литературная

газета

№

70

(633)

5

энамо

Людмил Людмил Отоянов - один из самых талантливых представителей стар­шего поколения болгарских писателей, до конца порьавший с буржуазным M миром.   Сложен и извилист был творчес­вий путь писателя, мучительно искав­шето ответа на вопросы, волновавшие лучшую часть болгарской интелли­тенции, В начале нашего столетия болгарская поэзия находилась почти исключительно под влиянием запад­ноевропейского и русского символиз­ма и эстетизма (Метерлинк, Блок и др.). Даже передовые болгарские по­эты (напр. Пею Яворов), творчество которых развивалось под влиянием величайшего болгарского революцион­ного поэта Христо Ботева (1848 1876) и социалистических идей, в чение короткого времени перешли всецело в лоно предвоенной декадент­ской поэзии.  

,КАпитАн кОНАН E. Книпович («Успех») показал, как «герой» импе­риалистической войны, «разочарован­ный», циник и нигилист, закономер­но находит свое место в рядах фа­шизма. Новый образ наемника «без поихо­логии» и циника без «переживаний» дается в романе Роже Верселя «Ка­питан Конан». Капитан Конан - от­нюдь не обманутый Никаких иллю­зий относительно «величия Фран­цни», «священной миссии». «варвар­врагов» он не питлет. «Школа» империалистической войны превра­тила в профессионального убийцу этого бретонского паренька «с румя­пыми, лоснящимися щеками, как у замусоленных бутузов, которые при­водят в такое умиление парижанок». Профессионализм Конана настолько «интернационален», что после победы Французской армии он философски замечает: «Итак. скажи на милость. в конце-то концов они их все-таки одолели?». И соратники - французы и враги - «болгашки» (действне ро­мана происходит на задворках импе­риалистической войны, в Македонии) для Конана - в равной мере «они». И к врагам он питает не больше не­нависти, чем охотник к дичи Они об ект применения его разбойничьей энергии, не больше. «Мы» - это от­ряд Конана, и там, где начинается «мы», входят в силу нормы его ка­торжной совести. С отрядом Конана связывает твердое чувство товари­щества, верности, заботы, суровой дружбы. Накануне демобилизации, когда в жизнь армии вошли обычные нормы диспиплины, Конан «предуп­реждал своих людей о перекличках, и каждое утро, когда уходил со своей пулеметной командой на военные за­нятия, немедленно по прибытии ве­лел составлять козлы, свистал двух­часовой перерыв и. под прикрытием далеко раскинутой сети часовых, его пуалю делали, что хотели». Отряд и война -- это весь мир Конана. По его мнению, война может надоесть только мертвым. Он забыл все ремесла, кро­ме ремесла убийцы. Он не может при­способиться в мирной жизни, как «кобель к салату». - А что же слелают, скажи-ка, с теми типами, которые только и го­дятся для драки? - смущенно гово­рит он, когда война окончилась. Сцена, когда Конан, уже после заключения мира, попадает на место прежних боев, принадлежит к лучшим страницам военной беллетристики на Западе. Человек, обезумевший от вос­поминаний о прежних убийствах, как собака от запаха дичи, человек, раз­вращенный и отравленный четырех­летней бойней, показан здесь со силой всей убедительностью реа­листического искусства. Черты бан­дитского профессионализма, цинизма, равнодушия к своей и чужой жизни показаны Верселем в образе Конана правильно и убедительно. Версель­художник, и часть правды о капи­тане Конане он сказал, хотя, может и против своей воли. Но ху­дожник не может создавать свои об­разы, фотографируя их черта за чер­той, не давая им никакого общего истолкования, не об единяя их ника­кой идеей. И вот тут-то по вине Ро­же Верселя истолкователя и ин­терпретатора Конана облик капи­тана начинает двонться. Автор жерт­вует правдой, жертвует реалистиче­скими чертами своего искусства в угоду той, не очень своей не очень новой, концепции империалистичес­кой войны, которая положена в осно­ву романа: капитан Конан становится символом, воплощением обманутого фронта… Это - герой, чьи труды ис­пользовали трусы, это - «боевой ПЬЕСЫ ЛИОНА ФЕЙХТВАНГЕРА шет в предисловии автор,-претерпе­ла множество затруднений со сторо­ны властей. «Военнопленные», вопре­ки многочисленным попыткам разных театров поставить эту пьесу, так и не увидели сцены.«Тысяча девять­ся недоразумениями с полицией. «Гол­ландский купец», по настоянию на­ционал-социалистов, первый с езд вождь», чью добычу присвоили «штабные». Этого професоионального бандита, хищника и циника Роже Версель, противореча основным чер­там созданного им образа, пробует превратить в обманутого наемника «императора Октавиана» Все реальные черты Конана полу­чают «высшее» истолкование. Он за­щищает попавшихся в бантитском налете солдат своего отряда. Из раз­бойничьей солиларности? Нет. Кона­ном руководит «высшая» справедли­вость: «- Вы пользуетесь тем, что вновь обрели ваших шпиков и жандармов, чтобы вцепиться нам в загривки… Мне их не защитить? Да я скорей пойду в день суда и схвачу полков­ника и его четырех помощников-па­лачей за пузо и закричу им: «Да, чорта с два! Оставъте их в покое! Они завоевали вам ваш покой, мир, как и для всех, а теперь пользуйтесь! Составляйте свои доклады, добывай­те себе монету, платите за ваш гряз­ненький. пошленький. дешевенький разврат по тысяче лей за ночь. но извольте оставить в покое тех, на ком лежала вся тяжесть работы, когда у вас ножки были в тепле и вы гре­лись у шестиметровых поленьев». Конан убил своего квартирного хо­зяина. Буйство безработного банди­та? Нет. Протест обманутого героя. После убийства Конан произносит патетический монолог о фронте и ты­ле, о героях, о тех трех тысячах «бой­цов», которые в действительности вы­играли войну И посаженный в тюрь­му неблагодарной Францией. Конан платит ей за это высоким героизмом. Неожиданно в окрестностях появля­ются некие «красные» - загалочно­го происхождения (из кого они со­стоят и как попали в ненадлежащее место, - этого Версель не об ясняет). Капитан Конан-непризнанный, аре­стованный - становится во главе та­ких же отшепенцев мирной Франции и прогоняет загадочных «красных». Тайный пафос всей этой линии ро­мана Верселя совсем недвусмыслен и достаточно ясен. Каким бы он ни был, берегите Конана, мужи совета бугжуазной Франции, помните о нем, не стыдитесь его, потому что он один огралит вас даже от «красных»… Конец капитана Конана печален. В провинциальном городке Франции до­живает раздутый. обрюзгший лавоч­ник с «прогнившей печенью», с угас­шим мужеством. Помнишь, что я сказал тебе в Горна Войне? - говорит он случай­но заехавшему товарищу. - Что нас, выигравших войну, было не больше трех тысяч человек? Из этих трех тысяч ты, может быть. встретишь где-нибуль кого-нибудь. Если встре­тишь, вглядывайся в них хорошень­ко, Норбер: все они булут такими. как я» всейЕсли «три тысячи», о которых го­ворит капитан Конан, похожи на него «умом и сердцем», то для пессимиз­ма героя и автора, по нашему мне­нию, нет оснований. Да и в «прогнив­шую печень» Конана очень верить не приходится. Ведь ему сейчас не боль­ше сорока лет. по отзыву Роже Верселя он отличался превосходным здоровьем. Нет, нам кажется, что Ро­же Версель зря с таким пафосом за­щищает капитана Конана У Конана есть более серьезные «защитники». Такого профессионала-убийцу, готово­го драться в любой наемной армии, не могли оставить без внимания гла­вари иностранных легионов меж­дународного фашизма. В самой же Франции о том. чтобы у капитана Конана была соответствующая его квалификации работа, заботится пол­ковник де ля Рок.

Литературные

новости

Стоянов заплатил своей жизнью; роман «Хо­ровод» Антона Страшимирова и но­велла «Милосердие Марса» Людмила Стоянова. В этой новелле Людмил Стоянов проявил себя писателем-общественни­ком, борцом против фашизма и вой­ены, смелым защитником человечес­пресле­фашистским мракобеоием. Он пишет ряд произведений - пьес, повестей, рассказов, публицистичес­ких статей, в которых подвергает уни­чтожающей критике капиталистичес­кую систему и беспощадно разоблача­ет империалистическую войну. В замечательной повести «Мехмед те­Синап» писатель показывает далекое прошлое болгарокого народа под ту­рецким игом и мятеж болгарских кре­стьян. Ярко и захватывающе изобра­жает автор один из героических мо­ментов борьбы болгарского трудового

из

Германии

 

Один из героев романа Густава Per­лера «Посев» во время турецкого по­хода императора Максимилиана рас­сказывает своему товарищу любопыт­ную историю о наемниках императо­ра Октавиана. Для войны в Галлии были нужны солдаты Император предложил ра­бам римских вельмож пойти добро­вольно сражаться за единство и ве­личие Рима против варваров-галлов. В случае победы рабам была обеща­на свобода. Когда же оставшиеся в живых победители возвратились в Италию, лагерь их был окружен ле­гионерами, которые ночью выкрали оружие рабов-добровольцев. Утром к безоружным победителям явилось сто палачей, и рабы своей жизнью расплатились за верность Риму. История наемников императора Октавиана приведена в «Посеве» не случайно. Этот исторический экскурс, так же как и весь роман, имеет до­статочно современный смысл. C беспощадностью художника-ре­волюционера Густав Реглер обобщен­но, почти символически раскрывает здесь сущность того «пути назад», который неизбежно предстоит довер­чивому добровольцу любого «импе­ратора». Столь излюбленному буржу­азными писателями Запада психоло­гическому аспекту «пути назад» здесь противопоставляется аспект социаль­ный. «Путь назал», послевоенные блуж­дания потерянного поколения - сколько книг посвящено на Запале этой теме! Сколько героев вышло из школы империалистической войны, навсегда утратив связь с привычной, обжитой действительностью, с тра­дициями буржуазной культуры, со своей профессией, с «довоенной» лю­бовью и ненавистью! Правда, для па­«императора Октавиана» не было поживы среди этих более или менее рафинированных поихологов, переживавших утрату своих иллюзий. Кабинетный лирик, превратившийся в кабинетного циника, имморалист, применяющий свои новые принципы в домашнем обиходе, не вызывал ни­каких опасений у «императоров Ок­тавианов», которые твердо знали, что страшен только тот, кто, потеряв «путь назад» начнет искать «пути вперед». Кроме того утрата всех иллюзий, нигилизм, презрение к жизни и че­ловеку открывали широкие возмож­ности для соглашения между «импе­ратором» и его бывшими наемника­ми. Циника, потерявшего «путь на­зад», нетрудно натравить на людей, которые ищут «путь вперед». Вче­рашний «герой», сегодняшний «разо­чарованный», завтра спокойно и за­кономерно может стать организатором штурмовых отрядов. Вот почему глубоко правильным был тот призыв к экономному жалости, который расходованию содержался в статье А. Старцева «Но­вое декадентство». Может быть, не все конкретные примеры, приведен­ные т. Старцевым, вполне тбедительбыть, ны. В частности вопрос о героях е. мингузя и о нем самом требует более ссновательного обсуждения. Но вы. воды т. Старцева бесспорны. Кроме того, многих героев западных про­изведений не следует жалеть, несмот­ря на все их переживания, не только потому, что они, выражаясь словами Щедрина, «бывые прохвосты», но потому, что они прохвосты с буду­щим. И прав был Лион Фейхтвангер. который в образе Эриха Боригаака Роже Версель, Капитан Конан. Ро­ман. Перев. с французск. М. Леви­пой. «Знамя» № 9. 1936 г.

17415



Людмил Стоянов на первом этапе

своего творчества также отдал дань народа за хлеб и свободу. Истори­ческая повесть символизму. Однако уже в первом не может не напомннать болгарокому читателю героическото сентябрьского его сборнике стихов «Видения на пе­рекрестке», целиком выдержанном в духе символизма (раннего Блока), чувствуются тревога и неудовлетво­ренность беоплодными поисками вы­хода. Это настрсение проходит крас­ной нитью сквозь все творчество Л. Стоянова, вплоть до переломного 1923 года, года сентябрьского восста­ния в Болгарии. В годы балканской и империали­стической войны Людмил Стоянов преисполнен тревогой о судьбе бол­гарского народа, Будучи свидетелем, в качестве простого рядового, ужасов войны и милитаристического варвар­ства, он начинает понимать подлин­ное содержание империалистической бойни и видит за ширмой «патрио­тических», «национальных», «освобо­дительных» идеалов - антигумани­тарную, грабительскую и хищничес­кую сущность кэпиталистической сис­темы. Фашистский переворот Цанкова в 1923 году, зверское подавление геро­ического сентябрьского восстания, истребление десятков тысяч лучших сынов болгарского трудового народа произвели окончательный переворот в сознании писателя. Сентябрьское восстание является историческим рубежом в болгарской литературе. Лучшие ее представите­ли выступили против рассвирепевшей фашистской реакции. Одна за другой появились боевые книг книги: поэма «Сен­тябрь» Гео Милева, за которую поэт уже цензура болгарского фашизма не раз­решает писать ни одного слова. Антивоенная повесть «Холера», на­писанная в виде дневника рядового солдата балканской войны, дает пот­рясающую картину империалистичес­кой бойни на Балканах, тупость зверство военщины, ужас солдат, ты­сячами гибнущих на линии огня и в тылу от холеры. Однако в изобра­жении войны автор далек от фатали­стической безвыходности. Он пока­зывает в конце своей повести, как солдаты повернули штыки против тех, которые послали их на войну. Бунт подавлен, но дух его витает над демобилизованными солдатами, которые продолжают борьбу, но уже в иной обстановке. Не менее значительна роль Людми­ла Стоянова и как общественника­публициста в Болтарии. В течение последнего десятилетия он является редактором ряда антифашистских ли­тературных газет, как «Щит», «Ли­тературное обозрение» и др., об еди­няющих лучших представителей бол­гарской прогрессивной литературы и играющих большую положительную роль в общественной жизни страны. Людмил Стоянов участвовал летом 1935 г. в качестве делегата болгарских антифашистских писателей на между­народном конгрессе защиты культуры в Париже. На этом конгрессе он вы­ступил с речью против болгарского фашизма и цензуры и, возвратившись в Болгарию, издал книгу «Современ. ная Европа», посвященную контрес­су. Болгарские фашисты отомстили от­важному антифашиотскому борцу ва участие и выступление на конгрессе, его ночью на улице же­стокому избиению. Но несмотря на террор и постоян­ные преследования, Людмил Стоянов твердо и непоколебимо несет знамя боевого гуманизма, знамя борьбы за лучшее будущее человечества. Д. Г.-ЧЕВ.

   

Писатель сел за свою новую книгу.

Рис. М. ХРАПКОВсКого





Кто голосовал за присуждение Широкие круги мировой обществен­ности единодушным выступлением против реакционных фашистских эле­ментов защитили право известного антифашистского публициста Карла Осецкого на нобелевскую премию ми­ра 1935 года. В немецкой эмитрантской прессе появились интересные цифры, харат­теризующие состав участвовавших в голосовании за Карла Осецкого. Здесь представлены имена известнейших политических деятелей, ученых, и писателей Франции, Америки, Швей­царии, Чехословакии, Голландии, Нор­вегии, Швеции, Турции и др. Французскую общественность пред­ставили председатель Совета мини­стров Леон Блюм; министр просвеще­ния Анри Герню; министр авиации Пьер Кот, Ромэн Роллан, Эдуард Эррио, профессора и сенаторы. Изве­стнейший немецкий писатель-антифа­шист Томас Манн и ученый Альберт Эйнштейн голосовали за Осецкого от лица немецких эмигрантов, изгнан­ных из  Германии фашистами. Роберт Сесиль и Пьер Кот послали Нарлу Осецкому телеграмму: «Сер­дечно поздравляем Вас с присужде­нием нобелевской премии мира, явля­ющимся признанием Ваших заслуг в деле предотвращения новой войны и защиты единения и прав народов». нобелевской премии Карлу Осецкому В этой же телеграмме Р. Сесиль и П. Кот выражают надежду, что Осец­кому будет предоставлена возмож­ность выехать в Осло для получения нобелевской премии мира. Как известно, германскоеправилачей тельство официально заявило, что «со­стояние здоровья Осецкого  не позво­ляет ему совершить такую поездку». Чешская пресса утверждает. что Осецкий мог бы без ущерба для здо­ровья предпринять поездку в Осло. Очевидно, дело заключается в том, что германское правительство ни под каким видом не хочет выпустить Осецкого за траницу. 10 декабря в Нобелевском институ­те в Осло состоялась перемония вы­дачи нобелевской премии мира Кар­лу Осецкому. Процедура выдачи пре­мии носила несколько необычный характер, поскльку Осецкому не удалось выехать в Осло.





ус­A сa­ной Эле­ea­ная сто­здо ом. вы­ли­бо­н& ма. из гло

оподвергнув Ф. Кельин

Председатель Нобелевского комите­та профессор Штанг в большой речи в честь Осецкого подчеркнул  его за­слуги в деле борьбы за мир. На це­ремонии присутствовал почти весь дипломатический корпус, и в частно­сти поверенный в делах СССР в Нор­вегии. Германский посланник на це­ремонии не присутствовал.

B Мадриде фашистскими варвара­ми во время одной из очередных воз­душных бомбардировок был уничто­жен дом герцога Альбы. В нашей пе­чати уже отмечалось, что здесь были касосредоточены замечательнейшие па­мятники культуры и прикладного ис­икусства. Между прочим мы но ж­хотим еще ыт­от­ко ение в раз напомнить, почему фашисты не пощадили дворца, принадлежавшего одному из видных членов испанской фашиетской организации. Об ясняет­ся это тем, что с момента перахода дворца в руки народной власти у во­рот его появился часовой, одетый в Форму дружинника, а в самом двор­це - революционные писатели, уче­ные и художники. Дом герцога Аль­вы был превращен в подлинный дво­рец народной культуры. Рафаэль Альберти, как всегда, жи­ево откликнулся на это знаменатель­ное событие в жизни революционной столицы и всей Испании. Он посвя­тил ему одну из своих замечательных поэм, часть которой уже известна на­шему читателю благодаря мастерско­му переводу И. Эренбурга. Поэма об­ращена к бывшему собственнику дворца, герцогу Альбе, находящему­ся сейчас в эмитрации в Лондоне. Она входит в состав так наз. «Романсеро гражданской войны», создаваемого Альберти в огне революционных со­бытий, и носит название: «Последне­му герцогу Альбе». Напечатана она была впервые в издаваемом союзом писателей-антифашистов журнале «Синяя блуза», предназначенном, как известно, для бойцов фронта. Приво­дим из нее вторую часть. Обращаясь герцогу Альбе, которого он вовет «герцогом не утренней зари, а зака­та» (три раза проходящее через все стихотворение -«альба» оәначает по-испански «рассвет»), поэт говорит: на­Брось свой Лондон, если хватит У тебя на то отваги, Брось цветок, давно увядший, Родовитого дворянства, Загляни хоть на мгновенье, Загляни одним хоть глазом В тот дворец, что «отнят» нами, Он твоим ведь был когда-то… Подымися по ступеням, Побывай в просторных залах, В тех салонах, где все стены В гобеленах, где убранством Служат громкие победы. А потом спустись украдкой В сад старинный мимоходом Посети конюшни, псарню, Те места, где сам ребенком Ты любил играть когда-то. И глаза твои увидят То, чего они не ждали. Твой дворец теперь стал чище и нарядней! Никогда таким он не был, Перед ним стоит на страже Наш народ вооруженный, Кем гордятся так испанцы, Коммунист стоит, дружинник… Все сохранно, распевают В тех же клетках канарейки, Что вчера, и точно так же Псы хвостом своим виляют - Дорог новый им товарищ! Ты увидишь, даже слуги, - Их в насмешку называл ты Подлой челядью, - нисколько О минувшем не вздыхают О тебе, о тех пор, как снята С них ливрея - символ рабства. Ваша светлость, ваша светлость, Вы - последний герцог Альба. Коммунисты, все мы знаем, Что заря зарю сменяет, Что она родится утром В блеске алого сияния. Пусть же Альбы умирают, Альба светит нам друтая, Мертвых альб нам здесь не нало! Дом Альбы сожжен, но фашисты просчитались в своих планах. Сколь­бы снарядов и бомб ни посылали ко в Мадрид их пушки и самолеты, им не удастся погасить новую зарю, убить в народных массах Испании их тигу к лучшей жизни, к знанию, к культуре.

Вечер памяти Лу-Сюня  13 декабря в Доме советского пи­сателя состоялся вечер, посвященный памяти известного китайского рево­люционного писателя т. Лу-Сюня. В президиуме траурного собрания-пи­сатели тт. Фадеев, Леонов, Третьяков, Эми Сяо и Джерманетто. В простых и теплых словах расска­зывает т. А. Фадеев о той огромной утрате, которую понес китайский на­род со смертью Лу-Сюня. Мужественный, талантливый, не­подкупный Лу-Сюнь навсегда связал свою судьбу и свое творчество с ве­ликим делом коммунизма, с делом рабочего класса. Баслуги т. Лу-Сюня перед китайской литературой громад­ны. Он был одним из самых ярост­ных борцов так называемой китай­ской литературной революции, он был создателем нового передового стиля китайского художественного слова, был пламенным другом совет­ской литературы. - На протяжении многих веков между нашей и мировой литературой сгояла депроходимая китайская сте­на - говорит после А. Фадеева ки­тайский революционный поэт Эми Сяо. Огромную брешь в этой стене пробил т. Лу-Сюнь, Особенно неутоми­мо искал Лу-Сюнь сближения с со­ветской литературой. Многих и мно­гих советских писателей перевел и Театральные заметки По поводу постановки «Флоридсдорфа» в театре им. Вахтангова Иоганн Альтман Тов. Рейх в статье «Флоридсдорф» считает, что вариант «Флоридсдорфа», обработанный Вишневским для совет­ской сцены, менее удачен, чем первый вариант Фридриха Вольфа. Тов. Рейх не понял, что во втором варианте сде­ланы серьезные и плодотворные по­пытки найти то типическое в действи­ях масс, которое было бы воплощено в нескольких образах драмы. Рейх пишет: «У Вольфа последняя карти­на первого акта называется «Газовый завод бастует», у Вишневского - «Вы­ступление шуцбунда». У Вольфа центр тяжести - в осуществлении солидарности между рабочей массой и флоридсдорфокими бойцами. У борющейся массы и правдивое изло­жение подлинных событий в драме. Однако, несмотря на все достоинства пьесы, полностью ему это не удалось. Разберемся, почему. Вишневского все сведено к вопросу­начнется ли наконец борьба? Вольф здесь реалистичнее, ближе подходит к исторической правде». Это, конечно, заблуждение. Недо­статок и первого и второго вариантов пьесы заключается в том, что автору не удалось воплотить в нескольких ярких, художественных образах мно­голикость, разнообразие борющейся массы; дать в образе ее типических представителей всей перипетии борь­бы; собрать, сконденсировать типиче­ские черты отдельных групп венских рабочих в образе нескольких драма­тических героев. Вишневский не пи­сал - и не должен был писать - новую пьесу. Но то, что он сделал, су­щественно улучшило первый вариант, пьеса Вольфа стала собраннее, дра­матичнее, действеннее. Если в первом варианте пьесы недостаточно инди­видуализированы характеры, за лючением резко противоположных (ко­нечно, Отто Зауэр - резкий антипод Шани, - конечно, Вайсель имеет свои иидивидуальныехарактер­ные черты, но зато уже остальные шуцбундовцы ужасно похожи друг на друга), то и в окончательном тексте пьесы нет тото утлубления в тему, которое требуется. Следовательно, и в первом и во втором вариантах пьесы, несмотря насущественные улучше­ния, сделанные Вишневским и сводя­щиеся к углублению характеров неко­торых героев, уменьшению числа дей­ствующих лиц, работе над диалога­ми, недостаточно тлубоко отражен па­фос классовых боев. Вольф хотел воссоздать в пьесе ре­альный исторический факт. И он этого достиг. Но сделал это недостаточно художественно. Подлинная художе­ственная правда всегда исторична, всегда связана с конкретной жизнью, всегда соответствует подлинным жиз­ненным процессам, всегда отражает действительное положение вещей, движение жизни. Не может быть ху­дожественной правды, оторванной от исторической правды. Но зато не всегда историческую правду удзется выразить художест­венными средствами. В пьесе может быть отодвинут назад тот или иной исторический факт, в пьесе он может быть иногда лишь фоном, или даже предполагаться совершившимся до начала действия. Но правдоподобность характеров в пьесе определяется имен­но связью поступков людей с данной драматической ситуацией. А послед­няя никак не может - и никогда не должна быть - оторвана от реаль­ной действительности, ибо самая эта действительность порождает драмати­ческую ситуацию. иск-Вольфу не удалось показать все многообразие характеров действующих Трудность, отмеченная выше Воль­фом, вполне понятна. С олной сторо­ны, автор хотел дать борющуюся мас­су, с другой стороны - ее отдельных выдающихся представителей. Ему хо­телось дать художественный образ В своей новой пьесе «Флоридсдорф»  Фридрих Вольф использовал подлин­ные события революционной борьбы венских шуцбундовцев. Сам он об этом говорит следующим образом: «Когда я впервые услышал о герои­ческой баррикадной борьбе венских шуцбундовцев, мне стало ясно: это моя тема. Я много месяцев советовал­ся с живущими здесь шуцбундовца­ми, и постоянно возникала проблема: кого избрать? Я хотел написать пьесу о пожарнике Георге Вайселе­герое Флоридсдорфа. Погом о Коло­мане Валише. Но сколько ни состав­лял проектов пьесы об этих славных погибших героях, остановиться не мог ни на одном, все они терялись в со­бытиях тех венских баррикадных дней. Я отбрасывал и разрывал на­писанное. Я говорил себе: все это ма­териалы не для драмы, а для романа. Но во время одного бурного собрания шуцбундовцев, на котором наконец отдельные голоса слились в симфонию коллектива, мне стало ясно: пьеса не может называться Георг Вайсель, она может называться только -- «Флорид­сдорф». Герой - это рабочие пред­местья Вены. Я избрал самый труд­ный, самый неблагодарный, но, как мне кажется, самый правильный путь: не интересная и волнующая судьба отдельного героя, а судьба рабочего города Флоридсдорфа. Там пере­секались, как в фокусе, две резкие линии: линия измены, поражения, катастрофы и линия нового полити­ческого сознания (сложившегося в самой борьбе), ведущая к победе».   издал он на собственные средства. Благодаря ему Толстой, Достоевский, Горький, Фадеев, Леонов, Панферов и др. стали в Китае почти так же популярны, как и в СССР. Враги готовы были дорого дать, чтобы привлечь на свою сторону Лу­Сюня. Однажды китайские троцкисты прислали ему свой журнал с пись­мом, в котором излагали свою фаль­шивую «теорию». Лу-Сюнь ответил едким открытым письмом, опублико­ванным в левой китайской печати, в котором, со свойственной ему резко­стью и прямотой, называл троцки­стов агентами японского фашизма. После Эми Сяо берет слово т. Третьяков, живший в Китае и пре­подававший в Пекинском универси­тете. Он рассказывает, с какой жад­ностью читали и переводили книги советских писателей его студенты, как близки были их сердцу интере­сы русской литературы. Огромна за­слуга Лу-Сюня, сделавшего русскую литературу доступной широким мас­сам китайских читателей. Вечер памяти Лу-Сюня окончился чтением отрывков из его избранных артистка республики Е. Гоголева и B. Аксенор (Малый театр). A. ИЛЬИН.

из Письмо Китая похороны великого итанско ГО ПИСАТЕЛЯ ЛУ-СЮНЯ Весь Китай был потрясен смертью великого писателя, «китайского Горь­кого», Лу-Сюня. Даже граги Лу-Сю­ня после его смерти не могли не при­внать высокой художественности про­наведений писателя, мужественности борца-революционера. В состав похоронной комиссии во­шли президент Академии наук «Си­ника» Цай Юань-пэй, вдова Сун Ят­сена - Сун Цин-лин, 97-летний ре­волюционер Ма Сян-оай, крупнейшие писатели и журналисты. Десятки тысяч людей пришли в зал Интернационального похоронного бю­ро, где лежало тело писателя, чтобы попрощаться с ним и отдать послед­ний долг своему любимому писателю, другу и учителю. В почетном карауле, кроме писателей, ученых, журнали­стов и ряда общественных и культур­ных деятелей стояли Цай-Юань-пэй, Сун Цин-лин и посол СССР в Китае т. Богомолов. Были получены теле­граммы-соболезнования из СССР и со всех концов  мира. Тело писателя провожало овыше 10.000 человек. Похороны преврати­лись в мощную антияпонскую демон­страцию.

ьной ысле убо» кого. тами орт­кол-

не­ико, твен-

зорче-

торых состоялся вскоре после перво­го представления, был снят с репер­гуара. «Калькутта, 4-е мая» и «Ко­ричневые острова», несмотря на со­противление властей, пробили себе дорогу на сцену немецких театров и ров Германии. Теперь все пять пьес в Германии ко-запрещены».

Редакция «Всемирной библиотеки» (издательство Жургазоб единение) вы­пускает на-днях сборник пьес Лио­на Фейхтвангера в переводе И. Гор­киной и Р. Розенталь и с послесло­влем Е. Книпович. В сборник вошли год», «Военнопленные», «Голландский купец» и «Коричневые острова». «Постановка всех пяти пьес,- пи-

Нe-

).

ывет

он уь

осится в

лиц. Передавая мысли и действия  многих шуцбундовцев в немногих об­разах, Вишневский подчеркнул основ­ное: несмотря на предательство со­циал-демократических вождей, нес­мотря на то, что шуцбундовцам не улалось связаться со всем пролета­риатом, несмотря на разгул фашистов, шуцбундовцы до конца остаются вер­ными идеям рабочего класса. В этом не только их героичность, но также их типичность. Типичный характер - это вовсе не «средний человек», но характер, в котором об­наруживаются также типические тен­денции движения. Когда мы говорим «типичный большевик», это означает, что он воплотил в себе наиболее цен­ные качества, это равносильно совке ведущей ропи большевика. Следовательно, один из выводов из пьесы «Флоридсдорф» заключается в том, что Вольфу, как и ряду других драматургов, удалось в общем охва­тить схему борьбы, удалось в общем верно очертить драматическую ситуа­цию и охарактеризовать героев дра­мы. Однако, пьесе нехватает индиви­дуализации всех драматических обра­вов, индивидуализации языка, пока­за драматического характера как вы­разителя типических действий масс. Существует сугубо неправильное мнение, что если хроникальная дра­ма должна быть исторически правди­вой, то невозможно создание в ней индивидуализированных образов дей­ствующих лиц. При этом …ля само­успокоения - рассуждают следую­щим образом: борются массы, следо­вательно - я должен показать мас­су без углубления в отдельные харак­теристики. Далее: произошло-де та­кое-то историческое событие, следо­вательно я не должен отступать от него ни на один шаг. Это - глубо­кое заблуждение. И в «Флоридсдор­фе», и в «Гибели эскадры», и в «Го­де девятнадцатом» говорится о дей­ствительно происшедших событиях, но в такой форме, которая называется драмой. Когда мы говорим «хрони­кальная драма», это означает лишь

и заключительная картина: шуцбундовцами границы. Заслуженный артист Р. Симонов замечательно сыграл роль Шани, быв­шего матроса, рабочего, старого со­циал-демократа. Правдивый, простой, неподкупный, преданный делу рабо­чего класса -- таков образ Шани. Его поведение от нзчала событий и до сцены в концлагере было прекрасно показано Симоновым на протяжении всей пьесы. Симонов доказал своей новой ролью, что он может играть серьезнейшие драматические роли, хотя он до сих пор играл по преиму­ществу комедийно-бытовые роли. Артистка Синельникова в роли же­ны Шани, матушки Мали, показала сложный процесс перерождения ря­довой аполитичной жены рабочего Флоридедорфа в человека, глубоко преданного рабочему классу, готового уйти в рабочее подполье для борьбы против фашизма. Сцену встречи аристократками - благотворительница­ми, пришедшими «утешить» Мали, Синельникова проводит с большой искренностью и тактом. Заслуга постановщика в том, что он сумел углубить ряд образов пьесы: Шани, Мали, Гейнц и др. Однако наиболее слабые образы пьесы оста­об-лись слабыми также и в спектакле.   Не удалась роль Зауэра (Русланов), как и ряд других второстепенных ро­лей. Актеры должны продолжать свою работу над углублением образов. Надо помнить, что спектакль не зас­тывает, и с каждым новым выступле­нием актеры должны находить новые штрихи, черточки, детали для харак­теристики своих ролей, тем более, что в основном трактовка этих ролей, как их поняли постановщик и актеры, правильна. Особен-Вахтанговский театр вступил в ше­стнадцатый тод своего существования. «Флоридсдорф» - юбилейный спек­такль. Пожелаем всему вахтанговско­му коллективу дальнейших усшевов.

произведение, в основе которого ле­жат действительно совершившиеся со­бытия. Но произведение само должно быть художественным. Хроникаль­ность не должна противоречить ху­дожественности, хотя она полчерки­вает конкретный исторический факт. Хроникальная драма должна быть не только исторически правдивой, не только сталкивать в действии много­численные человеческие характеры, но должна иметь эти самые характе­ры во всей их исторической, илейной и эмоциональной полноте. Иными словами, хроникальная драма долж­на подняться до высоты эстетически захватывающего художественного про­изведения. обри-Хроникальность, как таковая, никак не может ослабить высокие художе­ственные требования, которые мы пред являем к каждому художествен­ному пронзведению. Хроникальная драма - особый жанр драмы, но нельзя превращать ее - тем более сознательно - в низший жанр дра­мы. От хроникальности можно итти к монументальной, исторически прав­дивой, героической, пафосной и поэ­тической драме. От хроникальности же можно итти к нехудожественной публицистике, иллюстративности, га­зетному штампу. Хроникальность мо­жет привести и к безразличному ективизму. Нам нужна хроникаль­ная драма, направление которой ведет нас к монументальным художествен­ным спектаклям. «Флоридслорф» приближается к такому виду спектак­ля, но далеко еще не является образ­цом. У советского зрителя «Флорид­сдорф» будит лучшие гражданские чувства, мысли борца, братскую, ин­тернациональнуюсолидарность, нап­равленные против фашизма. Постанов­щик, заслуженный деятель искусств О. Ф. Глазунов (режиссеры Ремизова и Антокольский) создал героический спектакль о «Флоридсдорфе». но интересно отметить сцену боя, сцену суда и сцену в тюрьме. Этл три картины сделаны с большим вку-

дачесй

постра­рынш­дствет.

Кук-

то, что перед нами драматическое сом и художественным тактом, как