«Избранное» должно быть избранным. «Избранный­выбранный; отборный, лучший, отличный». «Избранно (нар.)-не сподряд, по выбору». (В. Даль. Толко­вый словарь живого велико­русского языка). Трудеп и перовен путь взыскательного меняется жизнь - меняется писатель, меняется его отношение к миру. шенствуется его мастерство. Даже у мого большого писателя есть произведе­ния выдающиеся, есть хорошие и менее удачные. И вот подходит такое время, когда авторитетный и любимый народом писа­тель должен подумать о своем «Избран­ном». Когда наступает этот момент? Чем он определяется? Разумеется, в очередь степенью потребности в этом из­бранном у читателя, потребности, которая объективно выражается многозначными числами разошедшихся тиражей прежних изданий. Но не только этим. Известно, что чем больше художник, тем он взыскательнее. И чем взыскатель­пее, тем строже определяет он сам время издания своего «Избранного». Ведь «Избранное» - это не механиче­ский подбор произведений в их хроноло­гии, Нет. Это своеобразное подведение итогов. Это оценка своего творческого прошлого. Но это и взгляд в будущее. Надо ото­бызть то, что выдержало проверку време­нем, что созвучно сегодняшнему читате­лю, который растет рядом с художником и хочет видеть в его творчестве свое завтра. Надо, наконец, отбирая произведе­ния, измерять их годность и меркой своей сегодняшней идейной и художественной зрелости. Поэтическая молодежь, с уважением беря в руки томики «Избранного» наших известных поэтов, с полным правом хочет видеть в стихах образцы художественного мастерства, а в поэтах-авторах «Избран­ного» - учителей своих. За последние годы в Государственном издательстве художественной литературы и «Советском писателе» вышел ряд книг избранных стихов наших известных поэтов. Перед нами три хорошо изданные книги «Избранного», вышедшие в этом году, B. Инбер, А. Жарова и М. Луконина. Советский читатель высоко оценил и полюбил поэмы Веры Инбер «Пулковский меридиан», «Путевой дневник» и многие лирические стихи. Ее книги переведены на многие языки мира. В 1950 году Гослитиздат 75-тысячным тиражом выпустил «Избранное» В. Инбер, включив в него рассказы, очерки, поэмы и лирику разных лет. Понятно, с каким уважением раскрываем мы книгу поэтес­сы, честно прошедшей сложный путь от первых эстетских стихов предреволю­ционных лет до геропческой эпопеи о Ленлнградской обороне в годы Великой Отечественной войны. Мы вновь и вновь перечитываем такие отличные стихи, как «Трамвай идет на фронт», «Заботливая женская рука» «Вполголоса», «Москва в Норвегии», где найдены «слова с понятиями вровень Перечитываем и удивляемся: вдруг, ока­зывается, за некоторыми стихами встает наше детство. Школа. Утренник. И кто­то в тишине читает скорбные строки, от которых щемит в горле: …И потекли людские толпы, Неся знамена впереди, сказать, что Луконин поторопился. Что ж, он имеет на это право. Своеобразный, ор­ганический талант Луконина доказал спо­собность к быстрому творческому росту. Помещенная в «Избранном» поэма «Ра­бочий день» - крупное явление советской поэзии последних лет, Такие стихи, как «Приду к тебе», «Пришедшим с войны», «Сталинградский театр» и ряд других, честью выдержали проверку временем. Большая поэма «Дорога к миру», написан­ная недавно и не включенная в «Избран­ное», еще ждет большого разговора о ней… И тем не менее Луконину, может быть, еще большей степени, чем старшим поэ­там, следовало проявить осторожность и тщательность при составлении своего ран­него «Избранного». Между тем Луконин недостаточно строго отбирал стихи. Такие стихотворения, как «Сказка», «Первая сме­на», «Сад юности», написаны явно ниже возможностей автора и остальных стихов сборника. «В Баку» - несколько легкомысленные и штукарские стихи. Нехорошо так писать об Азербайджане: …Смирив басы, Спят корабли, в твою ладонь(?!) Уткнув носы. Все восклицанья дней моих Подтверждены Полётом вышек нефтяных В конце страны… В стихотворении, которое мотло бы стать отличным - «Письмо английскому коррес­понденту», - встречаются, к сожалению, неточные образы («в карманах наращива­ет кулаки»), неряшливые строки: Этот город разрушен. Я подтверждаю: Мы захватчиков Вы, сэр, наблюдательны были. этот город разрушен, когда его красотою разбили… В другом стихотворении: Чтобы взглянуть на профиль желтый,  хорошая!» и другие поются во всех концах  И красный орден на груди… Время закрепляет поэтические победы. Но время и переоценивает некоторые стихи. У В. Инбер есть детское стихотво­рение «0 мальчике веснушками» (1927 г.). Написано оно мастерски. Но коутер и Грей. Мальчик отныне счастлив. Совер-нолороооизвестные са-терровотохрестоматийной ти лушую ороообсвоего естьхорошие предъявлять больших претензий, но се­гооо оепезне ого хотелось бы автору. Легенда о «гадком утенке», который становится лебедем, - стаытешения обзтолеиобретают первуювбром обоствло ид» (счастливая пазвязка)се этоне­выгодно характеризует стихотворение. Такая требовательная к себе поэтесса, как Вера Инбер с ее острым чувством к всяческой фальши, могла бы почувство­вать, что и поэма «Овидий», несмотря на то, что она написана с большим поэтиче­ским мастерством, искусственна, стилизо­ванна и рассудочна. Недоумение вызывает уже посвящение поэмы: И пусть, сквозь туманы веков мое рвение видя, Великая тень мне кивнет благосклонно­Овидий. Вряд ли эту поэму стоило включать в «Избранное» рядом с «Пулковским мери­дианом». Ошибочно включенным в «Избранное» кажется нам и длинное стихотворение «Бессонница». В нем много малозначитель­ных подробностей, а декларативные рас­суждения о ремесле писателя и его долге перед народом не отличаются глубиной и вряд ли соответствуют сегодняшнимая» несравненно болсе глубоким взглядам са­мого автора на эти вопросы. В «Избранном» должно быть все хорошо. И стихотворение в целом, и строфа, и от­дельная строчка. Но вот концовка хорошего стихотворе­ния о С. М. Кирове: Қак воплощенье мужества и долга … онились Он жив для нас. Навек сроднил мы… Как неразрывны Сталинград и Волга, Так Ленинград немыслим без Невы. Совершенно ясно, что главная мысль этого стихотворения не в том, что Ленин­град немыслим без Невы, а в том, что сло­ва Ленинград и Киров так же неразрывны, как неразлучны Сталинград и Волга, Ненинград и Нева. Следовало, конечно, сказать не «как неразрывны», а «так неразрывны». Разве не досадна подобная небрежность? Думается, что большинство ранних сти­хов 1915 1920 гг. не стоило вклю­чать в сборник. Объяснимо желание поэ­тессы показать, как далеко ушла она от «словесной кройки и шитья» в своем прежнем творчестве, но это сейчас и так достаточно очевидно всем читателям, знакомым с творчеством Веры Инбер по­следнего десятилетия, и врядли для этого следовато демонстрировать стихи, которые В. Инбер, писались, по словам самой «о диван опершись локотком». * нашей страны. …Когда-то поэт по доброй воле заметил: Если ж вдруг заминка может выйти: Запою подчас про «высь небес», - Вы меня тогда остановите И скажите: «Не в свою залез». В этом году Гослитиздатом выпущено «Избранное» А. Жарова, куда вошли такие произведения, как ставшая уже «Гармонь», новаторская для времени поэма «Варя Одинцова», песни. Но некоторые стихи за­ставили нас с огорчением воспользоватьсяв предоставленным когда-то. правом «оста­новить» цоэта Порою стихи, собранные воедино, при­новое качество. То, что вызыва­досаду в отдельном стихотворении, при многократном повторении в ряду располо­женных близко стихов налагается одно на другое, возводится в степень. Так, в «Из­бранном» . Жарова бросается в глаза слабость формы, однообразие приема. В конце стихотворения «Планер» читателю готовится сюрприз: планерист поставил рекорд, и… Я к нему шагаю ближе. Ну, теперь поговорим!… Снял он шлем. И что я вижу? Қудри девушки под ним! В стихотворении «Обходчик путевой» герой совершает подвиг и… Бригадный мчался на сигнал, И был он поражен… Поражен и читатель, ибо опять: Ходила девушка, она - Обходчик путевой. И когда особа, которая «поклоны шлет», «здоровьем славится» и т. д., в конце ин­тригующего стихотворения «Добрая знако­оказывается… «лодочкой подводной», читатель улыбается понимающе: его не проведешь! Он уже приучен к таким кон­цовкам. В сборнике немало скучных, бессодер­жательных стихов - зарифмованных сооб­ражений о погоде, море, знакомом, кото­рые просто приходят в голову поэту и, не дождавшись оформления, нетерпеливо пере­кочевывают «сподряд» на бумагу. Таковы стихи: «Тихо на море», «Я к прибою простираю руки», «Мой старый товарищ», «Здравствуй, весна!». …Рыбак эстонский к морю тянет снасти, На промысел идет старик-карел… …В лесах Литвы зима прошлась порошей. Спокойно дышит белорусский бор…  …На южном берегу прилив жемчужный Внимает шуму северной волны… Где поэтический стержень этого стихо­творения? Где его поэтическое зерно? Оче­видно, нет границ возможностям поэта. Сюда евободно войдет еще очень многое, и то, что в Средней Азии выращивают хлопок; и то, что над Кавказом плывут облака; и то, что дети ходят в школу… все будет радушно принято этой резиновойНо комнозицией стиха.  Не всякий повод может вызвать стихо­творение, не всякое первое пришедшее сло­вво - лучшее слово! А. маров недостаточ­но был требователен к себе, составляя свое «Избранное». * * «Избранное» М. Луконина («Советский писатель», 1950 г.) охватывает поэтическое творчество автора только за 10 лет. Могут



Дипломная работа Нины Веселовой  Ленинград на завод сверловщицей. Чистила город, восстанавливала разбомбленные цехи и в пригородном совхозе копала картош­ку для населения города, ухаживала за больным отцом и заготовляла дро­ва, в общем делала то, что делали в годы блокады все ленинградцы…» Эти строки взяты из автобиографии ленинградской девушки Нины Весело­вой. Автобиография хранится в отделе кадров Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина Академии художеств СССР. Писалась она в те дни, когда институт вернулся из эвакуации в Ленинград и молодая сверловщица переступила порог старого здания на берегу Невы, держа в руках заявление с просьбой принять ее на факультет живописи. И вот мы стоим перед ее дипломной работой, выставленной в зале Академии художеств. Пояснительная надпись: «Н. Веселова -- «Награжденный учи­тель», мастерская акад. Иогансона, оценка -- «отлично». Глядя на картину и вспоминая годы ленинградской блокады - варварские обстрелы и бомбардировки города, тя­желый труд рабочих и работниц в не­топленных, насквозь продуваемых ледя­ными ветрами цехах, голодные пайки, - как-то особенно ясно представляешь се­бе, что после всего пережитого такую жизнерадостную, жизнеутверждающую картину мог написать только советский художник, чью веру в высокое назначе­ние человека, в конечную победу сил мира над мрачными силами фашизма и войны не могут не только убить, но даже поколебать никакие самые тяже­лые испытания. 







Тридцать работ дипломантов факуль­тета живописи Репинского институ­та - это тридцать дополнительных под­писей молодых художников под Сток­гольмским Воззванием сторонников ми­ра. «Весна в колхозе», «На текстильной фабрике», «С. М. Қиров в Хибинах», «А. А. Жданов в Ленинградском дворце пионеров» -- вот названия лишь некото­рых из картин, темы для которых ди­пломанты черпали в трудовой созида­тельной жизни советских людей. Вни­мание посетителей выставки привлека­ют, полотна молодых художников Б. Харченко и А. Соколова, в которых с большой сердечностью и любовью за­печатлен образ великого Сталина; работа бывшего токаря ленинградского завода «Двигатель», а в годы войны заместителя командира стрелковой роты A. Васильева «Ломоносов-отец русской науки»; талантливая картина инвалида Отечественной войны Н. Медовикова - «Адмирал Нахимов при Синопе». Почти двести лет стоит на Универси­тетской набережной в Ленинграде зда­ние Академии художеств. Многих ве­ликих людей, прославивших русское искусство, видели эти стены. В одной из мастерских работал и жил Тарас Григорьевич Шевченко. Сейчас в «шев­ченковской комнате» (так ее и называ­ют в институте) идут приемные испы­тания. За мольбертами -- юноши и де­вушки, приехавшие из Хабаровска и Дзауджикау, из Астрахани и Чебоксар, из Златоуста и Калининграда. Здесь, в комнате, где творил когда-то великий кобзарь, начинается для них дорога, ведущая в большое искусство. ленинград Б. ИЛЬИН

Заводы лесную куют завесу Высоким огнем труда. Новый трактор - на помощь лесу, Лопату, кирку - туда!… Едва ли такие, более чем средние по своему художественному качеству строкл следовало помещать в «Избранном». * * Мы останювплись только на трех кнп­гах «Избранного» не потому, что отмечен­ные ошибки и промахи присущи исключи­тельно этим трем пюэтам, а потому, что сборники В. Инбер, А. Жарова и М. Луко­нина изданы недавно. Откройте книги других крупных наших поэтов, выходившие ранес в серии «Из­бранного», и вы согласитесь, что К. Си­монову не стоило бы, например, включать в сборник «Три примечания к путешест­вию» или главу из поэмы «Несколько дней» М. Алигер - «Люди мне ошибок не прощают», «Из Казанской тетради», C. Кирсанову - «Кратко о прожекторе», «Над нами». стоит ли продолжать список? Вывод ясен. Составление «Избранного» - ответствен­ное и серьезное дело. Каждый писатель и поэт, заслужившие это почетное право, обязаны отнестись к нему предельно тре­бовательно и честно перед самим собой.   Не «сподряд», а «по выбору», товари­щи поэты и писатели! Не «сподряд», товарищи редакторы! «Избранное» должно быть избранным.



КАЖДЫЙ ВТОРОЙ - ЧИТАТЕЛЬ БИБЛИОТЕКИ АЛМА-АТА. Две библиотечных абоне­ментных карточки слесаря Алма-Атинского металлообрабатывающего завода тов. Лиса­ковского. Одна датирована 1945 годом, другая -- 1950. Пять лет назад слесарь интересовался преимущественно художественной литера­турой. Перечень прочитанных им в текущем году книг говорит о его сильно изменив-

произведений Маркса, Энгельса, Ленина, Каждый третий рабочий этого завода - читатель библиотеки. А на заводе тяже­лого машиностроения читателем библиотеки Сталина. В карточке значатся: работы Ки­рова и Калинина, книги классиков русской художественной литературы, лучшие произ­ведения советских писателей. Много прочи­тано и специальной литературы.

Кто не знает песен А. Жарова - жизне­радостных, светлых, простых и доходчи­вых! «Песня о Ворошилове», «Песня бы­лых походов», «Все, чем теперь сильны мы и богаты», «Грустные ивы», «Пой, моя

является уже каждый второй рабочий. шихся интересах. Слесарь прочитал десятки  бретатель кибернетики, некий Винер шающую арифметические и алгебраические операции счетную машину. Советская общественность уже информи­рована о популярной в калиталистических странах человеконенавистнической книге В. Фохта «Путь к спасению», призываю­щей к экстренному сокращению населе­су-ебозитеросноомстито оним из отправных пунктов гнусных пропове­дей Фохта является ксемантическая фило­софия». Пренятствием к увеличению при­ресурсов, по Фохту, является не­языка. Земля, пишет он, «есть действительность, не выразимая сло­вами», всякая попытка обозначить ее вво­дит людей в заблуждение. Такие понятия, как «пашня», «лес» и т. д., это только фикции, созданные языком и приводящие к неправильному использованию природ­ных богатети. Перектадывая випу за хиш­ническое ведение хозяйства при кани­тализмена язык, Фохт действительные причины истребления при­родных ресурсов в капиталистической Европе и Америке. ре-«Грамматика есть результат длительной, мышления, показатель громадных успехов мышления» (И. Сталин). Семантические же обскуранты заклятые враги интел­лектуального прогресса. Они преследуют одну цель отрезать мышлению путь к познанию реальности Вместе с тем в семантических измышле­ниях есть и другая сторона. Семантики в определенных политических целях оторва­ли язык от жизни народа творца и носителязыка. Реализуя космополитиче­скую программу американского империа­лизма, они стремятся внушить мысль, буд­то национальный язык, являющийся, как учит марксизм, неотъемлемым признаком нации, есть нечто несущественное, услов­ное, подлежащее замене сверхнациональ­ым языком, разумеется, языком, как они мнят, «высшей расы» - англо-саксов. В соответствии с этим разбойничьим за­мыслом, выдаваемым за средство разреше­маскируетмеждународных и социальных конф­пиктов,семантики занялись, по ука­занию боссов, уродованием собственного английского языка с тем, чтобы он мог быстро стать мировым языком, вытеснив другие национальные языки. Сократили словарь, упростили грамматику, уничто­жили почти все глаголы, придумали осо­бые способы сочетания слов. Возник так называемый «бейсик инглиш» - язык, умешающийся на одном листке блокнота и поддающийся овладению, по утверждению его изобретателей, в течение одного дня (правда, после предварительной длитель­ной выучки всем семантическим фокусам). Истинный смысл подобных лингвистических упражнений понять нетрудно. Они нужны агентам атомно-долларовой политики для того, чтобы заставить народы отказаться не только от национального суверенитета, но и от собственного языка и неразрывно связанной с языком национальной куль­туры. позна-Труды И. В. Сталина по вопросам язы­кознания вооружают народы в их борьбе за национальную независимость, за беспрепятственное развитие национальных языков и культур. На примере истории балканских народов товарищ Сталин пока­зал исключительную сопротивляемость языков насильственной ассимиляции. «Сотни лет, - пишет И. В. Сталин, - турецкие ассимиляторы старались искале­чить, разрушить и уничтожить языки бал­канских народов… однако балканские язы­ки выстояли и выжили». Свободолюбивые народы не позволят современным ассими­ляторам янычарам Уолл-стрита разда­вить накопленную веками сокровищницу народного разума - язык.

в мышцах и железах». Они надеются, что мократия»-пустые призраки, возникшие в результате вибраций голосовых связок. Вместе с тем, выражая крайнюю степень маразма буржуазной культуры, семантики нагло объявляют человеческое знание, за­печатленное в языке и невозможное без языка, сплошной фикцией. Для этих подонков человечества не ществует науки. Ведь содержанием науки являются понятия, а понятия в руках семантиков превратились в фантом. Для них не существует и мора­ли. Моральные нормы поаетродных лийских студентовАетоольсовершенство эмоциональные выкрики, которым в дей­ствительности ничего не соответствует. Не трудно понять, что идеологический смысл семантических проповедей состоит в стрем­лении разоружить народы в их борьбе про­тив империалистического и классового гне­та, в отрицании общественного прогресса, неумолимо ведущего к гибели буржуазный строй, в стремлении любыми средствами затормозить победное шествие материали­стического мировоззрения. общества,Недавно в Соединенных Штатах была разрекламирована новая разновиднэсть семантики, выступающая под именем «кибернетики». В основе этой «ки­бернетики» лежит излюбленное утвержде­ние семантиков о том, что мышление пред­ставляет собой не что иное, как опериро­Особенно активизировались семантики в последнее время, когда в соответствии с планами подготовки новой мировой войны пошла тотальная мобилизация идеологиче­ского отребья. Своими шарлатанскими средствами они разжитают антикоммуни­стическую истерию, содействуя одурмани­ванию сознания американского народа. Так, например, водном изпоследних вы­пусков желтого журнальчика семантиков, носящего идиотское название «ЕТС» («И т. д.»), опубликована в качестве пере­довой статьи семантическая «разработка» под заголовком «Не коммунист ли он?». Автор объявляет, что с помощью семанти­ческой премудрости жители Соединенных Штатов могут с абсолютной точностью опознать человека с опасными мыслями. Манинулируя приложенной семантической схемой, они-де легко отличат «красного» от «благонадежного» Такова эта «фило­софия», находящаяся в услужении поли­цейских инников. бредНе мало усилий прилагают семантики для распространения идеологии человеко­ненавистничества. Их, на первый взгляд, совершенно отвлеченные рассуждения о природе языка и мышления имеют самое нецосредственное отношение к разжиганию новой мировой войны. вание знаками, причем в качестве идеаль­ной формы такого оперирования выдви гается математическое исчисление. Изо-

Михамл роевски Праздник переживает советская наука. 1. В. Сталин создал замечательные труды, раскрывающие законы развития величай­шего творения народа -- языка. В дни, когда империалистическая реакция пере­шла к прямым актам агрессии, советские люди, руководимые своим гениальным вождем, продолжают успешно развивать экономику, культуру, науку. Среди тех, кто требует атомной бомбой помешать объединению корейского на­рода, шныряют идеологические ганг­стеры, подводящие «философское» обосно­вание под политику покорения земного ша­ра мировыми империалистами. Особенно усердствуют так называемые «семанти­ки», распространяющие идеалистическое зелье, снабженное ярлыком «семантиче­ской философии». В науке о языке под семантикой пони­мается учение о значении слов и выраже­ний, их историческом развитии и т. д. «Семантика (семасиология),-указывает И. В. Сталин, -- является одной из важ­ных частей языкознания. Смысловая сторона слов и выражений имеет серьезное значение в деле изучения языка». В капиталистических странах (прежде всего в США и Англии) термин «семанти­ка» приобрел за последние два десятиле­тия совершенно иное значение. Этим сло­вом окрестила себя модная разновидность идеалистической философии - последыши разгромленных Лениным в его работе «Ма­териализм и эмпириокритицизм» махистов. Различие между семантиками и махистами несущественно. Оно, пользуясь сравнением Тенина, таково же, как различие между чортом желтым и чортом синим. Современ­ным мракобесам приходится перекраши­ваться. Вконец скомпрометировавшая себя идеалистическая философия ищет все но­вые и новые способы одурманивания умов. бсли махисты упражнялись, главным об­разом, в фальсификации роли чувственно­го познания (ощущений), то неомахисты из­брали в качестве объекта для своих спеку­ляций язык. Вокруг проблемы языка они подняли невероятный шум. Их книги и журналы полны семантическими упражне­ниями, проектами лингвистических реформ, требованиями критики языка и воплями о тех бедствиях, которые, якобы, влечет за собой пользование нормальной человече­ской речью. Семантической премудростью набивают свои головы профессора физики и полицейские шшики, театральные кри­тики и делегаты в Организации Объеди­ненных Паций. Идеолог атомного разбоя Бертран Рассел вбещает опровергнуть (который раз!) мате­риализм схоластическими измышлениями сов и т. п.) не капиталистический способ структуры языка. Настольной сочипроизводства, давно уже ставший тормозом исторического прогресса, а язык. Чтобы придать видимость правдоподобия этим бредням, семантики пытаются изуро­довать язык, оторвать его от мыштенил, от общественной жизии, лишить его вся­кой познавательной ценности. Вот как, к примеру, выглядит «механизм языка» в изображении некоего Джонсона, автора нашумевшей в философском болоте США книжки «Человечество в затруднении». большие неприятности ждут лю­дей, пугает Джонсон, если они не прекра­тят думать, что язык есть средство обще­ния, орудие обмена мыслями. Когда мистер «А», распинается Джонсон, разгова­ривает с мистером «Б», имеют место сле­дующие события: в мышцах и железах «А» возникает органическое напряжение, находящее отклик в определенном звуке Этот звук передается «Б», вызывая у него аналогичные телесные процессы. «Органическое напряжение, - заключает зна-Джонсон,а не внешняя реальность, вот что мы вербализируем». Для чего понадобилась Джонсону вся эта псевдофизиологическая галиматья? Прежде всего для того, чтобы оборвать непосред­ственную связь языка с реальным миром. Представление о том, что язык есть зер­кало реальности, Джонсон квалифицирует как психиатрическую установку. Подобно тому, заявляет он. как душевноболь­ные плод своего больного мозга выдают за нечто объективно существующее, пользую­щиеся языком люди выносят свои органи­ческие состояния во вне и, признавая их имеющими реальное значение, становятся счи-рабами языка. Как известно, лица с расстроенным сознанием убеждены, что все человечество сошло с ума и потому поместило их в спе­циальные учреждения. Семантиков же не только не изолируют. Им выдают доктор­ские и профессорские дипломы, За их хорошо платят. Дело в том, что этот бред, представляюющий на первый взгляд чисто клинический интерес, служит внолне реальным политическим целям. Не спроста семантики превращают язык, являющийся, по выражению товарища И. В. Сталина, орудием развития и борьбы в физиологическое отправление орга­низма. Они надеются убедить про­стаков, что «агрессия», «империализм», «колониальное рабство»- это только зву­ки, «семантические бланки», за которыми нет ни бессмысленной гибели миллионов во имя империи доллара, ни нещадной эксплоатации народов, что это только зна­ки, обозначающие «некоторое напряжение по поводу книжкой молодчиков Мосли является нение одного из главарей семантического сброда Айера «Язык, истина и логика», в котором, как умиленно отмечает буржуаз­ная печать, «гносеологической картечью сотрясаются основы морали», т. е., попро­сту говоря, дается благословение на любое преступление. Беглый польский граф Ко­жибекий клянется, что если западный мир откажется от логики Аристотеля и вызуб­рит рекомендуемые им, Кожибским, пра­вила пользования языком. то наступитСамые всеобщее благоденствие, исчезнут голод, безработица, нищета, семейные скандалы и несварение желудка. Нобезызвестный экономист Стюарт Чейз, безнадежно во­зившийся несколько лет с поисками рецен­та спасения капитализма от экономических кризисов, восторженно объявляет, что се­мантика раскрыла ему глаза на источняк всех человеческах бедствий. Он, оказывает-рочи. ся, кроется… в «лингвистическом хаосе». Вся эта чудовищная бессмыслица имест вполне определенное политическое чение. Семантики стремятся любыми средствами подкопаться под передовое материалистическое мировоззрение, став­шее знаменем сотен миллионов людей, успешно борющихся за мир, демократию и социализм. Все их хитроумные построения возводятся в целях подкрепления дряхло, но все еще отравляющей сознание людей в капиталистических странах, идеалистиче­ской идейки о том, что объективная реаль­ность якобы не существует. Отвергая су­ществование реального мира, семантики, однако, очень любят словечко «реаль­ность», с которым для них связано только одно значение: «реальностью» они тают субъективное ощущение, непосред­ственное переживание. Почему же все­таки нормальные люди, не отравленные идеалистическим ядом, твердо убеждены в том, что внешний мир, природа, обще­ственная жизнь существуют не в чьем­либо переживании, а сами по себе? Беда, оказывается, в том, что они поставлены перед «постыдной необходимостью» поль­зоваться обычным человеческим языком, который якобы и вводит их в обман. Для того, чтобы освободить человечество от по­добного «обмана» (т. е. единственно науч­ного материалистического понимания ве­щей), предлагаются два мероприятия: а) «критика» языка, б) замена нормаль­ного языка каким-либо другим, изготовлен­ным по рецептам семантической кухни. «Критика» языка сводится к тому, чтобы объявить виновником всех зол буржуазно­го общества (социальной несправедливости, захватнических войн, безработицы, кризи-

В писаниях семантиков чудовищно из­вращена природа языка, язык оторван от мысли, мысль от языка. Товарищ Сталин в своем гениальном труде «Относительно марксизма в языкознании» указывает: «Язык есть средство, орудие, при по­мощи которого люди общаются друг с другом, обмениваются мыслями и добиваются взаимного понимания. Бу­дучи непосредственно связан с мыш­лением, язык регистрирует и закреп­ляет в словах и в соединении слов в предложениях результаты работы мышле­ния, успехи познавательной работы чело­века и, таким образом, делает возможным обмен мыслями в человеческом обществе». Семантики намеренно игнорируют тот бес­спорный факт, что в языке прочно, на многие века, закрепляются успехи вательной работы человека. Они изобра­жают язык, как собрание условных пра­вил, наподобие правил карточной или шахматной игры. Одни правила-де без ущерба могут быть заменены другими. Отсюда - различные проекты реформы языка. Так, например, сподвижник Рассела Уайтхэд требует отказаться от существую­щих частей речи и заменить их новыми, придуманными им категориями. Существи­тельные, прилагательные и глаголы при­шлись Уайтхэду не по вкусу, ибо они, как откровенно признается новоявленный язы­котворец, заставляют думать, что су­ществуют реальные вещи (обозначаемые существительными), обладающие опреде­ленными качествами (обозначаемыми при­лагательными), ит. д. Вполне понятно, по­чему Уайтхэд и иже с ним набрасываются на грамматический строй языка. Ведь№

Л И Т Е Р А Т У РН АЯ ГАЗЕТ А 73 3