литературная

газета

№

71

(634)

В

Е

З

Д

Е

С

У

Щ

Е

Е

Максим Горький  ос-- поселения еготца еще бродили татки индейских племен и вольныелет! охотники, жизнь которых молодой Купер непосредственно наблюдал, что со временем и дало ему возможность написать свои знаменитые пять книг о жизни охотника Натаниеля Бумпо. Он написал более двадцати книг и солидную «Историю Североамерикан­ского флота». Он 16 лет, не окончив школу, поступил в матросы и служил шесть лет на военном корабле. Но, самыми удачными книгами являются. по общей оценке, пять.Они дали ему всемирную славу. Умер Фенимор Купер в 1851 году». годыним К. МУРАТОВА

  он

Публикуемые произведения М. Горь­ого взяты из следующих изданий. Рассказ «Вездесущее» был напечатан журнале «Просвещение», 1913 г., 2, в котором М. Горький редакти­овал литературный и критический уделы. Рассказ не был включен M. Горьким в собрание своих сочи­кений за исключением последней давки, которая вошла в серию «Ска­рок об Италии», в виде XXIV сказки. Мы публикуем ем рассказ с небольшим сокращением. В 1923 г. М. Торький редактировал ряд произведений Ф. Купера, издан­ных в Берлине 3. Гржебиным. В первой книге Ф. Купера об охотнике Бумпо переводе  

И. Введенского было помещено пе­репечатываемое нами предисловие М. Горького. Ему предшествовала сле­краткая биографическая Ф. Купере, возможно, Горькому не принадлежащая: «Джемс Фенимор Купер, прослав­ленный  американский писатель, ро­дился в 1789 году в штате Нью­Джерси, соседнем со штатом Нью­Иорк. Вскоре после его рождения отец его, судья, оставив должность, пере­селился, в качестве землелельца, в глухую тогда местность штата Нью­Иорк, где основал поселок Куперсто­ун, ныне разросшийся до пределов весьма значительного города. В юности Фенимора Купера в месте

Ты знаешь меня пягнадцать ны какого-то здания - над ними задумчиво опустил тонкие ветви аро­матный эвкалипт, и когда они, трое, поравнялись с деревом, ветви его, как будто, тихо вадрогнули. - Вот - Паоло, - говорит де­вушка. Черная, высокая фигура отдели­лась от развалин и стоит среди доро­ги. - Сердцем увидала? - спросил юноша, смеясь. Впереди звучит эхом. Идешь? - Да. Вот тебә - мои. Не про­вожайте меня дальше, не нужно! меня всего пять часов пути до Рима, и я ведь намеренно пошел пешком, чтоб собраться в дороге с мысля­МИ… Остановнлись. Высокий снял шля­пу и говорит надорванным голосом: -Ты можешь быть спокоен за мать и сестру, - все будет хоро­шо! - Я знаю. До свиданья, мама! Она всхлипывает, стонет тихонько; потом звучатри крепких поцелуя мужественный голое: - Иди домой и спокойно отдыхай, поволновалась ты за эти буйные дни! Иди, все будет хорошо! Паоло такой же сын тебе, как я! Ну, сест­ренка… Снова поцелуи и сухой шорох ног по камням, - чуткая ночная тиши­на отражает все звуки, как зеркало. Четыре фигуры, окутанные тьмою, плотно слились в одно большое тело и долго не могут разъединиться. По­том, молча разорвались: трое ти­хонько поплыли к огням города, один вечерняя заря уже погасла и в синем небе разгорелось много ярких звезд. - Прощай, -- тихо и печально раз­лос: - Прощай! Не грусти, я всегда близко к своим, скоро увидимся… Сухо стучат деревянные башмаки девушки, сиповатый голос говорит утешающие слова: Он не пропадет, донна Филоме-C на, можете верить в это, как в ми­лость вашей Мадонны. У него - хороший ум, крепкое сердце, он сам умеет любить и легко заставляет дру­гих любить его… А любовь к людям­это ведь и есть те крылья, на которых человек поднимается выше всего… Город все обильней сеет во тьму свои скромные, бледные огни; слова высокого человека тоже сверкают, как искры. - Когда человек несет в сердце овоем слово, об единяющее мир, он везде найдет людей, способных оце­нить его, - везде! городокой стены, прижался к ней, присел на землю, низенький, бе­лый кабачек и призывно смотрит на людей квадратным оком освещен­ной двери. Около нее, за тремя сто-А ликами шумят темные фигуры; сто­нут струны гитары, нервно дрожит металлический голос мандолины. Когда трое поравнялись с дверью, музыка замолкла, голоса стали тише, несколько фитур поднялось… - Добрый вечер, товарищи! - ока­зал высокий. И десяток голосов ответил но, дружески: Добрый вечер, Паоло, товарищ! К нам? Стакан вина? Нет… Благодарю! Мать, вдохнув, сказала: - И тебя очень любят все - Наши, донна Филомена? - Э, не смейся…  Не чужая своему народу говорит с тобой… Все любят вас: тебя и его… Высокий взял девушку под руку, говоря: - Все и - еще одна… Так? Да, - тихо сказала девушка. - Конечно… Тогда мать рассмеялась негромко: - Ах, дети!… Слушаешь вас, смот­ришь и -веришь: да, вы станете жить лучше, чем жили мы… НаИ все трое рядом скрылись в ули­це города, узкой и растрепанной, как рукав старой, изношенной одежды… 

- О, да! - сдвинув ударом ладо­ни белый колпак на обезображенное ухо, внушительно кричит негр, тоже, почему-то горячась: схватил черною рукою стакан вина, поднял высоко и, указывая на него пальцем, продол­жает: - Слушать его, как пить это вч­но, - хорошо!  Он - всегда - он! Он… везде говорит одно это: - все люди - люди, цветные - тоже люди! Теперь, в морях, говорят это больше, чем нрежде, - я знаю! Он очень много так геворил, так делал, За еще один-два и стало много хороших людей, о, я, старый, очень знаю. Когда белый говорит о Христе - уйди прочь, когда он го­ворит о социализме - слушай! Тут­правда! Я - видел жизнь… лю-Молодой негр привстал, серьезный и важный, протянул матросу свой стакан и юношески чистым голосом сказал по-французеки: - Это хорошо знать мне. Будем пить за то, чтобы все так жили, как вы хотите, я и все хорошие люди -и хорошо, да? - Пить - много! ко-овар, подняв стакан свой эще выше, как бы грозя кому-то, продол­жает: И гигант тоже протянул белому длинную руку со стаканом, утонув­шим в черной ладони: он хохочет, оскалив огромные зубы гориллы до ушей, похожих на звенья якорной цепи, хохочет и орет по-итальян­ски: - Это - социализм! Он - везде: на Гаити, в Глазгоу, Буэнос-Айресе везде! Как - это солнце… И все четверо смеются: громче всех итальянец, за ним густо рыча,- большой негр, юноша даже закрыл глаза и запрокинул голову, а старик, повар, омеясь не громко и визгливо, кричит: - Везде! Да! Я - знаю! *





 

Осенний, свинцовый вечер; холод­ный дождь, мелкий, как пыль, неуто­мимо сеет на крыши домов Берлина, да зонтики почтенных немцев и ка­мень мостовой; крупные, красноще­жие люди торопливо разносят свои сытые тела, большие  животы по ули­дам, скучно прямым. Опромный город, - сегодня весь мокрый, озябший и хмурый, - уто­мительно правилен, он, точно шах­матная доска, и кто-то невидимый, но вездесущий, гоняет по ней черные фигуры, молча играя трудную, слож­ную игру. Между крыш, над черной, спутан­ной сетью деревьев, тускло блестит­купол рейхстага, как золотой шлем великана рыцаря, плененного и свя­занного толстыми цепями улиц, ка­менно серыми звеньями домов. Уже вопыхивают бледные, ные огни, и вода на мостовой в ще­лях и выбоинах камня светится сине­вато; тонкие, маленькие ручьи нало­минают вены, густую, отравленную кровь. От огней родились тени, тяже­лый город, еще более тяжелея, оседа­ет к мокрой земле: дома становятся ни­же, угрюмей, люди - меньше, сует­ливее; все вокруг стареет, морщится; гуще выступает сырость на толстых стенах, яснее слышен шум воды  в во­достоках, и покорно падают на пли­ты тротуара тяжелые капли с крыш. Скучно. Этот город - такой боль­шой, серый, хвастливо чистый - неуютен, как будто он создан не для людей, а на показ, и они  живут, порабощенные его камнем. Они мечут­ся в улицах его, как мыши в мыше­ловке, жалко смотреть на них: жизнь их кажется бессмысленной, непопра­вимо, навсегда, испорченной - ни­котда они встанут выше того, что создано ими до этого дня, не почувствуют себя в силе жить ина­че - свободней и светлей. Хрипло ухают и гудят автомобили, гремит и воет блестящий вагон трам­вая, синие искры брызгают из-под его колес; недоверчиво хмурятся под­слеповатые окна домов и холодно плачут о чем-то. Все кажется смер­тельно усталым и всюду - сырость, точно пот больного лихорадкой. Без­надежно дребезжит колокол церкви, не достигая слуха людей, мимо ее дверей, открытой, как без­зубый рот дряхлого старика.

лезными палками на плече; гибкий и сильный, как цирковой борец, он быстро приладил железины к фонарю - образовалось нечто подобное ма­ленькой эстраде, парень легко вско­чил на нее и, приложив одну  руку ко рту, держась другою за столб фо­наря, крикнул в улицу: - Алло, ребята! Лицо у него пестрое, обрызгано веснушками, курчавые рыжие воло­сы и голубые глаза; весь он какой-то задорный, горящий; вот -- снял ста­рую, измятую шляпу, машет ею, как черным флагом, и, легко побеждая шум улицы, звучно кричит: Алло, ребята! Подарите мне две минуты вашего времени, только две минуты - хорошо? Олл-райт? Медленно, не останавливаясь, дви­холод-воза, одут моторы, идут, по­ренастые немые люди, черные, как негры. К фонарю, не спеша, покачивая клобом, надетым за ремень на руку, шагает ирландец полицейокий, коро­тенький и толстый, как двухпудовая гиря. Двенадцать ударов колокола, - улика сразу наполнилась свистом, ревом и  воем, в этих звуках ясно слышишь ненасытно-голодное, злое, точно у отромного пса отняли кость, которую он не успел доглодать. И вслед за гудками, убегая от них, из домов посыпались на улицу темно­синие фитуры рабочих, мужчин, жен­щин, детей, они сразу наполнили глубокий ров новым шумом и завер­телись кубарями по мостовой, между возов, под унылыми мордами лоша­дей. Человек около фонаря вырос, вы­тянулся вверх, красное пятно его фу­файки одиноко в улице и очень резко бросается в глаза; он встряхивает ры­жей головою, все его лицо играет, каждую минуту меняя выражение: он стал маяком на одном из берегов темной реки, запруженной массою жи­вого, человечьего тела, и херошо слы­шен над раздробленной толпой его зовущий голос: бегущихТолпа течет мимо его, но постепен­- Сюда, ребята, адесь говорят правду о жизни рабочего народа, о его правах на труд и свободу! но вокруг фонаря образуется как-бы водоворот, все больше людей оста-

остановится, удивляют уверенностью, с которой прыгают в дрожащие и, ка­жется, готовые взорваться вагоны. По­том, в их движених чувствуешь дей, привыкших сознавать себя побе­дителями сил природы. Около кассы громко беседует груп­па рабочих, особенно возбужден один - горбоносый,с маленькими уса­ми, в измятой серой шляпе на за­тылке; делая рукою отсекающие же­сты, он кричит: - Ба, когда человек уходит от на­рода, - теряет не народ, а чело­век… - Так, но - Бриан… - Эта кость уже выварилась в моем супе, и  мне ничуть не жалко бросить ее собакам… Звучит омех, - приятно слушать лесь, пол вемлей так рошо отвечает огромному дам наверху. Мягкий грудной голос говорит серьезно и важно: - Это правда! Очевидно, что все хорошее, что он мот дать нам, он дал, а затем. -Мы остаемся богаче, он - бед­ней… Откуда-то под ноти людей подка­тилась маленькая рыжая собака, ее пушистый хвост загнут на спину, она выоунула розовый язык и умными, черными глазами торопливо огляды­вает ноги людей, принюхиваясь. Большой человек, усатый, в белой блузе, обрызганной красками, вежли­во приподняв шляпу, опрашивает собаку: - Ваш билет?

A. М. Горький (1984 г.).

Письма

орького Мы перепечатываем сегодня два письма гениального художника слова к рабочему поэту Семенову. Они бы­ли опубликованы в украинской газе­те «Радянский степ» (Мелитополь) от 21 июля с. г. Алексей Максимович изложил в ста­тье, напечатанной журнале «Со­временный мир», 1911 г., № 2. письма относятся к 1910 году. г. смольянинов

прМаксима 1906-го по 1910 год им было получено и проредактиговано 400 ру кописей писателей-самоучек. СвоиЭти наблюдения над их творчеством В годы эмиграции, живя на ост­рове Капри, Максим Горький вел об… ширную переписку с писателями из народа. Рабочие и крестьяне, пробу­ющие свои силы в литературе, об­ращались за помощью не Бунину или Бальмонту, чуждым им по все­му строю их творчества, а к Горь­кому. I Дорогой Демьян Иванович! В стихах ваших самое ценное - их содержание, искренность, ск торой вы их пишете, но по форме они плохи. Вам надо учиться, надо читать, необходимо иметь свободное время. Я знаю, что говорить рабочему че­ловеку учись! так же бесполезно и глупо, как умирающему с голода  сказать - лечись!

С поля в город тихо входит ночь в бархатных одеждах, город встречает ее волотыми огнями; две женщины и юноша идут в по о­и юноша идут в поде, тоже как бы вотречая ночь; вслед им мятко стелет­ся шум жизни, утомленной трупами Тихо шаркают три пары ног по темным плитам древней дороги, мо­щеной разноплеменными рабами Ри­ма; в теплой тишине ласково и убе­дительно звучит голоо женщины: - Не будь суров с людьми… дня. Разве ты, мама, замечала за мною это? - вдумчиво спрашивает юноша. - Ты слишком горячо споришь… - Горячо люблю мою правду… левой руки юноши идет девуш-У ка, щелкая по намню деревянными башмаками, закинув, точно слепая, голову в небо, - там горит боль­шая вечерняя звезда, а ниже ее - красноватая полоса зари и два то­поля врезались в красное, как неза­жженные факелы. Социалистов часто сажают в тюрьму, - вәдохнув говорит мать. Сын спокойно отвечает: - Перестанут. Это ведь бесполез­но… Да, не пока… - Нет и не будет сил, которые могли бы убить молодое сердце ми­ра… - Это - слова для песни, сы­нок… - Миллионы голосов поют эту пес­ню и все более внимательно слушает ее вся жиань… Вспомни-ка: разве ты прежде так терпеливо и ласково слушала меня или Паоло, как слу­шаешь теперь? - Да! Да… Но вот стачка прину­дила тебя уйти из родного города… - Он - мал для двоих, пусть остается Паоло! А стачку мы выигра­ли… -Выиграли, - звучно откликну­лась девушка. - Ты и Паоло… Но кончив, она тихонько смеется, потом с минуту все идут молча. встречу им выдвигается, поднимаясь земли, темный холм, - развали-

Здоровый, громкий хохот. Собака села у ног блузника и задней ногою чешет пушистое ухо, - он схватил ее на руки и, приплясывая, поет: -Марьетта, Моя Марьетта… - Наш труд - основание куль­туры, весь мир лежит на плечах ра­бочего… Двое-трое подпевают ему, а молодой здоровый голос тоже поет свои сло-- ва: Из белого горла топнели, вастав-С ляя трепетать жемчужные бусы оней, мчится одноокое чудовище; подкати­лось, смело с перрона всех людей, и, взвизгнув, полетело дальше в недра земли или на поверхность ее, отку­да в тоннель торжественно льется му­зыка жизни мирового города. * Мутно-зеленая вода Генузэского порта осеяна мелкой угольной пылью, прямые лучи полуденного солнца иг­рают на этой тонкой пленке серебром и причудливо спутанными цветами перламутра на жирных пятнах неф­ти. Порт теоно заставлен, огромными, всех наций, судами; густая, прязная вода едва зыблется между высоких бортов, тихо трутся друг о друга не­уклюже барки с углем, шуршат и по­скрипывают причалы, гремят якорные цепи, маленькие, как водяные жуки, паровые катера пыхтя, скользят по воде, и что-то размеренно бухает, как ленивый, негромкий удар по коже большего барабана. В жаркое небо стройно поднялась густая роща мачт, перечеркнутая го­ризонтальными линиями рей; реи, точно отромные стрелы, посланы во все края неба мощною рукой. Тихо дышит легкий ветер о моря, в синеве небес трепещут разноцветные флаги и по вантам развешаны, - сушат­ся, - фуфайки судовых команд, Всю-с ду протянуты железные цепи, тол­стые канаты, как бы для того, чтоб удержать в каменном кольце порта стройные пароходы, они опутаны та­келажем, как рыбы сетью, и уснули в отравленной воде. Тысячами светлых окон смотрит на черный порт мраморный город, разбросанный  по горе, и шлет вниз, морю, живой, бодрый шум, - порт отвечает грохотом цепей, свистом вадохами пара, сонным плеском воды о железо бортов, о плиты камня. На корме небольшогогрузовика, около лебедки, в тени измятого, об­висшего брезента сидят трое негрови сожженный солнцем, почти такой же темный, итальянец, гладко острижен­ный, до синя бритый, с черными бро­вями, большими, как усы. Пред ними на грязном ящике че­тыре стакана лиловатого лигурийско­го вина, искромсанный кусок сыра, ломти хлеба, - но они не едят и не пьют: оттопырив толстые выворочен­ные губы, негры внимательно слуша­ют бойкую речь итальянца, храбро извертающего массу слов на всех язы­ках мира. Негры смотрят в рот ему и на его руки, - неутомимо летая в воздухе пред их черными лицами, пальцы матроса красноречиво лепят речь, и без слов почти понятную. Правый ру­кав его куртки разорван, болтается белым флагом, оттеняя бронзовую ту­ку до плеча голую, до локтя исписан­ную темносиним узором татуиров­Ки. одного нетра курчавые волосы седы на висках, левого уха нет у него, в нижней челюсти не видно зубов; друтой широконосый гигант, с добрым, круглым лицом и наивны­ми глазами ребенка; третий - юно­ша, гибкий, как зверь, полуголый и блестящий на солнце, высветлен­ное трением железо. Лицо у него ум­ное, почти арийски правильное, губыВ не толсты, круглые, как вишии, кла­за красиво задумчивы, - глаза влюб­ленной женщины. Он слушает с ча­пряжением особенно сильным, - весь потянулся вперед, будто хочет нуть на оратора, а тот, резким же­стом руки отталкивая что-то прочь Старый негр, утвердительно кивнув толовой, говорит овонм по-англий­себя, кричит с гордостью: Для нас нет еврея, негра, ту­ка, китайца: рабочие всей земли - братья! ски: - Для ему - нет цветных, это правда!

юм

все-таки скажу - учитесь! жно, бесконечно важно, чтобы люди II Демьян Иванович! Книги там будут высланы из Пе­тербурга. Ючень рекомендую вам вни­мательно прочитать историю Ключев­ского и книту Бельше «Любовь к радост-риродеорошоехорошо пгив, что вам нужно погодить пи­сать, а сначала поучиться. Поучи­тесь-ка, это - необходимейшее де­ло.

ем

ставьте, что вам дан кусок хорошей стали и сказано: «Семенов, опили и отшлифуй кус». А инструментов у вас нет, - что сделаете вы голыми руками? Язык - инструмент, необходимо знать его, хорошо им вла­деть. Понятно это? Если вы позволите, я оставил бы ваши стихи у себя на время. Соби­раюсь написать статью о самоучках­писателях, - им нет числа у нас, стихи ваши мне были бы нужны для ссылок, для цитат. Читайте, думайте, относитесь к лю… дям внимательней, мягче, не думай­те о себе, что вы исключительный человек, - и все пойдет хорошю. Желаю вам успеха, бодрости ду­шевной, здоровья. A. ПЕШКОВ.

навливается около живого маяка, под­На паперти, - на цоколе между нимая голову вверх; рыжий парень, наклоняясь к ним, широко размахи­вает рукою, как бы показывая дорогу, и точно удары набатного колокола звучат его вошросы: - Довольны ли вы вашей жизнью? Такова ли она должна быть, люди? Разве вы рабы и не хотите лучше­го? Толпа растет, молчит, но иногда и с каждой минутой все чаще, гром­че - раздаются из нее одобритель­ные крики: - Очень хорошо, парень! Вэри уэлл, бойс! Олл-райт! - Все, что ценно и прекрасно на земле, создается вашим трудом, поль­зуетесь ли вы всем, что ценно и пре­красно? Полицейский, прислонясь широкой спиной к чугунному столбу фонаря, сам тоже из чугуна отлит; он равно­душно жует табак, у него мертвые маленькие глаза с белыми ресницами и лиловые щеки алкоголика. Иногда он поднимает желтые брови кверху и тоже бормочет: - Очень хорошю! Олл-райт… Крики одобрения черной толгы все сильнее, а над ними свободно плава­ет мощный голос оратора, летают сло­ва, окрыленные верою, и сам он как будто летит над людьми, красная, огненная птица - предвестница но­вой жизни… * Станция подземной дороти, в обе стороны тянется узкий, длинный тон­нель, выложенный белой кафлей, весь в ярких пятнах реклам. Точно бусы ожерелья, горят, убегая вдаль, жемчужные огни электрических ламп. Стены покрыты жирным блеском, как будто смазаны салом; на черной по­лосе земли сверкают нити рельс, убе­гая направо и налево; огонь дрожит, кажется, что полосы металла расплав­лены и текут. Сверху проникает неутомимый гул надземной жизни, - сиягченный от­звук великого труда все побеждаю­щих людей, Здесь, под землею, звук этот подобен торжественному пению органа, он заставляет думать, что наверху люди уже устроили жизшь светлую, радостную и ныне славо­словят великую силу разума и воли. Из далей тоннеля, то справа, то слева, почти ежеминутно вылетают поезда, - мчатся огненные эмеи - и, наполнив белую трубу железным грохотом, воем, они исчезают в ней. Все вокруг дрожит в страшном на­пряжении; думается, что вся земля многоярусно прободена такими-же светлыми ходами, по всем направле­ниям проникают в нее со сказочной быстротою эти гремучие, сверлящие змеи, созданные человеческим умом из железа, движимые таинотвенной силой, порабощенной волею челове ка. Подлетит к станции сверкающая цепь вагонов, остановится, вздрогнет, выкинет на перрон десяток весело возбужденных людей, проглотит на место  их друтой десяток, и снова ме­таллическое тело мчится вдоль тон­неля в огне и грохоте, шумно дышит запахом масла и гари, исчезает, как бы торопясь прооверлить землю еще глубже, еще больше. Нервозная дрожь вагонов и земли, безумная быстрота движения так странно не соответствует спокойст­вию людей, ожидающих овоих мет­ро. Эти люди с первого взгляда одно­образные, одинаково потертые, поно­шенные, невольно удивляют опасной торопливостью, с которой они едва прижались трое лю­двух колоин дей: старый, седоусый продавец га­зет, с широким, бритым подбородком двое чистильщиков улиц: один - маленький, коренастый, с разрублен­ным от уха к носу лицом, другой - сутулый, изогнувшийся вопроситель­ным знаком. Над его головою, в кожаной фу­ражке, - бронзовый окислившийся консоль, скупо горит маленькая лам­пючка, бледный свет ее падает на раз­вернутый лист газеты в руках смугло­го; он вполголоса, внятно и торже­ственно -- как священное писание, читает что-то, а из-за плеч его на лист смотрит жадно газетчик, тихо восклицая: - Прекрасно! О, это прекрасно! И коренастый, утвердительно качая гловой в такт голосу чтеца, тоже юворит уверенно: - Это - правда!… * Со дна глубокой улицы Нью-Иорка, сквозь пыль и копоть, неподвиж­ною пеленою висящею в жарком воз­духе, небо кажется сизым и мутным, вак вода болота. Окоро полдень, но солнце спрята­но где-то за крышами десятиэтаж­ных домов, их однообразно гладкие, грявные стены - в тени, эта тень - душна и не дает прохлады. Кое-где через крыши, в окна верхних этажей, знойно смотрит солнце, не доститая разноцветных вывесок: все стены ис­пещрены их пестрыми заплатами, это делает дома похожими на нищих. Улица до крыш налита тецлом, лишким воздухом, все окна открыты ни в одном нет ни цветка, ни вет­ки зелени, ни яркого пятна; из окон смотрит темное; все вакоптело в дыму, густо напудрено пылью, и отовсюду текут вниз на черную, сорную мосто­вую запахи машинного масла, клея, кожи, пота. Вместе с запахами на улицу из окон непрерывно течет тлухой тул работы: тарахтят машины, свистят, строгая дерево, столярные станки, всхлипыва­ет пила, барабанят палки, выбивая волосы из меха. Улица кажется оточной канавой; медленно льется по ней, куда-то в мутную пустоту дали, широкий, гу­отой, как нефть, поток шума и запа­хов, а в нем плывут обломками разрушенной жизни, избитые грузо­вые моторы, серые, как весенние жъдины, черные телеги утля и еще каких-то товаров, все угловатое, прямолинейное, тяжелое. Неутомимый шум работы звучит победоносно, а фантазия, возбужденная им, создает странные уподобления: гладкие сте­ны многоэтажных домов напоминают неприступные замки средневековья, ждешь,  что вот сейчас, в улице поя­вятся рыцари, закованные в железо, они что-то разрушили, ограбили и опокойно увозят из города краденое, уводят пленников. Люди, пленники труда, почти не­наметны, среди возов,  автобусов и толстых лошадей, тяжелых, как сло­ны, потные и грязные фигурки дву­ногих слишком ничтожны в сравне­ли с массами домов, товаров и со всем, что, окружая их, тяжко и мед­нно катится по дну улицы. Люди очень мелки и, когда видишь их ра­стерянными в улице, невольно ду­мается, что едва ли сумеют они пре­одолеть эту прямолинейную, угнетаю­щую жизнь в ядовитой духоте, в гря­зи и колоти. Вдруг, незаметно откуда, под окном а фонарей встал большой парень красной

далы

В стихах, присланных вами, мно­наши…стихах приспанных вамии ний, язык русский вы знаете не важно, красоту и силу ето чувству­ете слабо, а это надо знать, надо чувствовать, иначе ничего путного не напишете. Ваши чуества, ваши впечатления могут быть очень ценны, интересны, но надо уметь их обработать. Пред-



к писателям и рабкорам Письма М. Горького

Эшистолярное наследие А. М. Горь­кого огромно. В течение десятилетий писатель вел оживленную переписку с крупнейшими иностранными и рус­скими прозаиками и поэтами, с рабо­чими, крестьянами, учителями, начи­нающими литератогами и т. д. Для каждого из них А. М. Горький нахо­дил слова привета и ласки, ни одно­му не отказывал в нужном совете и помощи, С предельной ясностью от­ражены в письмах великого писателя мечты о светлом будущем, его безгра­ничная преданность созидающему это будущее народу, его многообразная и плодотворная деятельность на пользу родной земли и современных хозяев ee трудящихся масс. К сожалению, до сих пор письма А. М. Горького не только не изуче­ны, но даже полностью не собраны. Многне из них еще совсем не появи­лись в печати, многие опубликованы в различных краевых и областных газетах и жугналах и неизвестны ши­рокому кругу советских читателей. одно-Наши литературные издательства до сих пор не заинтересовались эпи­столярным богатством великого про­летарского классика: ни одного сбор­ника горьковских писем ни Гослит­издат, ни «Советский писагель» не из­дали. И здесь необхюдимо отметить инициативу (пока не подхваченную издательствами) редакции «Библиоте­ки «Огонька», выпустиешей недавне сборничек писем А. М. Горькогок писателям и рабкорам. Редакция ограничилась одной книжкой, в бли­жайшем времени она выпускает еще два сборника. Сборники эти не велики по об е­му - печатных листа в обоих. В них собрано 43 опубликованных, но малоизвестных письма Горького. В числе адресатов - Л. Толстой, Ро­мән Роллан, Бернард Шоу, В. Коро­ленко, В. Врюсов, Д. Мамин-Сибиряк, начипающие писатели, литкружковы, рабкоры, селькоры. О чем пишет им Горький? Обо всем. Достаточно беглого про­смотра книг, чтобы убедиться, как широки и многообразны были инте­ресы этого великана современной ли­тературы. Ето волновала и первая по­весть литкружковца, и рабселькоров­ское движение, и организованный в далекой Сибири литературный нал. Не было, кажется, дела, собы­тия, мимо котогого он прошел бы равнодушно, которое не заставило бы его написать теплое тогарищеское или гневное, протестующее письмо.

В 1912 г. с Капри он пишет гру­зинскому литератору Н. Канделаки: «…Мы живем в момент, когда духов­ное «собирание Руси» должно быть немедля начато в противовес злым силам, разрушающим его и грозящим совершенно разрушить. Говоря о «со­бирании Руси», я, конечно, не под­разумеваю под этим необходимость упрочить гегемонию культуры того или иного племени, но имею в виду лишь необходимость тесногосоюза племен, входящих в состав разнород­ной нашей «империи», - необходи­мость союза, основанного на взаим­ном понимании духа племен, истори­ческой работой, совершенной и совер­шаемой ими, союза, основанного на уважении к их законным требовани­ям свободы самоопределения. Силен только союз свободных, как вы зна­ете». Не уставая беседует Горький в сво­их письмах с начинающими писате­лями. Дает советы, одобряет, указы­вает на ошибки. «Многие из вас любят «мораль пу­щать», - пишет он рабкорам «Прав­ды». - Это занятие не очень полез… ное. Лучше бейте смехом. А суровое слого должно звучать кратко, как удар». В письме к журналисту Б. Поле­вому, приславшему рукопись, писа­тель подвергает обстоятельному раз­бору каждую неудачную фразу: не«Лампочки точно желтые глаза со­баки», - этот образ повторяется у вас дважды - на тринадцатой и ше­стнадцатой страницах. «Тускло цедят желтый грязный воздух». Цедят все­гда сквозь что-нибудь и медленно или быстро, а «тускло» цедить - это ни­кто не поймет. И как могут лампоч­ки цедить, т. е. пропускать сквозь себя воздух? Затем: если вы сказали «лампочки желтые», этим вы уже ска­зали, что и свет желтый, не нужно повторять одно и то же слово на близком расстоянии, скучно это». И далее: «Все это -- не пустяки, не ме­лочки, а техника. Так же, как то­карь по дереву или металлу, литера­тор должен хорошо знать свой мате­риал - язык, слово, иначе он будет не в силах сизобразить» овой опыт, свои чувства, мысли, не сумеет соз­дать картин, характеров и т. п.». жур-«Письма Горького к рабкорами писателям» собраны и прокомменти­рованы Г. Смольяниновым. Предисло­вия написаны Еф. Зозулей. 

О Фениморе Купере Максим Горький идбал, воплощенный нами же в ней, , уже не удовлетворяет нас, - мы имеем, - создали в воображении … иной, лучший. Поэтому я говорю: безразлично, существовал ли Ната­ниель Бумпо на земле Америки как живой человек плоти и крови, важно, что о нем написано пять книг, в которых он живет, как воплощение лучших свойств человеческого   духа. «Зверобой» в первой книге, «Сле­допыт» или «Разведчик» во второй, верный друг индейскоговождя «По­следнего» из племени могикан в третьей, «Кожаный Чулок» в четвер­той, наконец, в пятой книге - пони дряхлый телом бродята траппер - Натти Бумпо всюду воз­бужает симпатии читателя честной простотой своей мысли и мужеством деяний своих. Такова - часто - судьба многих огих пионеров - разведчиков, - людей, которые нзучая жизн заходят глу­боко дальше своих современников, И с этой точки зрения безграмотный Бумпо является почти аллегориче­ской фигурой, становясь в ряды тех истинных друзей человечества, чьи вте-страдания и подвиги так богато укра­шают нашу жизнь. Исследователь лесов и степей «Но­ного Света», он проложил в них пу­ти для людей, которые потом осудили его, как преступника за то, что он нарушил их корыстные законы, не­понлтные его чувству свободы. Он всю жизнь, бессознательно, служил великому делу географического рас­пространения материальной культу­ры в стране диких людей и - ока­зался неспособным жить в условиях этой культуры, тропинки для кото­рой он впервые открыл. че-Воспитательное значение книг Ку­пера - несомненно. Они, на протя­жении почти ста лет, были любимым чтением юношества всех стран и, чи­тая воспоминания, например, русских революционеров, мы нередко встре­тим указания, что книги Купера слу­жили для них хорошим воспитателем  чувства чести, мужества, стремления к деянию.

и«Зверобой», «Следопыт», «Послед­ний из могикан», «Кожаный чулок» и «Прерия», - эти пять книг спра­ведливо считаются лучшими произ­ведениями ума и сердца Фенимора Купера. Написанные почти сто лет тому назад, они вызывали всеобщее восхищение Америки и Европы, ими зачитывался наш знаменитый критик Виссарион Белинский и восхищались многие из крупных русоких людей первой половины XIX столетия. Романы Купера и до сего дня не потеряли интереса правдивых и кра­сиво сделанных картин к истории за­селения Северо-Американских шта­тов, - история, которая поучительно рассказывает нам о том, как әнергич­тет ные люди в течение полутораста лет организовали мощное государство стране дремучих лесов, пустынных степей, среди кочевых племен индей­цев. Все пять книг связаны между со­бою личностью вольного охотника На­таниеля Бумпо. Начиная с романа «Зверобой», перед читателем живет и действует странный человек, безграмотный, полудикарь, но обла­дающий в совершенстве лучшими ка­чествами истинно культурного чело­века: безукоризненной честностью в отношении к людям, ничем несокру­шимой любовью к ним и постоянным органическим стремлением помочь ближнему, облегчить его жизнь, не щадя своих сил. предисловии к своим книгам Ку­пер не однажды указывал, что Натти Бумпо -- живое лицо, человек дейст­ввительно существовавший, - но для прыт-лелитобсзразлично,оо ния и вещи воображаемые, - иде­отьныевоспитывают истинно ловеческое в человеке с успехом не меньше, чем явления и вещи реаль­ные. Жизнь идет к совершенству, руководлсь идеалом, - тем, что еще не существует, но мыслится, вообра­жается возможным к осуществлению. Действительность всегда есть во­площение идеала и, отрицая, изменяя ее, - мы делаем это потому, что



фуфайке, о какими-то же­кивают из поеада,