внимание гораздо более рез­чрезвычайно убедительно доказал всю истинность материалистического по­нимания истории на частном при­мере происхождения первобытного искусства. Идеалисты исписали мно­жество бумаги о том, что первобыт­ный орнамент, например, не имеет никакого смысла, что дикари просто эстетически, без всякой пользы им занимались. А раз так, делают выво­ды идеалисты, как же можно связы­вать искусство с общественно-эконо­мическими условиями, если даже у дикарей, не товоря уже о цивили­зованных народах, искусство не име­ет никакого общественного значе­ния? Плеханов берет именно орна­мент и разбивает все доводы идеали­стов. Он показывает, что у скотовод­ческих народов орнамент изображает домашних животных, а у охотничь­их племен воспроизводятся дикие

I



сти пре гар В К вой ств ное бой тич дит тар куR тем 192 ист сын про соз C

Кукрыниксы. Иллюстрация к пове сти Гоголя «Нос». (Выставка графи­ки и рисунка) ВЫСТАВКА ГРАФИКИ И РИСУНКА A. Чегодаев

М. Куприянов. Рисунок. (Выставка графики и рисунка)

Художественная жизнь в Советском Союзе Отмечая высокий уровень театраль­ного искусства в СССР, Вюллермоз отводит советскому театру первое ме­сто в мире. ху-«Советский театр может служить образцом для театров всего мира как в смысле совершенства постановок и высоты технического уровня, так и в смысле высокой одаренности люд­ского персонала»,-пишет он. дите, конечно, что в этой области между Москвой и Парижем нет ниче­го общего». «В Ростове-на-Дону воздвигнут те­атр невиданной роскоши, это-театр имени Максима Горького, в котором прекрасная труппа Ю. Завадского творит чудеса». Блестящим достижением советской культуры считает Вюллермоз поста­новку работы в школах, пионерских домах и детских театрах, «Ничего подобного не видел я ни в одной стране,-пишет он.-Такие спектакли, как «Тимошкин рудник», «Сказки Андерсена»-это нечто сов­сем новое по духу, стилю и техни­ке. Симфонические концерты для детей также организованы с удиви­тельной тонкостью и знанием детской психологии». За время пребывания в Советском Союзе Эмиль Вюллермоз познакомил­ся не только с театрами. Он осмат­ривал дворцы, музеи, дома культу­ры. Он был восхищен тем, что в СССР тщательно охраняются памятники ста­рины, предметы художественной и ис­торической ценности. «Нужно ли говорить о том, что со кровища искусства, оставшнеся от царской России, неприкосновенны, что роскошные дворны Бкатерины Петра I и Николая Романова в пол­ной сохранности, что в музеях ше­девры мирового искусства и что ис­черпывающее знакомство с историей французской живописи невозможно без посещения святилища искусства Музея западного искусства в Москве» Вюллермоз приходит к выводу, что в Советском Союзе царит особая ат­мосфера, исключительно благоприят­ная для мощного расцвета культуры и искусства. «Важнейшие проблемы, которые не в силах разрешить наша старая ци­вилизация, находят в Советском Сою­зе блестящее разрешение»,-заключа­Эмиль Вюллермоз. Главное-это сердце B. Курочкин - До семнадцати лет нехватает двух месяцев, - ответил Николай. - Хорошо. Раздевайтесь. Какими болели болезнями? Переломы рук, ног есть? Ушибы? Как аппетит, сон? улыбнулся и вышел. В регистратуре получил карточку и наклеил на нее свое фото. Сестра приложила печать, и он пошел по кабинетам. У доктора был сердитый вид. «Не допустит», - подумал Николай. Но оказалось, это не тот доктор. Николай перепутал кабинеты. В другом кабине­те доктор был веселее. Впрочем, адесь их было несколько. - Подойдите сюда, - сказал один из них. - Раздевайтесь. Год рожде­ния? Николай отеечал. Он протягивал доктору поочередна то правую, то ле… вую руку. Отходил в сторону. Хо­дил. Показывал ноги. Нагибался. Он никогда не думал, что потребует­ся столько движений. Ему было нем­ного стыдно Его так бесцеремонно рассматривали. Он краснел. Чувство­вал это и злился на себя. Глупо, ведь в комнате нет женщин. Потом перешел к терапевту. Рыже­ватый старичок со спадающими с но­са пенсна, видимо, был большой спе­циалист. Он спокойно начал постуки­вать по телу Николая, прошупывать, прослушивать. Врач говорил с одыш­кой - Дышите. Не дышите… Николай смотрел на лысину приль­нувшего к нему доктога. Потом пере­вел глаза на его калат. Под ним вид­нелась военная гимнастерка. Николаю приказали прыгать. Положив руки на бедра, стал прыгать и отсчитывать прыжки. - Довольно, - сказал рыженький доктор, взял его за руку и нащупал пульс. Решается судьба! Николай старался дышать медленно, чтобы успокоить сердце. Ровнее. Но сердце билось во­всю. И вдруг оно затихло. Николай по­думал, что все в порядке, а сердне вновь забилось быстро. Ему велели опять прыгать. А потом положили на койку. И доктор изучал его пульс и слушал сердце. Николай пытался проследить за выражением

Под таким заголовком помещена в ноябрьском номере журнала «Регар» статья постоянного сотрудника фран­цузской буржуазной газеты «Тан» Эмиля Вюллермоз. Эмиль Вюллермоз--художественный критик. Он ознакомился в этом го­ду с театрами, музеями, кино и дожественными школами Италии, Ав­стрии и Советского Союза, Он при­сутствовал на кинофестивале в Ве­неции и был гостем 4-го театрально­го фестиваля в Москве и Ленингра­де.

Несмотря на случайность своего материала, выставка графики, от­крывшаяся во Всекохудожнике, про­изводит более серьезное впечатление, чем предшествовавшие ей две вы­ставки летних работ московских жи­вописцев. Художники-трафики много рабо­тают. От выставки к выставке идет все большее повышение уровна ху­дожественной культуры советского рисунка, гравюры, акварели. Об этом свидетельствовали выставка графики за 15 лет, прошлогодняя осенняя, вы­ставка иллюстраций к художествен­ной литературе, об этом говорит и последняя выставка во Всекохудож­нике. Она показывает, что даже в неполном составе советская графика оставляет впечатление о глубоком ма­стерстве и спокойной простоте, ясном реалистическом видении мира. На этой последней выставке нет многих первоклассных рисовальщиков, как Л. Бруни, М. Горпіман, В. Бехтеев, Д. Шмаринов и др., нет ряда круп­нейших граверов, как Павлинов и Гончаров, нет акварели, которая от­ложена для самостоятельной буду­щей выставки, из ленинградцев при­сутствуют лишь Верейский и II. Львов. Все это говорит только о том, что творческий размах совет­ской графики может быть показан в большем об еме. Ценным в росте со­ветской графики является то, что ее недостатки ликвидируются действи­тельно реально и практически, путем углубленнойработы. Можно предпо­читать темпераментный, эмоциональ­но насыщенный, тонко лирический рисунок М. Куприянова (из Кукры­никсов) или Родионова бесстрастно­му, трезво-наблюдательному и безу­пречно точному рисунку П. Львова, но их различие - лишь крайние границы одного большого обобщенно реалистического течения. На фоне рисунков очень невыгодно смо­трятся на этой выставке висящие среди них гравюры, определенно от­ступающие на второй план. Для де­ревянной гравюры сравнение с ри­сунком оказывается не в ее пользу не только по отношению к отдель­ным мастерам, но и в целом. Пре­жждевременно и ненужно отказывать гравюре в праве на существование,

но уже достаточно симптоматично, что это право стало подвергаться со­мнению. Большинство граверов про-че должает повторять давно установив­шиеся и в достаточной степени ус­ловные художественные приемы. А те гравюры, которые делались в са­мые последние годы в определенной резлистической манере, как напри­мер, иллюстрации Фаворского Пришвину или Гончарова к Смоле­ту, лишь привели некоторых основных советских граверов к реа­листическому рисунку. Деревянная травюра сыграла свою большую исто­рическую роль, но теперь с гораздо цели выполняются лаконическим и насыщенно выразительным рисунком. Наиболее полное и типическое вы­ражение стиль современного реали­стического рисунка находит в рабо­тах М. Родионова. Его «Плоты на Волте» отличаются сдержанностью краткостью художественного приема. Можно сказать, что ни у кого из художников после Серова не было такого верного ощущения типично иE русского пейзажа, как в рисункахсос  этого рисовальщика. В противополож­ность этюдному сырью столь многих живописцев-пейзажистов или попыт­кам мертвенного конструирования от­влеченно-идеального ландшафта, в рисунках Верейского, Фаворского, Истомина мы находим стремлениеся создать обобщенный образ реальной живой природы. В этом смысле нужно отметить «Дуб в Цхалтубо» (пейзаж в Кутаиси) Фаворского и «Берег близ Сухума» Верейского. Двумя карандашными портретами представлен Аксельрод. Его «Порт­рет отца» и «Портрет кузнеца-кол­хозника», скромные и выразительные, свидетельствуют о серьезном отказеное художника от экспрессионистическихсто. и формалистических тенденций. Инте-и ресные рисунки дали Кукрыниксы,оз в своем «одиночном», не «тройствен­ном» виде. Спокойные и строго артистичные со-дво но-вхо рисунки Крылова представляют бой как бы среднюю линию творче­ства трех художников. Особенно вым и привлекательным оказывается на этот раз М. Куприянов, поражаю­щий тонкой нежностью своих легких рисунков (особенно «В постели»). Не­сколько иное отношение вызывает цикл иллюстраций к Гоголю. Эти большие листы свидетельствуют об огромной работе, проделанной Ку­крыниксами, в них много остроум­ных находок, но все же нечто глав­ное отсутствует. Вероятнее всего не­которое неудовлетворение результа­тами работы художникотносится не к глубокой сатирической, а в не­которой мере комической трактовке образов Гоголя. Оттого самой удачной кажется иллюстрация к «Мертвым душам», изображающая коляску на фоне пасмурного пейзажа, т. е. самая «нелитературная» из этих иллюстра­ций. Не-книжные рисунки Кукрыник­сов на этот раз своей непосредствен­ностью мешают впечатлению от иллю­страций, так как очень явно доказы­вают, что карикатура приняла у Кук­рыниксов несколько статическую за­стывшую форму.

звери, что орнамент играл и роль письма кая, чем в этой опубликованной ра­и т. д.). Искусство адесь вырастает тие кого направлено знаменитое сти­именно из экономических условий. хотворение Пушкина «Чернь». Пуш­Определяясь в конечном счете эко­кин восклицает, обращаясь к Подите прочь! Какое дело Поэту мирному до вас? Как известно, буржуазно-дворян­номическими отношениями,«искус­ство приобретает общественное зна­чение лишь в той мере, в какой оно

ист лит ли

Вернувшись в Париж, Эмиль Вюл­лермоз был возмущен нелепыми вы­думками, небылицами и ложью, рас­пространяемыми об ОССР реакци­онными ыми и фашиствующими клевет­никами, влиянию которых поддались и некоторые из бывших его друзей, не пожелавшие выслушать правди­вые впечатления Вюллермоза о ху­дожественной жизни Советского Со­юза. «При таких условиях,-пишет Вюл­лермоз, вполне понятно, что я с огромным удовольствием принял пред­ложение журнала «Регар» поместить в нем свои впечатления о Советском Союзе». «Я свободно проехал от Финского залива до Азовского моря,-пишет он дальше,-ходил по улицам Москвы, Ленинграда и Ростова-на-Дону, обра­щаясь к помощи гидов и переводчи­ков только в тех случаях, когда сам считал это необходимым. Я смешивался с толпой, заходил в рестораны, магазины, кино без чьего-либо наблюдения». «В Советском Союзе, в противовес буржуазным странам, фактором раз­личия между людьми является не происхождение и богатство, а труд», отмечает Эмиль Вюллермоз. «Все, кто имеет отношение к худо­жественному творчеству, пользуется там почетом и реальной помощью,- пишет критик. - К композитору, ра­ботающему над партитурой, государ­ство относится с такой же заботли­востью, как и к женщине, которая готовится стать матерью, Работа над художественным произведением окру­жается в Советском Союзе самым трогательным вниманием». Говоря об исключительно благо­приятных условиях работы для дея­телей искусства в Советском Союзе, Эмиль Вюллермоз замечает: «Вы ви-ет

поя тяб

изображает, вызывает или передает ская критика не раз пыталась пред­что Пушкин вы­действия, чувства или события, име­ставить дело так, ющие важное значение для общества. Мы видели это на плясках: бра­вильские пляски рыб так же тесно ступает здесь против нагода, что он проповедует здесь аристократическое индивидуалистическое искусство. Плеханов совершенно правильно связаны с явлениями, от которых считает, что не против народа, а про­зависит жизнь племени, как и севе­роамериканская пляска скальпа, или пляска, изображающая ловлю рако­вин австралийскими женщинами. Правда, ни та, ни другая, ни третья пляска не приносит никакой непо­средственной пользы ни самим пля­шущим, ни тем, которые на них смо­Плеханов полемизирует с извест­ным положением Канта: «прекрасно то, что нравится нам независимо от всякой выгоды». Человек, любуясь ис­кусством, может вовсе и не думать в данный момент об общественной пользе, но пользе, но ведь нравится-то ему то, что полезно для общества. Однако, здесь Плеханов несколько упрощает вопрос. Например, пскусство дека­данса имеет успех у буржуазного трят. Тут, как и всегда, прекрасное нравится людям независимо от ка­ких бы то ни было утилитарных со­ображений». тив тогдашнего «общества», против«Им николаевского режима направлено это стихотворение, и что «черньхэто именно высший свет. Блеханов пи­шет. «Из него хотели сделать певца су­ществующего порядка вещей. Нико­лай 1 и Венкендорф поставили себе задачей направить ето прежде буйную музу на путь официальной нгавствен­ности». (Из реферата, прочитанного в Париже 10 ноября 1912 г.). Дальше Плеханов очень метко го­горит, что Николай и Бенкендорф хотели «сделать из Пушкина служи­теля синей нравственности корпуса жандармов» (стр. 195). В другом ва­риапте конспекта Птеханов пишет: «Вернемся к Пушкину. Он не всет­да был сторонником иск(усства) для искус(ства). Александровская эпоха. Катастрофа 14 декабря. Изменение пообщ(ественного) настр(оения), тяжелое

ми дуг жен чат мя кус раз лоп одн фал дво рот фот це ны бы

рец P

требителя этого искусства, хотя оно и не полезно для капитализма в це­лом, а вредно. Здесь сказывается то, состояние духа Пущкина. Жалобы на скуку и пошлость обеих столиц. Но не только это: отношение к нему пра­вительства. Бенкендорф: он порядоч­что Плеханов не понял сути диалек­тики, что он оказывался в плену схем (вроде знаменитой «пятичлен­ки»). Плеханов утверждает, что «нет эстетического наслаждения там, где ный шелопай, но выгодно будет на­править его перо и его речи. Жуков­ский - талант ничто - глагное нравственное величие. мысль» Естественно «Главная «Чернь» и было: подите прочь… стихотворений при виде художественного произве­дения в нас рождаютоя лишь сообра-

ше! рап ся

жения о пользе общества в этом слу­чае есть только суррогат эстетическо­го наслаждения: удовольствие, до­«Поэту» - «надоели вы хуже горь­кой редьки с вашим покровительст­вом и с вашим нрав(ственным) вели­летную школу и прыжкам с парашю­том». Это было неожиданно и очень просто. Николай спросил: - И есе? - А что же еще? Ид Идите, вам по­ставят в регистратуре печать. Это было слишком просто. Значит, здоров. И сердце. Знаменито! Николай присел в приемной. Про­смотрел карточку. Жалко, что его не подождали Тима и Женя. Можно было бы поговорить. Как это ловко - до­пущен! Это замечательно - да, го­ден! Он прочитал в карточке: «Сложение атлетическо-мускулистое» Это у него Да! Николай никогда не обращал вни… мания на овое тело. Широка ли у не­го грудь? Крепки ли ноги, руки? Это его не волновало. Ему было все рав­но. Он и не интересовался этим. И ни к чему было. Пожалуй, даже стес­нялся об этом думать. Что это за сли? А теперь это стало очень важ­вым. Николаю захотелось посмотреть на сеои руки. Он закатал рукава овоей сорочки. Так и пойдет домой! На ули. це тепло. Руки у него большие и ширококост­ные, с упругими дольками мускулов.- Совсем мужские. Да, он мужчина. Уже настоящий мужчина! Как Тима и да­же… Нет, Тима мужественнее, но он старше его намного и в Краоной ар­мин был. Все обошлось как нельзя лучше. И главное - просто. И сердце не под­качало. Правла, вначале было мно­го воллений, Ну, да кто же не вол­нуется. Особенно в таких случаях. Ни­колай встал и огляпулся, словно хотел увидать того, кто не волнуется. Сло­жил вчетверо медицинскую карточку и пошел к выходу. Он держал ее в ках и шел широкими шагами. На ули­пе только что прошел дожль, и фальте словно была разлита ртуть Николай пошел через площадь к трамваю. Потом он побежал. С улицы заворачивал трамвай. Это был нуж­ный номер. Трамвай можно было дог­нать на повороте. Доотказа наполненный пассажира­ми вагон шел с трудом. На повороте был под ем, и вожатый сыпал под ко­леса песок, который падал тонкой струйкой прямо под обод колеса. Бы­о слышно шипе ло слышно шипен ипение, будто лили ло на раскаленную сковороду. Нико­лай обежал трамвай сзади и, преодо­влевая центробежную силу, запрыгал  наклонившегося над ним лица. Подня… тая бровь. Вопросительный взгляд. Движения губ. Все это могло подска­зать, что думает доктор. - Одевайтесь! Идите по остальным кабинетам. Кончите и сюда - с кар­точкой! Николай так и сделал. В коридоре просмотрел медицинскую карточку, но там о его сердце еще ничего не было написано. И он пошел к глазнику. Здесь было проще. Не нужно было волноваться. Главное - сердце. Нико­лай это отлично понимал. Остался еще один кабинет. Прове… гить слух. Доктор поставил ето в угол комнаты, отошел и зашептал, а Нико­лай слушал и повторял за ним гром­кф. - Тридцать шесть… Двадцать один. Сорок два. Все прошло гладко. В утлу было хорошо слышно. Затем Николай сел на специальный стул. Доктор велел ему закрыть гла­за в отогнул его гологу набок. Он на­чал вращать стул. Быстро, быстро. Внезапно врач остановил стул и велел открыть глаза. Это была скверная штука. Мир сразу покачнулся в глазах Николая. Стена накренилась вправо. Николай видел, как пуговица на кар­мане халата врача понеслась вбок. От нее расходилось кругами какое-то сия­ние. Николаю показалось, что он кре­нится влево. На самом же деле, он продолжал сидеть прямо. Ему только хотелось покачнуться влево, чтобы со хранить рагновесие. Но он оидел пря­мо. А доктор следил, не качнется ли пациент. Это было испытание. Ни­колай подумал: «Наверно в самолете так же» - и потом - свот я и за­валился». Но доктор сказал ему спо­койно: - Не тошнит? Позовите следующе­го. Все. Теперь нужно было атти опять в первый кабинет. Снова появилось волнение. Все врачи пропустили его и написали -- годен. Почему же ры­жий ничего не поставил? Наверное есть сомнение. Сердце, сердце! икола пршел протянул ры­Николай пришел и протянул ры­жему старичку свою карточку. Тот взял ее, просмотрел и написал раз­машисто: «Да, годен поступлению

гра Ал бы му был ли нав диз к

на одной ноге. Николай вскочил на подножку и повис, держась жась правой рукой за дерегянную ручку. Трамвай ударило. Как раз со сто­роны задней площадки. Это был авто… мобиль. Его занесло на повороте. Шо­фер нажимал на тормоза. Они жур­чали, как ручейки, но машина все же нагнала трамвай и ударила. Трамвай остановился. А Николай упал. Он сор_ вался и упал очень неловко, Всем те­лом упал на левую руку. Ему пока­залось, что в руку воткнули большую вязальную спицу. Кругом кричали. Николай видел около своей головы чей-то сапог с прилипшим окурком. Он скользнул глазом еверх. Над ним нагибался низкорослый, усатый муж­чина: - Ну, вставай, милый. Колежал и хватит! мы-оругом уже смеялись. Николай оперся на правую руку и приподнял­ся. Слегка повернулся и шевельнул левой рукой. И опять в нее казалось воткнули спицу. Он посмотрел и уви­дал, что рука имеет точно два локтя. Николай взволновался. У него подня. лась злоба против зрителей и он ска­зал, глядя усачу в глаза: Дурачье! У меня же рука сло­мана.

том. А шофер уже повернул машину. Девушка взяла Николая под руку Врач побежал с сундучком к шоферу. Девушка закрыла дверцы и уложила Николая на койку. Шофер дал сивнал, и машина уехала. И все стали расхо­диться. Николай нидел, как машина обго. няла трамман. Мелькали еще незаж­женные светофоры. Больше ничего не было видно. Слышал, как ему задали вопрос: - Вам очень бойьно? - Нет! - ответил он девушке и и, испугавшись своей резкости, добавил: - Не очень. - Не обманывайте, я же знаю, что больно. - Терпеть можно. Вам сколько лет? - До семнадцати лет нехватает месяцев. двух - Тогда вы совсем герой, - она заметила медицинокую карточку, что это у вас? Она езяла ее и пробежала глазами. - Ну вот, я и угадала. Вы и есть вастоящий герой. Она стала читать ему медицинскую карточку от начала и до конца. А он смотрел на мелькающие светофоры и Он ничего не сказал. Она продол­жала: - Бедный мальчик. Ну, а вдруг вас теперь не примут? - Этого не может быть. - Бедняжка, ну как можно ручать… ся? - Сестрица, - сказал внезапно Ни­колай и покраснел: откуда выкопалось такое слово, - прошу вас, прочтите ато вслух. С начала и до конца. - Вам? -Да, мне! слушал. А потом стал думать и вновь спушать и снова думать. Все в конце концов очень просто. Основное у человека­это здоровье. Это крепкое сердце и легкие. Ну и мышцы. Конечно, и нервы. Потом гла­за. А самое важное - это сердце. - гда можно много заниматься любимым спортом, можно бегать и прыгать. Пла­вать и летать. Можно наконец сломать один раз руку. И даже во второй. Но не больше. Все заживет. Главное, здо­и пу… ровое сердце. Да, да! кончилачитаонее ихукаоноа ать ионень осторожно сложила карточку. гал гудел автомобиль Санитарный прохожих.

та» сти Лю-

С утра Николай не смог пойти на медицинский осмотр. Тимофей и Женя ушли с завода без него. Николай по­шел позднее. Он шел и горевал, что не удалось пойти вместе со всеми. Откровенно говоря, Николай сильно трусил. Боялся, что его не допустят в летную школу. Итти со всеми все же было бы не так страшно. Николай волновался. Он никогда еще не под­вергал себя серьезному врачебному осмотру. Ему казалось, что врачи мо­гут задержать его. Главное - чтобы было здоровое сердце! Он пришел в амбулаторию. Тимо­фей и Женя сидели в приемной. Рас­сматривали свои медицинские карточ. ки. Увидав Николая, они помахали ему. Николай подошел и спросил: -Ну, как? Да здорово, - ответил Тимофей. Что же? -Допущены оба. - А сердце? - Отлично. Вот. Женя протянула ему карточки. Ни­колай присел в кресло и прочитал те места, где говорилось о сердце. Тоны сердца чистые. Шумов нет. Работа нормальная. Он вернул карточки. Что же, поздравляю! Тебе-то, Ти­ма, нечего было и беспокоиться. Ты ведь неданно из армии. - Полгода прошло. Могло что-ни­будь испортиться. Сердце или легкие - Теперь ты иди. - сказала Же­нЯ. -Боюсь, меня не пропустят. - Чудак. Ты же еще не знаешь. - У меня мать умерла от порока сердца. - Ну и что же? - У меня тоже иногда сердце ко­лет. Женя и Тимофей рассмеялись, а Ни­колай посмотрел печально. Потом он встал: - Ну, я пойду. - Иди, иди, порок сердца! Тимофей и Женя поднялись. Ни­колай пошел к дверям и оглянулся. Они махнули ему ободряюще. Он Отрывок из цикла новелл, печата­ющихся в журнале «Знамя».

Сложный процесс происходит -Каневским. Та сатирическая острота, которая так уместна в иллюстрациях к Щедрину, мешает ему в его несати­рических, а утверждающе-положитель­ных рисунках. Угловатость и беспо­койство, которые чувствуются в вы­ставленных им больших портретах, свидетельствуют незавершенных еще поисках новой точки эрения, но­вых стилистических принципов. Для многих молодых графиков эта выставка определяет важнейшую ступень их творческой жизни, давая общественное свидетельство их худо­жественного роста. Об этом говорят рисунки Гусятинского, Гладун, Бой­ма и ряда других. Очень хорошие рисунки представил на  выставку мо­лодой художник Пластов (например, «Голова старика»). На выставке очень много на этот раз показано рисунков живописцев, не являющихся специалистами-гра­фиками. Для них типичным является живописное решение задач графики. Произвольно, в разные стороны иду­щие штрихи, обилие их, многословие художественного языка и в то же Товремя фрагментарность рисунка в це­лом заставляют относиться к ним в большинстве  случаев как к заготов­кам для живописи. Эти черты харав­терны и для наиболее выделяющихся рисунков текого рода (Шегаля, Савиц­кого). Рисунки Савицкого значитель­особенность его живописи.Эта характерна также и для целого ряда других художников-живописцев, ра­боты которых представлены ставке графики и рисунка.

Кругом опять заорали. Кто-то даже умудрился кричать: «Убили!» А по­том Николай успокоился. Сердце его билось ронными, неторопливыми уда­рами Он старался не шевелиться, что­бы не разбередить руку. Вскоре под ехал санитарный авто­мобиль Николаю уже успели помочь перебраться на тротуар. Он сидел на тумбочке, положив на колени сломан­ную левую руку. В правой держал за­ветную медицинскую карточку. ру-Из автомобиля выскочила девушка. Она стала широко растворять двегцы наас-машины. Девушка хотела вытащить носилки Но прибежал с сундучком врач и крикнул ей: - Не стоит. И они приступил к работе. Доктор был похож на певчего. Про­мыв ссадины дезинфецирующим ра­стеором, он выправил сломанную кость и положил на руку вату. По­том вынул на ящика два тонких дубо­вых лубка. Они были газной вели­чины. Доктор смотрел на них, при­асшурив лазакбутоивляясДевушка мас-щурив глаз, как будто удивляясь уродству. И наконец наложил лубки на руку. Один сверху, другой снизу. Плотно обвязал и руку и лубки бин-

пре 8

Se 361