литературная

газета

№

72

(635)

5

рЫЦАРЬ ЧЕЛОвЕЧности К 15-летию со дня смерти В. Г. Короленко сти глубоко переживали эту траге­дию, пытались преодолеть ее, мечта­ли встать над схваткой и оказа­лись в самой гуще ее. Преодолев свои пацифистские заблуждения, они ста­ли борцами за новое человечество. Короленко не успел в сущности по­настоящему пережить всю остроту столкновения правды социалистиче­ской революции с обманчивой прае­дой своей гуманистической пропове­ди. Он не дожил до времени, ногда его родина поднялась на высоты го­циализма и зажгла над миром све­точ подлинного, глубочайшего, окры­ляющего человечество пролетарского гуманизма. Можно допустить: если бы Коро­ленко был жив, он возможно пережил бы еще много сомнений и колебаний, вытекающих из его пацифистокого гуманизма. Но пройдя и пережив труднейшие перевалы истории, Коро­ленко - певец человечности -- запел бы с новой вдохновенной силой. Живи он сегодня, его жизнерадост­ный голос прозвучал бы с кремлев­ской трибуны в песне миллионов, встретившей сталинскую Конститу­цию. Потому что Короленко боролся за человека, освобожденного нашим об­щественным строем. Он проповедывал человечность, право человека на ра­достную и счастливую жизнь, и эту его мечту осуществил социализм. Короденко человек с неподкупной совестью, с чуткой душой, внима­тельно вглядывавшийся в жизнь, остается жизым, он живет в нашей памити как друт человечества. вами Сократа в рассказе «Тени» Ко­роленко сказал по существу о самом себе: да, я не зодчий, я не создатель но­вого храма, не мне было суждено на староместе поднять от земли к не­бу величавое здание грядущей веры. Я - мусорщик, заначканный пылью разрушения. Но, Кронид, совесть го­ворит мне, что и работа мусорщика нужна для будущего храма. Когда на расчищенном месте стройно и чаво воздвигнется чудное здание и в нем воцарится живое божество но­вой веры, я, скромный мусорщик, приду к нему и скажу: вот я, без устали ползавший во прахе отрица­ния. Окруженному туманом и пылью, мнекогда было поднять тлаза от земли, в моем уме лишь слабо рисо­валась мечта будущего создания. От­ринешь ли ты меня, праведный, ис-

Г. Лахути Неумный вояка  Андрэ Жид в своей скороспелой кните на все лады оклеветал Совет­скую страну, советских людей, со­ветскую литературу Наших писате­дей он обвинил в бездарности, ту­пости, трусости. сЧеловек, обличающий других в по­добных пороках, должен, повидимому, сам обладать храбростью, граждан­ским мужеством, художественной прозорливостью, иначе его обличения прозвучат смехотворно. Невольно на­прашивается параллель между пове­деннем Андрэ Жида у нас на роди­не и поведением советских писате­лей на родине Андрэ Жида. уговоры,Советские писатели ехали во Фран­цию нев качестве гостей. Они ехали об-бороться протие фашистского варвар­ства. В здании, со всех сторон окру­женном полицией, где заседал Кон­гресс защиты культуры, на рабочих и студенческих собраниях, перед ли­цом многочисленных провокаций бе­логвардейцев и троцкистов, советские писатели прямо и мужественно, чест­но и последовательно защищали свои идейные позиции, не заботясь о том. всем ли онравятся, не сму­щаясь тем, что родина далеко, а кругом - мир чуждый, мир капита­листичеокий. онАндрә Жид не забыл, конечно, вы­ступлений тт. Тихонова, Микитенко, Вс. Иванова, Киршона и других со­ветских писателей. Бурей аплоди­сментов, тысячами поднятых кулаков голосовали французские трудящиеся за их идеи. И такова была великая спла этого воодушевления, что сам Андрэ Жид вынужден был поднять жулак вслед за массой и провозгла­сить: «Мы верим Советской стране, мы любим Советскую страну». Так принимали пролетарии, сооте­чественники Андрэ Жида, выступле­ния «тупых и бездарных» советских писателей. Так вели себя в капита­листических враждебных государствах «трусливые» советские писатели. А как вел себя «храбрый» Андрэ лид в дружественном й гостеприимном Советском Союзе?Льстил, зантрывал, умилялся, пока был здесь. Клевещет, осуждает, проклинает, вернувшись на родину. Так обыватель, отправив­шись в гости, рассыпается перед хо­вяпном в приторных любезностях, а вернувшись домой, злобно и за­вистливо сплетничает о тех, чьим го­степриимством он только что поль­зовался. Андрэ Жид помнит, вероятно, свои слова: «В вашей стране я снова чув­ствую себя юношей, Я обычно вы­хожу на фотоснимках стариком, а здесь у меня на всех снимках моло­дое лицо, Я прошу вас вопоминать меня таким, каким я вытлядел у вас». Но вот Андрэ Жид вернулоя во Францию. Как злобно, по-стари­ковски брюзжит он теперь на Сове­ты, чудесную молодость мира, на единственную страну, вливающую бодрость в сердца стариков. вЛогика фактов неумолима. Если Андрэ Жид говорит правду теперь, то он был трусом, когда все хвалил

политической лирике на вечеРЕ в Доме пЕчати взгляд, искать причину созлавшегося положения, и правильно говорили об этом на вечере тт. О. Брик, Мих, Пу­стынин, А. Тарасенков и др. Слиш­ком узко, слишком примитивно трак­туют многие поэты сущность поли­тической лирики. Они думают, что от них требуют рифмованных статей моральюрассуждениями и пр., а от них требуют поэтичесного выражения любой темы, за которую они берутся Им говорят: История мировой литературы пока­зывает нам, как часто поэты (Байрон, Гейне, Гюго) умели факты политики делать фактами подпинной и поны­не не тускнеющей поэзип, А в чем была сила Манковского? Именно в том, что все его стихи, о чем бы они ни говорили, шна одного источ­ника, от одного чувства, которое никогда не дробил применительно к «большим» и «маленьким» заданиям. А у нас бывает так, что поэты с име­нем сознательно пишут средние сти­хи для газет, не всегда попадающих вполо зрения товарищей по перу, и о включении этих стихов в свои сбор­ники даже не помышляют. - Если у тебя нет личного ощу­щения темы, предлагаемой тебе ра­ботниками редакции по телефону, ес­ли она не вызывает в тебе искренне­го ответного движения, - не пиши, не поддавайся ни на какие или же ты создашь ремесленническое произведение. Все будет внешне стоять благополучно, строки будут притналы одна к другой, рифма оцен-ладко причесаны, но глаз читателя скользнет по строкам, а память, чув­ство их не удержит. Есть у нас группа поэтов,-пока, к сожалению, небольшая, - в твор­лпрические и полити­ческие мотивы представляют органи­чеокое целое и волнуют искренно­стью и поэтической полнотой своего Это Сулейман Стальский, Гасем Лахути и Джамбул, У этих замечательных художников есть чему поучиться нашим поэтам, их стихи дают достаточный материал для раз­мышлений о возможностях нашей политической лирики, для более углубленной постановки проблемы. Но, как это ни странно, этот мате­риал никотда еще не привлекался всерьез к нашим дискуссиям о поли­тической лирике. Я. РОЩИН



Короленко вошел в литературу глухую пору безвременья. Уже ушли Достоевский, Тургенев, умирал Сал­тыков-Щедрин, мозгом Гаршина овла­девало безумие. В стороне величавой горой высился могучий талант Льва Толстого. Художественный гений Тол­стого волновал страну, но проповедь 2. сть Ан. 300 ет. at­ры ро. ки двое точ. ены за­его не могла найти отклика. Фелье­тонист Чехонте собирал силы, что­бы в сумерках России прозвучать скорбной иронией Чехова. Еще не было Горького, буревестник револю­ции еще не еещал бури. Литерату­ра мельчала, на смену Глебу Ус­пенскому и сентиментальному народ­ничеству Златовратского выполаали безличные Чириков и Муйжель, ог­раниченные писатели с маленькими идейками, вроде Потапенко. Никто не вносил в жизнь страны великой, оп­лодотворяющей идеи: народничество разлагалось, расползалось по зем­ским собраниям лужицами либера­лизма, марксизм прорывался в стра­ну дальними зарницами. Ленин еще не вышел в рабочие кварталы Петер­бурга. В это глухое безвременье ворвался толос Короленко, исключенного из университета, отказавщегося от при­еяги царю, дважды ссыльного, «са­пожника и живописца». Голос был крепкий, жизнерадостный, жизнеут­верждающий. Он принес тургенев­скую сочность и музыку родной речи, он смутно волновал переживаниями людей, до того неизвестных литера­туре, «Сон Макара» пришел, как от­крытие новой вемли, «Лес шумит» ворвался в литературу свежим ветром. После нудных, слезливых, лживых нудушкиных речей о «меньшем бра­те» Короленко по-новому заговорил о человеке, о человеческой личности, дестоинстве человека, заговорил, как стойкий оптимист, как певец че­ловечности. Во мраке он видел: «а все-таки… все-таки впереди огни». Новые люди вставали со страниц Короленко. Эти люди разрушали тра­изнные представления народниче­ства о народе, они обязывали про­грессивную интеллигенцию как-то ме­нять свои взгляды и убеждения, став­шие заскорузлыми, трухлявыми, бес­форменными: «Мужика, единого и не­ираздельного, просто мужика нет: есть Федоры, Иваны, бедняюи, богачи, нищие и кулаки, добродетельные, по­рочные, заботливые и пьяницы, жи­вущие на полном наделе и ники, с наделами в один лапоть, хо­зяева и работники… В том-то и дело, что нам народ кажется весь на одно лицо, и по первому мужику мы дим о всех мужиках». сто­апи­рид. дет­най­гсты дат, зни­ре нии эт ной Эти слова отнюдь не означали при­зыва увидеть классовое расслоение крестьянства, классовую борьбу, как может кто-нибудь вульгарно понять приведенную цитату. Нет, для Ко­роленко народ диференцирован лишь настолько, чтобы можно было уви­деть в массе людей отдельного чело­века с его страданиями и мечтания­ми, с его муками и радостью. Он по­дымает голос в защиту радости, пра­ва человека на радостную жизнь, К бессмертному крылатому слову Фурье «человек рожден для счастья», он цо­бавляет свой чудесный образ «как птица для полета». Это утверждение тии тось деле окле отоя для ры, THS стся Мы не, тера­тап во прав человека становится символом его веры, содержанием его жизни. Короленко оказывается во главе той интеллигенции, которая отстал­вала для себя «право первородства» и мечтала выйти из своего межеумоч­ного, двуличного социального бытия в авантард исторического процесса. Он становится художественным выра­зителем и публицистическим борцом идей так называвшейся «прогрессив­ной интеллигенции», исчерпываю­щую характеристику которой дал Герцен: «Там, где открывалась возможность обращать, проповедывать, там мы бы­ЛИТЕРАТУРНОЕ 26 декабря исполняется три год со дня смерти Анатолия Васильеви­яча Луначарского, одного из передо­вых борцов за социалистическую культуру, одното из лучших пред­ставителей этой культуры. Значение его литературного насле­дия за это время нисколько не сни­килось. Наоборот, те шати, которые сделала за эти годы наша критика, наша литературная теория в разра­ботке марксизма, позволяют нам сей­час по-новому понять и оценить ра­боту этого талантливейшего человека, позволяют понять многое в этой ра­боте, чего мы ральше не видели. тСмерть Анатолия Васильевича не прекратила его живого участия в развитии советской литературы. зод в сп стоп бодь­Книти его играют сейчас огромную оль в освоении классического на­следства, без которого невозможно дальнейшее движение вперед. Из го­на в год издаются сочинения клас­сиков с его вступительными статья-и в которых с необыкновенной яс­даемтью даны отправные точки ис­следования их. Пе о посмертные статьи составля ютогромный вклад в подлинно-марк­систское изучение Шекспира, Гейне современных западноевропейских писателей. Эти посмертные статьи, в особен­ости блестящая глава из незакон­ностью. Они вызывают преклонение перед силой и ясностью ума, давше­го это подлинно творческое исследо­свободное от вуль­гарно-социологической путаницы, в течение ряда лет засорявшей работы подавляющего большинства наших критиков. Конечно и раньше было известно, что, несмотря на ряд принципиальных ошибок в своей эстетике, Луначар­ский дал в этой области много со­вершенно замечательных работ. Но наши литературоведы долгое время не хотели видеть того, насколь­опо-большевистски, насколько энер-ли ично и решительно преодолел А. В. последние остатки былого своего ув­бпия «неопозитивистской» эстети­он буржуазного философа Авена­са. А между тем, пересматривая заново литературное наследство Лу­рского, мы убеждаемся, что почти всех его работах, даже ранних и во всяком случае в тех, что были напдсаны после 1918 года, позити­нетокие ошибки представляют со­бой нашменее характерную часть. Интересно, что страницы, на которых мы видим явные следы влияний со­циологических школ, всетда вступают резкое противоречие о основным на­основной тенденцией,

Было бы неправильно отрицать ту очевидную истину, что после омерти B. Маяковского на фронте политиче­ской лирики образовался прорыв. Удачи в этом направлении яв­ляются явно недостаточными, Стихи, рожденные крупнейшими событиями наших дней, очень часто не входят ирочным достоянием в арсенал совет­ской политической лирики. Ненормальность, неестественность этого положения начинает всеми ощущаться. Вот почему в последнее время поэтическая общественность все чаще возвращается к этой теме, Поднят был широкий круг вопросов, овязанных с проблемой политической лирики, и на вечере, организованном на-днях Домем печати. В докдаде H. Асеева, очень страстном и поле­мическом по топу, было дано, в об­щем, верное определение творческого пути Маяковского, правильная ка тех литературных «чистоплюев», которые презрительно фыркают на «газетную» поэзию, утверждая в ка­честве, вдеала лирику манлельшта­мовского толка. Но мы не можем пройти мимо од­ного неправильного аргумента к ко­торому Асеев в последнее время очень часто прибегает для того, что­бы об лешить причину оскудення со­временной политической лирики. Асе­ев усматривает эту причину, глав­ным образом, в дискредитации по­литической тематики, в равнодушном и даже отрицательном отношении к ней со стороны многих редакторов. Сло-Нет ли сильного этих упреках по адресу редакторов? периферийнойкоторых Кто не знает, что газеты с большой готовностью представляют свон стра­ницы для поэтических откликов на актуальные события? Ведь сей­час и в столичной и прессе появляется, пожалуй, гораздо больше стихов, чем когда бы то ни было Следовательно, поэты не име­соиижаловатьоаоовыражения. прием в редакциях газет.

и всем восторгался в СССЕсли он говорил правду тогда, то он трус те­перь, когда обливает СССР грязью на радость всей троцкистской, фашист­ской своре. - Каждый художник, - поучает нас Андрэ Жид, - должен быть в оппозиции к власти и вождям. По этому поводу не могу не вспом­нить о таком случае. В Иране вождь одного племени погиб на войне, а его лошадь досталась врагу, что счи­талось величайшим позором для пле­мени. Сын вождя поклялся пронзить мечом первого человека, которого уви­дит на отцовской лошади. Однажды ночью родной брат убитого вождя прокрался в лагерь врага, нашел по­шадь и, проявив чудеса храбрости, прорвался на ней сквозь самую гущу врагов. Торжествуя,примчался он домой, но племянник.увидяего, вскричал: «Все равно, я должен сдер­жать клятву» и пронзил родного дя­дю мечом. Андрэ Жид в данном случае весь­ма напоминает этого фанатичного и не очень умного вояку. Да, величай­шие художники всех веков были в оппозиции к власти, к той власти, которая была орудием угнетения че­ловека. По отношению к такой власти мы были, есть и будем в оппозиции до тех пор, пока она не будет уни­чтожена во всем мире. Но наша власть, власть рабоче-крестьянская это орудие освобождения человека, она ведет его к той свободной и счастливой жизни, за которую боро­лись лучшие умы человечества. Быть в оппозиции к нашей власти - это значит не быть в оппозиции к той, эксплоататорской, паразитической власти, значит быть покорнейшими слугами той власти Мы не жем доставить это удовольствие Андрэ Жиду и его вдохновителям. Да, мы всей душой преданы нашей власти, нашей партии, нашему вождю и говорим об этом с горлостью. Генеральная линия, которая так не правится Андрэ Жиду, это та линня, которая привела нас к великим по­бедам, к великому счастью, запеча­тленному в строках сталинокой ституции. Вот почему мы свято обе­регаем ее чистоту. Может ли быть что-нибудь проще этого? Я голоден, я стремлюсь к хлебу. Все, что прибли­жает меня к этому хлебу, я прини­маю, защищаю, люблю. Все, что ме­шает мне приблизиться к этому хле­бу, я отвертаю, отталкиваю, ненави­жу. Что означала бы для нас тер­пимость по отношению к противни­кам генеральной линии партии? Представим себе армию, в которую пробрались бы разведчики из враже­ского лагеря и стали бы говорить: «Ваша тактика плоха, перемените ее, делайте вот так и вот этак». Хо­роши были бы бойцы, которые ста­ли бы слушать таких советчиков и позволили бы им разгуливать на сво­боде. Хотелось бы еще спросить Андрэ Жида: где усмотрел он у нас этих людей, которые мечтают о возможно­сти беспрепятственно бороться против генеральной линии партии? Говорят, на ловца и зверь бежит. Надо было быть очень страстным ловцом, чтобы среди миллионов трудящихся, без­заветно преданных социализму, раз­глядеть только кучку еще невы­ловленных пресмыкающихся, окра­шенных в защитные цвета и испод­тишка плюющих ядовитой слюной на нашу прекрасную жизнь. Что эта за люди? Уж не от них ли Андрэ Жид научился своей тактике, которую мы называем тактикой лицемерия и дву­рушничества? Советский народ честен, прям и не­подкупен. Он презирает трусость к клеймит предательство, от кото бы они ни исходили.

ли со всем сердцем и помышлением, неотступно, безотвязно, не щадя ни времени, ни труда, ни кокетства да­же. Что мы, собственно, проповедыва­ли, трудно сказать. Идеи были смут­ны: мы проповедывали французскую революцию, потом проповедывали сен­симонизм и ту же революцию; мы проповедывали конституцию и рес­публику, чтение политических книг и сосредоточение сил в одном обще­стве. Но пуще всего проповедывади ненависть ко всякому насилию, ко всякому произволу». ками, рассказами. дарствен-ороденко утверждал: «художни зеркало, но зеркало живое», и по­этому его рассказы и очерки, его не­забываемая «История моего современ-лики су-ика полны ишущей мысли, тончай­вянущей прелести правды. Он силен правдой, которую носил в себе как кровь. Он имел силу глубоко про­никать в чесовеческую психологию, входить в темноту, оставаясь лым, лучащимся человеком. Еще ни­кто в мировой литературе не сумел с такой проникновенной чистотой и тлубиной рассказать о родах, как расоказал Короленко. («Ночью»). Там, где какой-нибудь Пильняк чавкает и харкает, смакует физиологическиев подробности, там, где Джойс мощно топчется в топкой яме соб­ственных переживаний, Короленко чист, целомудрен и строг, как скаль­пель хирурга. Он уважает человека, жизнь. Умирая, Короленко Короленко выступает с книгой о го­лоде, защищает группу вотяков об­виненных попами и полицией в ри­туальных жертвоприношениях, он ос­парыгает толстовское непротивленст­во, обвиняет карателей, уличает по­промщиков, нерносотенцев, защищаст Бейлиса. Смело, мужественно,т­крытым забралом он воюет, как ры­парь права и правды, статьями, очер­он любит жадно хочет заглянуть в будущее, он верит в него, но все еще мечтает о счастье человечества, достигнутом без социальных катастроф, без тра­гических конфликтов. Короленко - это не только рус­ское явление. Разве не близким ему по духу был более юный Анри Бар­бюс до войны, до самой социалисти­ческой революции? Разве в пути Короленко нет общего с молодостью Ромэн Роллана? Он нес в своем твор­честве трагедию пацифистской интел­лигенции. Роллан, Барбюе и тысячи других лучших людей современно­

вели-Странно также, право, слышать по­стоянные нарекания на иритину: она, мол, отпутнула поэтов от поли­тической тематики. Доля правды в этом утверждении, быть может, есть, но все же не кажется ли т. Асееву. что если поэта так легко можно за­ставить уйти от какой-то темы, то, очевидно, эта тема для него ничего не составляет, очевидаго, он безраз­лично относится к ней? Вот здесь и следует, на наш  Издания В. Г. Короленко издательстве «Академия» печа­таются в настоящее гремя избранные и«Мир» в 1932-1933 г. «В дурном об­ществе» (1936 г. Ц. 1 р. 25 к. Тираж 10.000). Горьковское краевое издательство выпустило «Письма из тюрем и и ссы­пок» (1879-1885) под редакцией и с примечаниями H. B. Короленко и A. Л. Кривинской. (Ц. 4 р. 75 к. Ти­раж 10.000). p.B издательстве «Курская правда» в серии «Школьная библиотека клас­сиков» выпущены рассказы «Сон Ма­кара», «Огоньки» (1936 г. Тираж 10.000) и повесть «В дурном обще­(1936 г. Тираж 10.000). произведения В. Г. Короленко в од­ном томе со вступительной статьей и комментариями А. К. Котова. Содер­жание тома: «Слепой музыкант». «Сон Макара». «В дурном обществе». «Со­колинец». «Федор бесприютный». «Государевы ямщики». «Птицы небес­ные» и другие рассказы, Выход кни­ги намечен в феврале 1937 года. Ти­раж - 10.000. * том, как издавались произведе­ния Короленко до революции, пока­зывает следующая цифра: за 10 лет (1907 - 1916 гг.) дореволюционными

серии «Библиотека начинающегоВ читателя» вышел Сборник рассказов За последние два года - 1935 1836 у нас вышли следующие из­дания В. Г. Короленко: свет-Гослитиздат выпустил: Избранные сочинения в одном томе, под редак­цией, со вступительной статьей и комментариями H. R. Пиксанова, (Изданне торое, переработанное. 195 г. Д. 9 р. Тпраж 25.000). Избран­ные произведения (1935 г. Ц. к. Тираж 50.000). Содержание: беспо-«Тудная», «Сон Макара», «Сказание о Флоре, Агриппе и Менахеме, сыне Пегуды». «Река иггает». «Судный день». «Мтновение». «Дом № 13».стве» («Ат-Даван». «На затмении». «Мгно­вение») под редакцией и с примеча­ниями М. Клевенского. (Ц. 30 к. Ти­раж 200.000) и рассказ «Федор бес­приютный». (Ц. 25 к. Тираж 100.000). Отдельными изданиями вышли: «История моего современника» в двух томах под редакцией С. В. и Н. В. Короленко и А. Л. Кривинской. По­следний том выйдет в 1937 году. Из­бранные письма. Том третий - лп­тегатурная и редакторская работаО 1886--1920 гг. (1936 г. Ц. 5 р. Тираж 5.000). Первые два тома писем В. Г. Короленко выпущены издательством

издателями быо выпущено 75 книг писателя общим тиражом 409.900 эк­земпляров; из них две книги были изданы на национальных языках (ла­тышском и осетинском) в количестве 7 тысяч экземпляров. Издательствами Советского Союза за 19 лет выпущено 272 книги Ко­роленко тиражом 4.478.760 экземпля­ров. 67 названий из них (тиражом 562.610 экземпляров) вышло на язы­ках братских народов СССР.

 как писатель нздевается нед идеа­ствительность свой идеал, но вместе с тем, какую дань глубокого уваже­ния он отдает этим идеалистам. как можно разрепить этот во­прос об идеале и действительности? Он может разрешиться только те­перь. Только мы, коммунисты, на­ходимся в таком положении, когда самые высокие идеалы человечества становятся не донкихотством, а дей­ствительностью, когда они не вызы­вают горькой улыбюи, не считаются сумасбродством, а являются дейст­венным учением…» Это слияние идеала о действитель­ностью осуществляется исторически, когда выступил социалистический пролетариат. Но в XVI--XVII веках, - пишет Луначарский, - конечно, этой силы еще не было совсем, и Сер­вантес мог только мечтать о красоте и правде жизни. «Он чувствовал себя ближе к Дон­Кихоту, чем к его произаическому окружению, потому что у этого фан­таста было больше благородства подвигов». «Вот эти противоречия мното-Этот дают такую многоцветность, красочность, такую глубину прочзве­дению Сервантеса и делают Дон-Ки­хота вечной фигурой». Этот тонкий анализ художествен­ной ткани, это глубокое проникнове­пие мыслителя-марксиста в социаль­ны смысл веникого произведения, ни-Сервантесу равно враждебен и тер­погский двор,с его вельможными тулицами, и мир лавочников и трак­тирщиков. Кто же был өму близок? ту синтересов» трактирщиков и от­чарский сумел найти тайну великого обаяния этой вещи во все века и среди всех народов, именно в ее глу­бокой и подлинной народности. - Санчо-Пансо, - отвечает Анато­лий Васильевич. Он анализирует самДон-ского комизм человеческий образ.H. на свой «Мы чувствуем, что есть нечто об­щее между этим прозанческим, тол­стым Санчо и самим рыцарем, что недаром Санчо является его предан­ным сподвижником». «Здесь Сервантес как будто дает прогноз, он как бы говорит о щем. Сколько в этих людях, в этих презираемых всеми крестьянах, сколько в них настоящей, волотой доброты, подлинного, глубокого адра­вого смысла. Если бы им дать на­стоящее образование, дать возмож­ность выйти из тьмы, из их узо­сти, какие из них получились бы превосходные люди. Роман Сервантеса, как и воя­кое великое произведение, написан­ное в эпоху Возрождения, есть апел­ляция к будущему». АСЛЕДСТВо НАСЛЕД А. В. ЛУНАЧАРСКОГО E. Усиевич марксизма, внесенных целым роем вульгарных социологов, и почти не упоминая о том, что над вульгарнойА социологией возвышалось, мы таким образом невольно придаем слишком большое значение, отводим неправо­мерно значительную роль всевозмож­ным вульгаризаторам. Мы создаем при этом совершенно ложное впечат­ление, что кроме них до сих пор в советской критике никого не было. А они этим пользуются, выдавая себя за «ступень» в разгитии марксист­ского литературоведения. Между тем достаточно будет при­вести два-три примера из работ Лу­начарского, чтобы стало ясно, что марксистская критика, марксистская теория и история литературы разви­вались помимо и вопреки вуль­гарно-социологической воане. Вспомним, что писал A. В. «Дон-Кихоте» Сервантеса. В чем величие этого романа? спрашивал он: «Обыкновенно говорят так: Сервантес понял, что рыцарство умерто, нет больше почвы даи ры­царей, последний рыцарь должен быть смешным… По этому толкова­нию главное значение Сервантеса в том, что он похоронил феодализм. Такое толкование великого романа в значительной степени верно… Но в этом ли заключается величие ро­мана? Если так, то почему же Дон­…Дон-Кихот считает, что пужно защищать угнетенных, вносить пра­вду в мир. И вот онна своей то­щей кляче Россинанте, со своим кар­тонным панцырем, не имеющий какой власти, никакой силы, бро­сается в бой… В этом великая си­ла идеализма, сила громадной доб­роты, настоящего человеческого бла­городства. …Сервантес, который сам был бла­городным человеком, был Кихотом и считал, что настоящий человек должен отдать себя за бли­жнего, был лучшим представителем тоддашней буржуазии в ее протесте и в ее стремлении вырваться из ког­тей неправды, - и этот представи­тель вольной, неопределившейся еще буржуазии преклоняется перед ста­рым идеалом. Он рад бы, чтобы мир был таков, каким хочет его видеть Дон-Кихот. К сожалению, он не та­ков. Сочувствует ли Сервантес трак­тирщику, лавочнику? Ничуть не бы­вало. Вы сразу видите, что реаль­ный мир для него пошл, полон не­правды, полон насилий… Однако мир силенa Дон-Кихот слаб. Вот это и делает его комичным. со-…В Дон-Кихоте изображено столк­новение высокого идеализма и буд­ничной действительности. Мы видим,  

вить вред, который они успели при­чинить. Перед нами стоит задача изучения наследства Луначарского и пропаган­ды его положительной части. Это не­отложная работа, которая поможет нам в освоении классического наслед­ства, в изживании многих предрас­судков меньшегиетствующей социо­логии, бытующих еще в некоторых кругах нашей критики. В овязи с этим в первую очередь должен быть поставлен вопрос о тща­тельном издании его произведений, которые, если не считать предисло­вий к сочинениям класоиков, в сущ­ности почти не издаются. Не к чести наших издательств на­до сказать, что произведения лучше­го советского критика являются сей­чае сплошь и рядом библиографиче­ской редкостью. Но и то, что печатается (главным образом предисловия) издается край­не небрежно, с произвольными, совер­шенно ненужными купюрами, с ре­дакторскими «поправками», которые делаются на основании собственных взглядов того или иного редактора, маркспам которого, за отсутствием пе­натных работ, приходится принимать на веру. Вывают необ яснимые ошибки и в выбоге печатаемого матернала. К де­шевому изданию «Фауста» Гете да­ны, вместо предисловия, две статьи A. Луначарского. Одна из них - ато на торжественном заседании памяти писанная в 1909 г., проникнута в философскими взглядами, свойствен­ными Луначарскому в тот период. Ко­нечно, ее можно и должно печатать в собрании сочинений Луначарского. Но мы не сомневаемся, что сам ав­тор не рекомендовал бы ее неподго­товленному читателю. Издание сочинений А. Луначарско­го совершенно необходимо упорядо­чить, поручив это ответственное де­ло достаточно компетентным людям. Надо приступить, наконец, и к под­готовке собрания его сочинений, обес­печив хорошую проверку текстов и квалифицированные комментарин. Потребность в этом деле давно на­згела, Литературное наследиеЛуначар­ского надо тщательнейшим образом изучать, и мы летко убедимся, какая огромная часть этого наследия име­ет живой, злободневный характер, как много он уже раньше знал и проду­мал, до чего мы сейчас доходим, кос­станавливая в борьбе с искажениями и вульгаризацией подлинный марк­систский подкод к искусству.Зна­комство с произведениями Луначар­ского воспитывает вкус кхорошей литературе, учит любить великие про­явления благородкого духа человей. ности и гуманнзма, учит подхолить внимательно и с уважением.

сущность которой почти во всех ста­тьях марксистская, большевистски за­остренная. Исключение в этом отно­шении представляют лишь статьи 1908 1909 гг., посвященные «програм­мному» формулированию богострои­тельских, a позднее - махистских эстетических воззрений. Сосредоточивая все свое внимание лишь на «проработке» ошибок и заблуждений великого ума, наша критика лишала себя огромного бо­гатства, проходила мимо блестящих мыслей и указаний, с щедростью подлинного таланта рассыпаемых им. Совершенно необходима сейчас серь­езная работа о Луначарском, кри­тически раскрывающая его развитие, весь его творческий путь, вплоть до полного освобождения от чуже­родных влияний, вплоть до его по­следних работ, таких, как «Ленин литература» лучшей работы, какую мы имеем на эту тему. Совершенно ясно, что в процессе такой работы над наследством Лу­начарского должна быть пересмот­рена также и направленная на него забывать о том, что критика, Нельзя ряд считавшихся в свое время очень ортодоксальными критиков. «прорабатывавших» ошибки Луна­чарского, стояли сами, как это непре­Критикуя Луначарского, они чаще всего нападали как раз на самые сильные его стороны, Достаточно на­помнить дискуссию в Коммунистиче­ской академни о Гольдерлине, где пе­реверзевцы тиша Зонина и фричеан­цы нусиновского толка, пользуясь Анатолием Васильевичем, как ми­шенью, нападали на марксизм, отри­цая искусство как отражение дейст­вительности и сводя его к выраже­нию «психоидеологии» определенной общественной прослойки. A между тем их нападки остави­след в нашей критике, искажая в глазах широких читательских масс подлинный облик Луначарского борца за культуру социализма. Необ­ходимо отбросить ту массу социо­логической ветоши, которой засло­нили эти люди настоящую суть на­следства Луначарского, чтобы наша юритика и вся читательская масса могли овладеть тем богатством, ка­кое представляет собой положитель­ная часть наследства Луначарского. До тех пор, пока эта работа не проделана, мы всегда будем стоять перед искусственно обедняющей дей­ствительность картиной развития ветской, коммунистической критики. Без конца говоря об искажениях

A. В. ЛУНАЧАРСКИЙ

приведен нами с большими что, конечно, ослабляет его чисто-художественную статья «Александр Сергеевич Пуш­кин» (в сборнике статей «Литератур­ные силуэты») и забыта - по край­убедительность. Но даже и в таком виде он показывает совершенно ясно, насколько превосходил Луначарский многих наших «мудрецов», мерно и злобно нападавших на него нию исторического анализа, которое шей партии. Отрывок ваят из лекций по исто­рии западноевропейокой литературы, читапных в Коммунистическом уни­верситете им. Свердлова в 1923 го­ду. не мере пушкинистами -- не совсем случайно. Приведем из нее одну зы­держку: высоко-«Откуда же это пушкинское сча­стье, при несчастьи его личной жиз­здесь Пушкин был элементом, ча­ее исторической органичности. Немудрено, что среди людей, ко­торые с самым серьезным видом ве­ли споры о том, является ли твор­чество Пушкина отражением идео­логни капитализирующегося деорян­ства, или дворянства феодального, которые самое слово «народность» считали антимарксистским, - немуд­рено, что среди этих людей было не мало охотников «забыть» об этой ста­тье. Теперь эти люди, вчера еще об - ши-являвшие термин «народ» бесклассо­Встал богатырь; силушка по жи­лушкам так и переливается. Уже преднувствуются горести и скорби, уже предчувствуется вся глубина и мука отдельных проблем, но пока не до них, и даже они радуют. Все ра­дует, ибо сильна эта прекраоная юность. В пушкине-дворянине на са­мом деле просынался не класс (хо­тя класс и наложил на него некото­рую свою печать), a народ, нация, язык, историческая судьба», вым, надклассоғым, буржуазным и пр., подобно гоголевскому Собаке­тичу, с евшему осетра, «пришипились, будто и не они, и, отойця к тарелке, которая подальше прочих, тычут вил-

  



После этого в течение ряда лет у нас печатали прямо анекдотиче­ские домыслы вульгарно-формалист­порядка, принадлежащие перу Новицкого, болтовню И. Нусинова, величественно выбрасывавшего Сер­вантеса «в мусорный ящик истории». Все это предпосылалось в качестве предисловий великому роману, изливалось со страниц энциклопедий, навязывалось школьникам. Работа буду-Дуначагского была забыта, опорочьна вульгарными социологами. Оти стра­ницы, где дан глубокий, марксист­ский анализ «Дон-Кихота» ни разу не были пераизданы, вв то время как вульгаризаторам предоставлялось рокое поле деятельности. Думается, пришла пора тиквиди­ровать это положение. Другой пример: работа Луначар­ского о Пушкине (вводная статья к

шеститомнику) получила достаточное кой в маленькую сушеную рыбку». признание и известность. Но совер­шенно позабыта небольшая его Сейчас эти люди не имеют уже поч­ти никакого значения. Надо испра­ним