ПЯТИДЕСЯТЫЙ Как давно уже твоими днями Мы живем по множеству примет: Чернозем гудел за тракторами, Сделанными в счет грядущих лет. Эшелон пыхтел на перевале, На волнах качался пароход­Шло зерно, что мы авансом сдали В счет тебя, пятидесятый год. 

Коорди пелая свиная голова, сваренная с лавро­вым листом, перцем и луком. К ней по­лагаются ломти брюквы и рассыпчатые картофелины, сваренные целиком в том же отваре. Но главное даже не в свиной голове, а в кровяных колбасах! Их Айно стала готовить с утра, в перерывах между работой на молочной ферме. С утра она сварила ячменную кашу для колбас. Впервые в истории Коорди Айно не могла точностью сказать, чей же ячмень по­шел на это дело. кто вырастил его отеп ее Вао, Пауль - ее муж, или Оскар Кууск. Вернее. все вместе они вырастили его, но от этого он стал только лучше. Дело подвигалось, но Айно нервничала. Успеют ли они вернуться во-время и не расстроится ли все? Кроме того, мешал Лео Сааме, при­ехавший на праздник. Он совал свой нос повсюду. Обегал всю деревню, зашел во все хлева и конюшни, что-то фотографи­ровал. Он изрядно надоел Айно, и она по­ставила гостя набивать кишки колбасной начинкой. Он взялся за это с тем же рвением, с каким брался за любое дело, но затем отвлекся, заметив на ко­моде бездействующий, еще не установлен­ный рупор динамика. Айно заметила, что какая-то новая мысль целиком завладела им. Он бросил колбасы, и через полчаса Айно увидела его вместе с хромоногим счетоводом Вийдасом. Они пробирались за­дами, неся лестницу и мотки проводоки. С наступлением темноты хлопоты на лились. На помощь при­шла телятница Лийна Сааме и помощница Айно - доярка Линда Кууск, и запах мя­са, поджаренного в раскаленном, яростно брызжущем сале, наполнил весь дом. сстленных вместе.Вним она придей­винные скамьи стуль кле пашлись в доме, расставила тарелки, у каждой положида на скатерть бруснич Айно никогда не принимала столько гостей в доме, и теперь, оглядываясь и расставляя стулья, облумывала, кто куда сядет, ибо есть глубокий смысл в том, кого где посадить за новогодним столом. Во главе стола сядет Пауль, чтобы ему было всех видно и чтобыудобно было сказать застольное слово. Кому же сказать это слово, как не ему - хозяину, брига­диру, человеку старшему в их деле? Спра­ва от него, конечно, сялет Аугуст Лалль, первый в колхозе работник, а за ним, степенно распрямляя плечи и положив на колени руки, еще пахнущие лесной смо­лой, усядутся Вольдемар Сорк и Оскар Кууск. Кто же за ними? да, надо, пожа­луй, мужчинам расступиться и этот стул уступить Марте Кидрон. Пахала она, как мужчина, так пусть и сядет среди муж­чин. Но тогда рядом с ней нужно поса­лить Лийну Сааме - они и на Доске по­чета рядом. А слева от Пауля - кто ся­дет слева? Ну уж тут, как хотите, а ся­дет Айно - и попробуйте что-нибудь воз­разить! В конце концов,  электричество в колхоз-то провели с доходов ее молочной фермы! Айно, волнуясь, смотрит на часы. Деся­тый… Никого нет. Путь долгий и темно. закончили, и упрямый Рунге оставил всех там? …Медленно, неохотно текут минуты ухо­дящего года. - Уж не хочется ли и ему посидеть за столом в Коорди? - так с натяжкой шутит Айно и смотрит на часы. И вдруг в дверях показывается возбут тенное лицо Лео Сааме. Приехали! - радостно выпаливает он, но не входит, а почему-то убегает по лужам в сторону правления, совсем не жалея сапог, начищенных до блеска. Открыв выходную дверь, Айно слышит голоса, ржанье, лай собак. Где-то зарабо­тал колодезный насос. Яркие огни зажи­гаются во всех домах и на дворах, и при­чудливые тени от зимних деревьев ложат­ся на сараи и риги, бегут в темные поля, где все торжественнее поют провода, до­нося песни со всей страны. Поют поля Коорди, поет земля, поет новогодняя ночь! И вот они входят в свет и тепло, люди из Коорди: Аугуст Лалль, Сорк, Кууск и их жены. Входят Семидор и Мейстерсон, и Марта Бидрон, и еше много людей тол­пится там, в дверях… Шаркают отодви­гаемые стулья. Пауль рассаживает всех в таком порядке, как они ехали сюда из но она и предполагала, и слова. рядом, Люди, едва успевшие помыться и пе­реодеться, попират озябщие крясные ру­ки и щурятся на блеск белоснежной ска­терти, на электрические огни, на сверка­ние вина в рюмках. Семидор развязывает пестрый шарф на жилистой шее, расправ­ляет седые усы, и у него делается неж­ное липо, когда он останавливает взгляд на блюде с кровяными колбасами, на­сквозь пропеченными в кипящем масле. Айно знает, что нужно подать на стол. - довольно ворчит он. повогодний Где-то на столе прозвенела стеклянная рюмка, медленно настает торжественная тишина перед застольной речью, и Пауль взволнованно оглядывает людей. Он не успевает еще сказать и слова, как возникает нечто небывалое в этом старом доме. Тишину нарушает сильный и прекрасный скрипичный напев, словно чудом долетевший из ночи через леса и поля, сюода, в Коорtи. Прозвенов. он смол­кает, и в комнату лавиной врывается буря аплодисментов. Сидяшие в комнате растерянно оглядываются друг на друга. Похоже, что им аплодируют, что их ка­ким-то чудесным образом увидело много людей сразу, во всем большом советском братстве - от Москвы до океанов. Похоже, что открой двери -- и увидишь тысячные толпы радостных людей… Дверь в самом деле широко распахи­вается. На пороге стоит Сааме. -C Новым годом, - застенчивэ гово­рит громалный. по-юношески неуклюжий Лео Сааме чуть осипшим от работ на бо­лотах голосом и снимает с головы свою рос роскошную шляпу, смоченную бисером новогоднего дождя. -С хорошим Повым годом! И у всех в комнате, устремивших глаза на Лео Сааме, мелькает единая мысль, что вот этот громадный, злоровенный па­рень, с пушком на губах и блестящими от возбуждения голубыми глазами. сам и есть столь жданный в Коорди Новый год.

Новый 1од 

в

H. ГРЕБНЕВ



Радовались мы, тебя ветречая В графиках успехов заводских, Где давно взлетевшая кривая Ходит во владениях твоих. Здравствуй, Новый год! Друзья, за дело, Чтоб в пятидесятом, как всегда, Нарушая сроки и пределы, Встретить нам грядущие года.

Стихнет шум. Померкнет свет оконный, Полночь новогодняя пройдет. С добрым утром год новорожденный, Старый друг, пятидесятый год. Здравствуй, Новый год, С тобой, бывало, Мы уже встречались с давних пор, Сколько раз - до твоего начала Всем календарям наперекор.

В канун Нового года молодой Лео Сааме на попутной машине доехал до поворота к родной деревне Коорди. Он спрыгнул в грязь и бережно снял с платформы аккор­деон в футляре. Приятель-шофер на миг

Отрывок из нового романа, являю­щегося продолжением книги «Свет в Коорди». Роман посвящен колхозному строи­тельству Эстонии.

откинул исполосованную дождем дверцу кабины и, приложив палец к козырьку, пожелал приятно встретить Новый год и значит, все, сказал кладовщик карл Мейстерсон. Хлеб посеян, - сказал Рунге, люди сыты… Есть корм для лошадей. Ко­ровы в новом хлеву. Долгов нет… Год хо-с рошо обернулся. Первый наш колхозный год… -Тогда пора бы и второй встре­тить! - громко напомнил Семидор, и все оживились, заговорили. Запрягайте лошадей,решил Рунге. …В сумерках, обозом в двенадпать под­вод, выбрались с проселочных дорог на шоссе и почувствовали твердый настил под колесами. Здесь колхозный конюх Лалль, знаменитый тем, что легко об ездил самых строптивых лошадей на конюшне, выставил навстречу ветру свой длинный острый нос, вытянул руки с вожжами, крикнул «о-хой!»,и большой, темной масти жеребеп рванулся вперед, Падль шутя обогнал всех, но, обходя бригадира Пауля Рунге, оглянулся, придержал коня, уступая дорогу, и Рунге понял это. как приглашение встать во главе колонны. Пауль Рунге, ехавшийс Семидором, повел обоз и оглянулся. Колонна строи­лась на ходу. Кое-где ехали две телеги ил,ро место. И, оглялываясь, Рунге изумился той последовательности, с которой построился обоз, - совсем, как поняд он это сейчас, не случайной после­довательности! За ним, Паулем Рунге, бригадиром, замещающим председателя, уеднего научебу, двитался лучний в колхозе конюх, Аугуст Лалль, на сотню туотней, оботвавшийвавтово, н могла установиться. Ралышком упорно оба люди достойные. Сизощекое, толстое лицо Кууска, увенчанное заячьей ушан­кой, утвердилось было перет джи листым Сорком, но затем все-таки поче­му-то звеньевой первого звена уступил ме­сто звеньевому третьего. Не потому ли, что третье звено собрало с семи гектаров по 28 пентнеров пшеницы и Вольдемар Сорк был представлен к награде? Дальше Пауль Рунге видел, как поза­ди, утопая в сумерках, за Кууском заняла место Марта Кидрон, молчаливая, но с ха­рактером женщина. Она - шутки ска­зать! - весной заработала больше всех трудодней именно на пахоте - извечно мужской работе в Коорди. И теперь она повела своего коня впереди Рейна Кидрона, скоторым соревновалась. Это было пра­вильно: в строю расступились и дали жен­щине завоеванное по достоинству место. Глядя назад, на колонну. Рунге думал, что в такой же точно последовательности они жили и работали в Коорди последний год. стараясь обогнать один другого. Как это было не похоже на те свадебные по­ездки или на возврашения с ярмарок, ког­да люди из Коорди тоже составляли ко­лонны! Кто бы посмел тогдапобогнать Микельсаара с его жеребцом, Микель­саара - хозянна трех хуторов?! А за Ми­кельсааром равнялись уже остальные хо­зяева, равнялись по очень четкому ранжи­ру по соотношению коров в хлевах, хле­ба в амбарах… Меняется жизнь, по-иному оценивается человек в Коорди!… Стемнело совсем. Кое-где зажтлись ред­кие огни да взмахивали вдали, поднима­ясь на холмы и опускаясь вниз, лучи от фар грузовых машин, мчавшихся в меж­дугородние рейсы. Громко и торжественно пели провода, проложенные хотя и рядом в поле, но невидимые в темноте. Каза­дось, земля поет, томная поть поет нал страной и ветер доносит издалека, из боль­ших русских городов, знакомые слова пе­сен. ＿ вот мы не все в этом году ств лали, - сказал из темноты Семидор. Что? - спохватился Рунге. -Радио не провели, музыки нет в домах. - Сделаем, - коротко ответил Рунге и вновь отдался праздничным, взволно­ванным мыслям. Он поторопил своего гне­дого, и тот пошел почти вскачь. Дороги Коорди извилисты, они бегут с холма на холм. крутые повороты ломают их. Так сложилось лавно: по следу бегу­жайшим поворотом: уютный ли огонек в крепком доме с железной крышей в глу­бине сада, старинный ли, с поделеповаты­ми окнами и неуклюжими колоннами, трактир. выстроенный из камня-плитняка. Большей частью встречались одинокие бескрылые мельницы из того же плитня­ка, словно безвестные памятники безвест­ным Юханам, моловшим чужую горькую муку на чужих мельницах. Не раз случалось Паулю Рунге в юно­сти ехать по этим дорогам, и тогда земля вазалась ему тяжелой. враждебной и холодной. И вот. мчась теперь впереди оживой, непрерывной веренипы подвод, он с волнуюшей радостью, почти физически ощутимой и сладко ноюшей в сердце, думал: какая же она, эта страна его от­пов, все-таки прекрасная и многообешяю шая! не с того ли началось это теплов доброе чувство в сердце, когда он и Ай­но - новоземельцы с Журавлиного хуто­ра -положили свои хлебы не на одино­кую сосновую полку, а сложили их вместе с хлебами большой семьи в Коорди, так же, как это слелали давно в России?… Хорошо мчаться на сытом коне по до­роге в Коорли! Какая бы темная ни была ночь, ты знаешь, что едешь не один, а со своим народом. Ты знаешь, что во всех домах ждет возврашающихся тепло и свет. И даже неприкаянные болотные пастбища и низины, обнесенные камнем, не наводят уныния, когда подумаешь, что парень из своего колхоза, молодой Лео Сааме, на сво­ей стальной махине экскаваторе, как алевипозг, стальным ковшом вгрызается в болото, углубляет русла рек. осушает луга. как сорняк с полей, подрезает бо­лотные поросли…  отведать кровяных колбас. Лео Сааме тоже лихо поднял палец к ко­зырьку, забыв, что на нем сегодня не за­масленная фуражка с круглым козырьком, ставшая уже привычной, а новая шляпа, приобретенная специально для достойного вступления в Коорди. …Он зашлепал по лужам, отмеривая гигантские шаги длинными ногами, обутыми в новенькие галоши поверх са­пог. Лео Сааме не был в Коорди полгода, с того самого дня, когда успешно закончил курсы машинистов-экскаваторшиков. Имен­но потому, что не был дома так давно, он стремился приехать в Коорди в канун Но­вого года. Не одно только юношеское тше­славие подгоняло его. Дело в томчо в пригласительном письме Пауля Рунге бы ла такая фраза: «Хотим посмотреть, какой из тебя парень вышел, и можно ли тебя посадить за один стол с мужчинами из колхоза «Новая жизнь»… И Лео непременно хотел войти в Коор­ди засветло. Днем, пока он дойдет до порога бывшего дома Микельсаара, епо перь правление, а в задней комнято мать, его непременно встретят и увидят много людей. А тут этот чортов дождь! Что это за Но­вый год без снега? Не попортился бы ворс шляпы от дождя! Лео Сааме выбрал в взглядом камень по­больше, поставил на него аккордеон, окор, Он выташил из кармана белоснежный но­совой платок, но, пожалев его, обтер шля­ну рукавом а зводно и лицо. Всли бы но рез плечо и фотоаппарат на ремешке. Лео отогнул рукав и с удовольствием посмотрел на часы. До Нового года оста­валось десять часов, - достаточно боль­шое время, чтобы употребить его с пользой. Он стал выходить из низины, кое-где залитой озерками воды. Дорога поднима­лась на невысокий холм, и как Лео ни го­товился, а все же словно внезапно увидел меж голых зимних деревьев крыши Коорди. Но почему там так тихо? Уже сидят в опле и тянут пиво? Нет, так рано, не чвив всех дел, не привыкли в Коорди ся за стол!… Линда Кууск с ведрами в ру­у дверей хлева и широко богатой шляпе Лео Сааме. с прибытием!… Все в лесу. чили из лесничества, что вив ведра, она добавила: Сааме не узнать… Од­чй гость! окленную дверь под зая жизнь». Откры­масляной краской светлую комнату. на стенах, от прислоненного к от Доски по­рупно выписан­Зaаме… онья в кафель­мать разожгла нованно садится ется. Перед ним дверпами, по­аф. Это специ­можно устано­по домам. Та­азад у них в ать. Хлопает тся шаги. и гто-то без слов крывает дверь юм, но чистом 10, только что іят. Лео Сaa­ла, высокий то и шляпе, топится, - говорит он он

ВЕЛИКИИ ДРУГ   Отрывок из романа-сказки, посвя­щенного строительству электростан­ции на Дальнем Севере в 1929 году.

м. пришвин

Нигде не бывает такой красоты в при­роде, как на севере в то время, когда свет нового года, быстро нарастая, каждый день больше и больше обнимает собою льды и снега. Тогда воздух, соединяющий тепло солнечных лучей с холодом мороза, рож­дает в себе особый, целящий душу аромат и почти вкус. Не надышишься таким воз­духом, пьешь, упиваешься и все не на­пьешься этим вином. Небеса в это время как бы спускаются на землю со всеми своими звездами, какие мы видим на них снизу по ночам, и, на­верно, приходят сюда звезды и невидимые: так много их сверкает на снежной поверх­ности. От живой могилки засыпанной ма­ленькой елки протянулась голубая тень, другая выглядывает крестиком, и тоже от крестика голубая полоска. и что бы то только ни было, - какой-нибудь полынок, стебелек с пустым колосом - всо дает на снегу тень голубую. А следы бесчислен­ных зверушек половинкой своей теневой­в веаточвах. Оото каето ва-тове авезлочках. От этого кажетея, что клн видим мы его спизу, только тут нуть­чуть приповошено: чть поцарапает его Вот так велика красота весны света на севере, что человек, упиваясь аромат­чым вином воздуха, не сомновается в на­чальном единстве того, что мы, разделяя, называем отдельно небом и отдельно зем­лей. Но мало того! Когда человек скользит

электрические лампочки, слышится по ра­дио музыка, какой никогда не слыхали на севере. По всего чудеснее видеть на севере в темное время, когда нет света ни на зем­ле, ни на небе, огонек нового света в ка­ком-нибудь чуме: там за столиком при новом свете маленький мальчик сидит, читает книжку. Пусть в этом чуме больше не видно ни земли и ни неба, все равно! -- тут есть что-то для человека большее и земли и самого неба. Что же это такое, что больше земли й неба? Вспомните же юность свою, когда H сердце бросается в небеса и дрожит у спо­койной звезды, и замирает у звезды мер­пающей, а то разбежится дожлевою водой по ветвям деревьев и скроется с водою в подземные миры. И скольковсего! По когда приходит друг, -- это все исчезает: друг больше всего и все - в нем. и в маленьком чуме на севере в темное время: пусть в книжке на первой странице мальчие найдет знавомый ему портрет человека, которому люди вверили свое счастье, но нусть в этой книжке и не оказалось такого портрета - одно толь­ко имя: мальчик знает уже - он не один, великий друг на родной его земле суще­ствует. Он учит своих детей соединять в каждой отдельной маленькой жизни небо и землю, и в руке своей он держит уой­лия человека, имеющего власть над при­родой.

на лыжах по этому усыпанному звездами небу и дышит таким целительным возду­хом, он перестает бояться своей мечты, и ему тогда кажется, будто, если только он хорошенько возьмется, то может соединить небо и землю, как они соединяются здесь только на время весны света. мгучий мо­роз и горячие лучи солица, соединяясь в дыхании, рождают в человоко готовность начать великую борьбу за единство мира у нас на земле… Так зарождалась и эта наша борьба за новый свет на севере. Не трудно от мечты за наше лучшее перейти в самому делу и не оставлять своей великой мечты до конпа. После весны света на севере неиз­бежно начинается весна воды; убегаютТак воды в моря, поднимается небо, и на зем­е остаются пветы. А дальше, окенью, небо и земля на севере совсем разделяют­ся и, наконец, зимой небо еще всноминает свото вспышками северного снявия, а земля погружается в полный мрак. Год проходит, другой, в огромном труде многих тысяч людей, соединенных, как один человек, имеющий власть над приро­дой. и вот вездена Двине, на Печоре, на Мезени, на Онеге, на Новой Земле, в до­мах, избах, юртах и чумах вспыхивают ДОМЕ Рассказ Вскоре я увидел идушего по парку вы­сокого широкоплечего человека в расстег­нутом кожаном желтом пальто. Он озабо­ченно разглядывал снежный покров и да­же в одном месте присел на корточки, будто найдя что-то на земле. Потом реши­тельно направился в чашу деревьев. Видали неврастеника? А? Я обернулся. Передо мной стоял человек с сухим острым липом, покрытым прочным коричневым загаром. Засунув руки кар­в маны, покачиваясь на широко расставлен­ных ногах. он смотрел пришуренными насмешливыми серыми глазами. А вель какой железный товариш был! Это е ним после войны стряслось. Ну разве можно так трепетать над своей супругой? - Значит, любит сильно. -Любит? Да он ее десятки раз на васмерть посылал, глазом не моргнув. Я ему дажо говорил: «Что это, вы, товариш на­чальник, на Зинаиду Петровну все навали­ваете? Ну, раз уцелела, ну два, а на тре­тий нужно хоть какую-нибудь передышку дать». А он: - «Неопытного человека в тыл посылать, вот это действительно на верную смерть. У Смирновой после каждо­го выполненного задания увеличивается возможность остаться живой». Это он так жену по фамилии называл. Ну, что вы теперь скажете? Я сам из-за этой его принципиальности чуть было в праотпам не отправился. Мы с Зинаидой Пет­ронной прыгали в районе немецкого аэродрома. Задание пустяковое. Засесть где-нибуль вблизи и пеленговать рас­положение. Ветришка, правда, был силь­ный; начало Зинаиду Петровну сно­сить в озеро. Ну я решил подрулить к ней. А на мне рация - двалцать килограммов. Окунулся в озеро, Зина­иду Петровну спас, а рапия отказала. Стали отсиживаться. Через дней пять на­чальник сам сбросился с новой рацией. Выполнил задание и решил тут же на месте меня расстрелять. Я говорю: как же ты меня здесь расстреляешь, когда немпы кругом, услышат выстрел - прибегут, все пропадете. А он:-«Тогда тебя надо пове­сить». Спустя некоторое время снова получаю задание - с Зинаидой Петровной в тыл. Я ему:-«Товариш начальник, не могу я с женщинами работать!». А он:-«При­казываю, и все!» А дело крайне сложное, по линии разведки. Получеловека одного мы должны были поймать и в штаб доста­Вить. Декабрь месяп, стужа отчаянная, а мы спепиально легко одеты, чтобы подозрения не было, что со стороны в город прибыли. На Зинаиле Петровне шапочка, жакет и ботики, ну и я в этом роде. А нам его из города нужно было километров пятьдесят вести да еше по болоту. На нем шуба, ему ничего. Стал я с него шубу снимать, ду­маю, Зинаиде Петровне накину. А он лег и говорит: «Лучше сразу. чем от мороза по­гибнуть»Я бы его, конечно, поднял, я бы его заставил в любом виде итти. Только я к нему с револьвером, а Зинайда Петров­на, как на меня взглянет, глаза у ней неприятные стали такие, с веленым отли­вом, пронзительные. И говорит: - «Не сметь!» Я ей: «Кто здесь старший?» А она:--«Если вам холодно, я вам свой жа­кет дам». Характерная женшина. ничего не скажешь. Так и шли мы вприпрыжку. Аж до костей прохватывало, а этот в шу­бе пыхтел от скорой ходьбы. Потом я же от начальника замечание получил: - «Почему во время задания подчиненные с вами в пререкания вступа­ют, какой же вы командир после этого?» Да и сама Зинаида Петровна от него пострадала. Ей за ее работу шесть орденов причиталось бы, а он ее только к Красной Звезде представил. Да и то после того, как

ОТДЫХА политотдел вмешался. Я бы на ее месте давно с ним развелся. Тяжелый человек. - А где вы с ним снова встретились? В Сухуми, я там санаторий строил. Ну, жизнь там, сами понимаете: красота, пальмы, обезьяны, море кругом. А он при­ехал и говорит, поедем ко мне. Куда, спрашиваю.-В Якутию. - Холодно, гово­рю, у вас там. Дмитрий Алексеевич. - А у вас здесь жарко, отвечает. Прикинул. ним, лумаю, можно горы ворочать. Увле­кательный человек, всегда чего-нибудь особенное хочет. Соблазнился. Холодновато там оказалось. Но размах, вроде как из роты в армию попал. Полная битва спри­родой. - А Зинаида Петровна? - Что Зиналда Петровна? Она всегда с ним. Изменилась, конечно, против преж­него. Волосы гладко носит, а сзади пучок. Учительствует. Вот рассказать бы ребятам,  как их учительница в разведку за «язы­ком» ходила. A школу он там вы­строил, просто двореп. Весь материал, ко­торый был отпушен на строительство директорского особняка, он в школьное здание вогнал, а сам в избе до сих пор живет. На фронте я с ними мучался и вот теперь в мирной жизни страдаю. Отпуск у нас двухмесячный, мы бы в Сочи могли жить, на солнце как слелует прогреться, а он сюда, в Подмосковье забрался. Через день в город ездит, проект нового строи­тельства затеял, ну чуть не на самом бе­регу Ледовитого океана. Нашел место, не­чего сказать, подходящее. Бросил бы я его давно, но не могу - душа не позволяет. И вдруг лицо моего собеседника расплы­лось в широкую ласковую улыбку. - Идут,- сказал он с радостным во­одушевлением, - вон, видите, нашел-таки. Таежник. Он ее след и в пургу разыщет. А здесь и с закрытыми глазами. Я посмотрел на стеклянную стену и увидел, как по парку шли, прижавшись друг к другу, женшина в светлой беличьей шубке и высокий мужчина в желтом ко­жаном пальто. Лица их нельзя было раз­глядеть из-за густой снежной пелены. И хотя попрежнему так же, дурманя, пахла теплая земля, смешивая свой запах с приторным ароматом растений, и усып­ляюще бормотала живая вода в фонтане, и мяткое сияние матовых фонарей напол­нило галлерею каким-то призрачным свет­лым туманом, - все стало каким-то дру­гим, освешенным новым светом. Было как-то особенно радостно думать, что рядом с тобой - замечательные люди, что их не двое, не трое, а много. Ведь и многие, многие, кажущиеся обыденными, озабоченными, вдруг неожиданно освеща­ются сверкающей красотой своей необык­новенной жизни, своей души, как только ближе узнаешь их. За стеклянной стеной снег уже пе роил­ся. Поднятый струями ветра, он косыми волнами несся в пространстве и клочьями белой пены ударялся в стекло. Могушественные, устремленные в небо гордые и статные пернатые сосны шевели­ли своими ветвями, роняя налипшие снежные сугробы, будто отряхиваясь перед боем, перед поединком с бурей. И. навер­но, они грозно гудели при этом своими вершинама. В движущейся снежной мгле я про­должал различать мужчину и женщину. идуших рядом по снежной пелине. Я не знаю, о чем они говорили,- может быть, они не говорили, а пели и смеялись, идя навотречу хрипяшему ветру. Знаю только одно, что сердпе мое, моего соседа и их сердпа в эти мгновения были переполнены радостью и любовью и к этим деревьям, и ветру, мчавшемуся изо всех сил куда-то, и к людям, ко всем нашим людям, вечно устремленным вперед, с упоением, с гор­дой дерзостью творящим жизнь, беспокой­ную, пленительную и победоносную жизнь. ЛИ ТЕРАТУР АЯ ГАЗЕТА № 1 3

В

Вадим КОЖЕВНИКОВ

Сквозь стеклянные стены летнего сада, приторно пахнущего теплой землей и испа­рениями растений, был виден парк, высо­кие гордые сосны с пернатыми ветвями. Наступали сумерки. В их синеве особен­но белыми казались нежные пушинки сне­а, потоно,осторожно колыкающисся в воздухе. Оранжерейная мягкая духота, глубокая тишина дома отдыха, вид медленно падаю­щего снега все это вызывало приятное, сонливое оцепенение. Я сидел в кресле и смотрел на стеклян­ные стены, за которыми бесшумно падал густой и нежный снег. де-то в глубине галлереи журчал фон­тан. Мерный звон струи также действовал усыпляюще, и сквозь баюкающее биение ее до меня доносился негромкий разговор двух людей. Это были, видимо, какие-то хозяйственники, потому что говорили о накладных, цементе, о работниках главка. Кого-то бранили, кого-то хвалили -- и здесь они не могли расстаться со своими служебными переживаниями. Но вот один из них, вздохнув, мечтательно произнес: А снег все идет. И смотри, как но, неторопливо приземляется. Вроде моей Зинаиды. Все успевают уже парашюты разобрать, а она все, бывато, в нобе висит, словно хризантема. -Это только ты, со своими девяносто килограммами, со свистом и веторком про­летал, - ехидно сказал собеседник. Во мне было семьдесят. - Зато в сорок четвертом тебя ни один парашют не выдерживал. Это я после госпиталя поправился. - А мне вот так до конца войны ни разу отмохнуть не привелось. - Нашел чему завидовать! - Бирюкова после госпиталя сразу на второй курс строительного приняли. Он пока болел, успел все предметы за первый - У него тяжелое ранение было. Понятно, C легким - только и успеешь беллетристику почитать. Вот мне бы сейчас что-нибудь этакое, я бы сразу заочный полностью прошел. - Ты подумай, какую чепуху горо­дишь. я -A зачем мне здесь думать, отдыхаю. А на часы ты не смотри, здесь все по звонку живут, сами позовут ужину. к - Беспокоюсь, Зина ушла в семь, да еще без ботиков.Места незнакомые, может, заблудилась. -А ты бы ей компас на грудь пове­сил вместо брошки. -Пожалуй, я пойду. -Это тебе полезно для моциона. - Хотя бы свитер надела. И штаны стеганые. - Ну, знаешь… Да ведь носила же. -Ты не хочешь со мной прогуляться? - Зинаиду искать? Нет. Я уже раз для тебя ее нашел, с меня хватит. - На реке лед замерз, как ты думаешь? - До реки отсюда восемьдесят кило­метров, И знаешь, иди-ка ты скорей. А случав его. дай равстами: один раз ве­леной и два раза красными или наоборот, забыл уж, как у нас там было. Так я пойду. Ступай, ступай. А доктор здесь есть? - Знаешь, не отравляй ты мне покоя души. Иди. Смолкли тяжелые поспешные шаги. Мой осед закурил, вытянул ноги, шумно вздохнул и предался сонливому повою, чувству, которое так покоряюще действова­ло здесь на человека. За стеклянной стеной попрежнему роил­ся косматый снег. С отягошенных снежны­ми подушками веток леревьев изредка па­дали большие махровые хлопья. в глубине галлереи мурлыкала струя фонта­на и в воздухе пахло хмельной теплотой земли.

подгрудью, ийны Салме эгда не ви­новятся ог­и о молодое и мдя в комнате, и чуть дрог­Сааме вдруг со аккордеон, забы­ых вещах, клуро­ервого же шага по­самую бедную вдо­он забывает и о том, ашине, о которой никто понятия не имел; что на машине он за лето про­Коорди: что он ускорил ве одаиотнов ров низин и полей нашли исход. чувствует вдруг, что не нужно ма­показывать ни липлома, ни вырезки из газеты с его именем, бережно храни­мые на грули в бумажнике. Нет. ничего этого не нужно мать знает. видит. Лео чувствует это по ее глазам. и гро­моздкий - мужчина уже! - человек в го­родском модном пальто, в шляпе с ворсом, начинает ошушать себя неловким мальчи­ком перед матерью, колхозной телятницей. Покосившись на ее имя, выписанное сре­ли других на алом кумаче Доски почета, Лео вдруг понимает, что он, пожалуй, бу­дет сегодня не единственным героем. ** Ну. что же, кажется, все слелали в этом году? Люди из Коорди торопились. От лесной делянки 10 колхоза было тридпать кило­метров пути - пять часов по размовшим дорогам. В четыре часа дня, когла распилили и сложили в яд последний кубометр смо­листых бревен Пауль Рунге тшательно вытер пилу масляной тряпкой и сказал: Люди, собравшись тесной группой, с улыбками поглядывая на Рунге, примолк­ли. И стал слышен шорох легких калель, стекающих с мохнатых зеленых елей, и далекий дробный перестук дятла. леб в амбарах, работы сделаны,*

Айно не была бы женщиной из Коорди, если бы она не знала, что нужно для но­воголнего стола. На новогодний стол для большого и почетного общества подается Герой эстонского эпоса.