В плену буржуазных теорий  A. ҚАМЕНСКИЙ Д. САРАБЬЯНОВ  Наука об изобразительном искусстве в нашей стране давно уже перестала быть уделом лишь узкого круга ученых и ху­дожников. Вопросы искусствознания ныне живо интересуют самые широкие круги советской общественности. Успеки нашего искусствознания в целом несомненны. Од­нако его рост тормозится из-за влияния антинаучных буржуазных концепций, еще не изжитых в работах ряда искусствове­дов. Так, еще имеет распространение сре­ди историков искусства пресловутая тео­рия «единого потока», уже разоблаченная в литературоведении. бующие об яснений проявления абстракт­ных нацпональных качеств. Верный своей псходной конценции, Ал патов и западное искусство изображает единообразным, липенным внутренних про­тиворечий и борьбы направлений, масте ра, связанные с революционным движени­ем (Гойя, Курбе, Домье, Менье) и такие реакционные художники, как Пори, гома, Ходлер, выступают в статьях, только как «западные мастера». В копечном счете ло сводится к противопоставлению русско го «вообще» и западного «вооощо» пот нужды доказывать пепаучность таких сравнений, идущих путем чисто формаль­ных аналогий. Кого могут убедить выводы в пользу гениального Репина из сопостав­ления его с третьестепенным швейпарским графиком Штауффер-Берном, который «схо­ден» с русским мастером лишь тем, что тоже изображал писателей? Какая польза от утверждения (абсолютно сомнительно­го!) сходства между стариками из полотна Савицкого «Встреча иксны» и допаторами картин раннего Возрождения, или между пьяным попом, изображенным Перовым в «Крестном ходе на Пасху», и терракотовы­ми статуэтками V---IV вв. до нашей эры: Вся компаративистская система сспо­ставлений не помогает и не может помочь выявлению самого главного в русском ис­кусстве XIX века --- глубокой связи с на­родом, идейной прогрессивности, его ре­волюционно-критического духа. Эта систе­ма лишь доказывает, что автор может ос­мыслить своеобразие отечественной живо­писи, только примеряя ее к западным об­разпам, вольно или невольно понимаемых как единственный критерий оценки. Ха­рактерно, что в статьях пет-пет, а пра ного представления о русском искусстве, как провинциальном, лишь отражающем успехи западпоевропейской культуры. Так, Алпатов пищет, что «еще в портретах Кипренского и Трошинина­нанерекор романтической моде, у Левицкого и Роко­това - паперекор жеманности их века, го». «Самобытное, русскос» здесь явно противопоставлено «жеманности века» и ското, Тропинина­самостоятельное, па­идейным лагерям, а у Салтыкова-Щедрина и Достоевского была совсем разная «прав­да». Щедрин в упоминаемом Алпатовым обзоре требует от художника реалистиче­ской естественности изображения, соеди­ненной с определенной критической тен­денцией, изобличающей мрачную правду российской действительности XIX века. А Достоевский в цитируемом месте «Дневни­писателя» против ка резко выступает разолюционно-демонратичесного направле­ния в искусстве и с этих позиций опол­чается на Некрасова.

Большая судьба маленького народа  3. ПАПЕРНЫЙ  В книге «Алитет уходит в горы» Т. Се­мушкин стремится изнутри раскрыть жизнь чукотского народа. Отказываясь примерами, харавтерными для народа э целом. Окраиной мира звали эту страну. Да­леко на севере раскинулись ее холодные, безлесные. безжизненные пространства. Люди жили там в постоянном страхе. Они боялись природы, суровой и неласковой, как мачеха, считали себя ее рабами и униженно благодарили за каждую ее по­дачку - за убитого моржа, за песца, по­павшего в капкан. А когда за тонкими, дрожащими стенками яранги завывала вьюга, они, пспуганные, приносили в жертву лучших собак, мясо, меха - все несли шаману, А уж тот, конечно, пере­давал дары злым духам - он ведь был коротко знаком с ними. Рожая ребенка, женщина не смела да­же стонать, - вдруг услышит злой дух Келе? Человек уходил на охоту, и о нем боллись заговорить, - не дай бог Келе нападет на след. А когда кто-нибудь по­гибал, тридцать дней не решались охо­титься, чтобы не разгневать своих неви­диных, но всемогущих «хозяев». Но были у них хозяева и на земле, более ненасытные, жадные, чем духи. Таков «американ» мистер Чарли Том­сон -- один из персопажей книги Т. Се­мушкина. В прошлом преступник, убийца, агент контрабандистов, он занялся теперь «настоящей», добропорядочной торговлей. Он умеет эксплоатировать одинаково и честность и темноту чукчей. A сколько таких томсонов - агентов и разведчиков империалистической Аме­рики, падких на легкую наживу, при­езжало из Аляски! Чукотка для них была «страной открытых возможностей». У них была опора - местные богачи, эксплоататоры вроде Алитета, который валичает себи «хозяином земли».

«Что касается «диких» чувств и взгля­от внешней литературной изобразительно­дов людей, - говорил товарищ И. В. Сталин еще задолго до революции, - то они не так уж вечны, как это некото­рые предполагают… Наступает новое вре­мя, время социалистического производ­ства, - и что же удивительного, если чувства и разум людей проникнутся циалистическими стремлениями?» Эти слова многое об ясняют в том стре­мительном, бурном развитип отсталых ра­нее народов, которое ярко отражает лите­ратура социалистического реализма, Эта литература, согласно советскому образу жизни, утверждает равенство освобож­денных народов, строящих свою жизнь на началах дружбы, взаимного доверия и добровольного братского согласия. Убеж­дением в том, что не вечны, преоделимы темнота и невежество закабаленных на­родов, глубокой верой в их творческий расцвет при социализме проникнуты та­кие книги, как «Последний из удэге» A. Фадеева, «Обыкновенная Арктика» Б. Горбатова, «Человек ищет счастья» И. Меньшикова, «Ниссо» II. Лукницкого, «Торы и люди» Ю. Либединского и мно­гие другие. T. Семушкии правдиво показывает, что рождение нового происходит не сразу. Его герои и ошибаются, и колеблются, и да­же иногда отступают ненадолго назад, к старине, к шаману, к Алитету, Вначале они еще думают, что новая сти, от развернутых описаний, сравнений, изощренных метафор, он создает глубоко своеобразное повествование. Даже в автор­ской речи мы слышим и удивление, и пер­вый испуг, и радость чукчей, приобщаю­шихся к новому закону жизни. со-Но переходя как бы на точку зрения своих героев, писатель нисколько «не самоустраняется» из произведения. Тон­койпронией, чуть заметным изменением пнтонации он всегда дает читателю по­чувствовать свои действительные симпа­тии и антипатии, свою авторскую оценку. T. Семушкин превосходно знает жизнь, быти нравы чукчей, Но к его книге мень­не всего подходит название этнографиче­ская. Нет в ней той банальной декоратив­ной «экзотики», которая характерна для многих старых книг о народах Севера, где всегда встретишь описание собачьей уп­ряжки, чукотской одежды и обуви, уст­ройства яранги, но за всем этим «колори­том» це видишь самого человека; харак­тер народа, его стремления, надежды оста­вались нераскрытыми. T. Семушкина прежде всего интересует не описание жи­лища, одежды, а характер, внутренний строй мыслей и чувств того, кто посит эту одожду, кто обитает в этом жилище. тыгрена с ее пеистребимой жаждой С того времени, которое описало в кни­ге Т. Семушкина, прошло уже 20 лет. За эти годы Чукотка, эта былая «окраипа кира», преобразилась до пеузнаваемости. свободы, упорным нежеланием подчи­ниться насилию, с ее своенравием и уп­рямством, охотник Лёк, в котором большая житейская мудрость причудливо сочетает­ся самыми фантастическими представ­старая Рультына, узнавшая после многих лет рабства радость свободного трудав коллективе свободных людей, - все это живые образы, неповторимые и в то же время глубоко типичные. Их уж никак не назовешь «иллюстрациями». Тем обид­нее отмечать в такой книге следы недо­статочно глубокого, раскрытия характеров некоторых гереев. Критика верно отмеча­ла слабость образов молодых чукчей Айе и Ваамчо. сожалению, этот недо­статок не совсем преодолен и во второй Айе. На его долю выпала поездка в Ле­нинград, полная удивительных открытий жизнь в «большом и шумном русском стойбище». Он становится водителем суд­на. Можно представить, как все это раз­двинуло его кругозор, обогатило новыми знаниями, впечатлениями. Но автор поче­му-то главное свое внимание уделяет внеш­нему преображению героя - его новому костюму, галстуку («удавке»), непри­вычным для чукчей, коретко остри­женным волосам и довсем но написана сцена приема в партию Ваамчо и Лёка. Не чувствуется, что это - решающий переломный момент в жизни. По снежным полям протянулись широкие дороги. Там, где раньше стояли ветхие яралги, сотрясаемые ветром, выросли вы­сокие каменные и деревянные дома, ко­торым не страшны никакие, бури. Яркий электрический свет озарил жилища чук­чей, уже забывших о тусклом, коптящем оіне жирника. Вся страна помогает расцве­ту этого края. Партия большевиков вырастила сотни чукчей - специалистов, ученых, врачей, учителей, строителей. первых шагах чукчей к возрождению и расцвету правди­во рассказывает книга Тихона Семушкина «Алитет уходит в горы» -широкая и талантливая эпопея жизни отсталого в прошлом народа, идущего под руководст­вом партии и советской власти по пути социализма.

Щедрина, то эти слова превращаются в звук пустой, в типично буржуазную аб­стракцию, стало быть, - фальшивую аб­стракцию. На самом деле Перов и Достоев­склй принадлежали к противоположным

Наиболее крупным и последовательным проводнико этой теории в искусствозна­наи является проф. М. Алпатов. B 1947 году М. Алпатов опублико­вал две большие статьи в журнале «Ис­кусство»-«Русский портрет второй поло­вины XIX века» и «Русский жанр второй половины XIX века»1 Автор этих статей, пытаясь проследить полувековой путь двух важнейших жанров отечественной живописи, естественно, предлагает чита­телю общую конценцию истории русского искусства прошлого столетия. Основой этой конценции является утверждение полного единства и гармоничности разви­тия русской дореволюционной культуры, которая якобы была лишена внутренних протичоречий и борьбы различных направ­лений. Алпатов так и нишет: «В истори­ческой перспективе бросается в глаза единство развития русского портрета на протяжении XVIII-XIX векэв». И далее, еще более прямо: «Теперь, по прошествии пючти полувека, скрадываются различия ского портуета и потому ленее йржается в свого порсвета и потому конее бросается в раскрыть в индивидуальном, порой не­взрачном облике человека жизненно-дейст­венную, светлую личность». Это глубоко неправильная, в корне оши­бочная концепция. Она противоречит де­нинскому учению о двух культурах в каждой нациопальной культуре, она не соответствует подлинной картине художе­ственной жизни в России XIX в.  вополагающего принципа нашего искус­ствознания. Но ни к чему д другому теория «единого потока» привести не может. В работах Алпатова русское искусство оторвано от исторической почвы, от клас­совой борьбы и выступает лишенным чет­кой общественной тонденции. Ссылки на историческую обстановку русской жизни в. в статье о портрете вообще отсут­ствуют, а в статье о жанре появляются пибо как очередная ассоциация, либо как пермальная «дань времени». И в том и в другом случае эти ссылки никак не связаны конкретным разбором произве­дений. Это вполке закономерно. Во-перзых, нет никакой возмежности «согласовать» и «примирить» обществовную жизнь Рос­сни XIX в. отличавшуюся крайним обо­спреннем сопиальных противоречий, идеей мира и единства в искусстве той же поры. Во-вторых, по Алнатову, у всех рус­ских художников была одна общая рас­плывчато-гуманная цель: в портрете - прославление «светлой личности», в жан­ре - «обличение мрачного, злого и вос­певание доброго, светлсго». Асно, что по­добные буржуазно-либеральные абстрак­ции не только не опираются на пстори­ческую действительность, но в конечном счете противоречат ей. Отталкиваясь от таких псходных посы­лок, М. Алпатов, естественно, видит врус­ском искусстве не отражение живой жиз­ни, а попытки решения пеких вневремен­ных «общечеловеческих» проблем. «Му­соргскай, -- пишет он о репинских порт­ретах, - это воплощение вдохновенья в немощном теле… Победопосцев-это страш­ный вампир, Витте - учтивый саповник, Фофанов-лирик-поэт, Толстой - мудрый старец», «Стрепетова» Ярошенко - это «русская Антигона, для которой челове­ческая правда выше закона и обычая». Отказываясь от конкретного историче­ского анализа, Алпатов многократно пы­тается уравнять и согласовать реакцион­ное о прогрессивным, демократическое с антинародным, реалистические течения с упадочными. Так, утверждая в одной ста­тье, что «художник-демократ Перов уви­дал в Достоевском писателя-демократа», Алпатов в другой статье провозглашает единство эстетических взглядов Достоев­ского и Салтыкова-Щедрина: «Почти од­новременно с обзором Салтыкова-Щедрина выставке русских художников в Вене бы­в в и балтыков-Щедрин, живописи прежде всего непосредственно выраженной правды, которая раскрыва­нась бы в сазом образе «без особенных ярлычков и пояснений». Если термином «демократ» можно об - единить Перова и Достоевского, а поняти­ем «правда» Достоевского и Салтыкова­Журнал «Искусство», 1947 г., № 3, стр. 9-22 и № 5, стр. 63-89.

Сходным образом автор статей пытается стереть грани между реализмом и декадан­сом конца XIX начала XX в. Отметив, что многие художники этого периода от­казались от обличительной, критической направленности произведений своих пред­шественников­передвижникев, М. Алпатов находит, что эта эволюция была лишь пло­дом вполне законного изменения вкусов и пристрастий мастеров. «На руоеже и веков труппа, художников,пишет он, - вдохновлялась задачей раскрыть и увековечить в искусстве то, что можно на­звать праздничной стороной народной жиз­тяжными задушевными песлими наша на­тижными задушевными песнями наша на­маринской с ее захватывающим весельем». Все выглядит очень просто. Раныпе обли­чали, теперь воспевают и празднуют. Ганьше пели заунывные песии, теперь радостные. И то и другое хорошо и «на­родно». Правда, у читателя возникают не­доуменные вопросы: чему, собственно, ра­довались художники упомянутой группы? Разве жизнь народа накануне первой рус­

Ему беспревословно подчиняется все стойбище, шода - собствешость Лосл, что рус­свието скорещие шамелы», и с не­дух Бен-Зин. В первой книге романа борьба старого и нового только завязывалась. Во второй книге Семушкин показывает, как русские коммунисты, поддержанные передовыми чукчами, переходят в решительюе наступ­ление против старого мира. Край очищается от незванных гостей, американских пришельцев. Там, где ютил­Но главное в том, что люди уже не те. Чукчи порывают с шаманом, отдают де­иколу, осваивают мотор, сами ста­новятся у штурвала судна. ся раньше только маленький домик рев­кома, вырастают теперь новые дома, шко­клуб. Место торговых ла­пани» занимают теперь советскле факто­рии. ак затравленный зверь, мечется Али­тет по селеньям с криком: «Нас кругом окружил новый закон, привезенный рус­скимит Книга завершается сценой народного су­над Алитетом, беспощадного «разбора этого заматерелого хищиика-экс­плоататора. Он решает бежать в горы, то­ша себя безнадежной мыслью, что, может хоть амостались ерарые обих чаи Одинокий, задыхающийся от бессиль­ной ярости, он несется сквозькочную мглу на собаках, иснуганно оглядываясь назад… «Алитет уходит в горы» - не первое произведение Т. Семушкина. Около деся­ти лет назад вышла его книга «Чукот­ка», написанная, в сущности, на ту же Автор рассказывал в ней о том, как принесла на далекий север знаний, культуру, новую технику, новые законы, обычаи, представления. Сравнивая эти две книги, видишь, ка­кой большой шаг вперед сделал автор «Алитета». В «Чукотке» писатель нарисовал обая­тельный образ народа - сердечного, чест­ного, трудолюбивого, выносливого и скром­ного в своем повседневном мужестве. Об­разы отдельпых людей интересовали ху­дожника не сами по себе, - они были скорее лишь живыми иллюстрациями, своих сородичей «собаками». Зато он лю­бик вео американское. Приезжаюшие из Аляски проходимцы, безжалостно обманы­вающие и грабящие чукчей, - его учи­ел«Я Алитет, все равно как амери­кан», - самодовольно заявляет он. Могучая буря Октября разметала этот страшный мир векового угнетения. Вели­кий русский народ протянул братекую ру­ку чукотскому народу и уверенно повел «Я пошел к новому закону жизни», ловец» Пек, и его слова повторяют вом большевистской партии к «новому за­кону», могучий натиск нового, сметаюти нового, сметающий звериное сопротивление старины, - в этом пафос всей книги «Алитет уходит в горы» и особенно второй ез части. Сомушкин рисует много личных су­Но ни одна из этих личных сулеб сама по сд дссожетада протяжо-жизни» ом соплалнсличсской револющии, ка Ал-аожии севр образе Пуш-нетовкоммушистаНибыть, киты Пося, комсомольца Андрея Жукова, Никита Лось образ настоящего боль­шевикаруководителя, смелого преоб­овалемм энан, Все силы и помыслы он отдает борьбе за возрождение народа. Лось песет людям Чукотки великую большевист­сую правду Он узело и березно помога­от их росту, пробуждает в них чувство человеческого достоинства и братской со­пидарности со всеми советскими людьми.тему. заносенный снегом домик чукотского ревкома, в котором поселяются Лось и Андрей, выглядит вначале маленьким ост­ровком в бескрайнем спежном море. Боль­шевики хорошо знают, сколько препятст­вий лежит на их пути­темнота, дикость, суеверия, козни шаманов, злоэное сопро­тивление Алитета, воспитанная веками не­приязнь чукчей к «таньгам» белоли­цым. Но все это не пугает их. Тихон Семушкин. «Алитет уходит в горы». Роман. Книга первая. Гослитиздат. 1845 год. Книга вторая. «Октябрь», 10, 11, 1848 год.

 общеизвестным фактам. утверждение при­нижает замечательных оспователей рус­ской портретной традиниизаерино Сравнения компаративистского характе­ра воооще составляют самую душу иссле­дований М. Алпатова, Они встречаются на каждой странице его работ, составляют важнейшую часть аппарата его исследова­ний. Достаточно сказать, что на нии менее чем полутора печатных листов маленькой монографии о Мартосе М. патов успел сравнить скульптора с киным и Тете, Микельанджело и Держа­виным, Батюшковым, Жуковским и Озеро­вым, скульпторами Фальконе, Кановой, Шубиным, Гордезвым, Кезловским, Федо­сом Щедриным, Прокофьевым, живопис­пем Шибановым и т. д. Читатель букваль­сравнений, по большей части свос­вольных и почти всегда формальных. Нередко подобные аналогии превраща­ются в утверждение заимствований. Изы­сканиями древних источников изобилует разбор лучшего творения Мартоса - его знаменитого памятника Минину и Пожар­скому. Даже жест руки Минина и тот «вос­ходит к древнеримским статуям, которые запомнились Мартосу в его бытность в Италии». Что касается головы Минина, она «вся скопировапа с головы Зевса», хо­тя непостижимым образом «напоминает также и русских крестьян». Так, М. Алпатов изображает русского скульптора эклектиком, рабски подражающим древним шедеврам. И в других работах М. Алнатова можно найти сколько угодно примеров такого ро­да. Они характеризуют не только привыч­стера конца XIX - на аа вОт начала в. отету­нили от революционно-демократических традиций, а сложившаяся вэто времи группировка «Мир искусства» прямо вы­ступила против них, с особенной ненави­стью нападая на наследие передвижниче­ства. Но такие признания прямо противо­речили бы концепции «единого потока» в искусстве, исповедусмой М. Алпатовым. Важно отметитьто саживание обще­ственных противоречий стремление приве сти к одному знаменателю принципиально различные по своему идейному смыслу дожественные явления всегда приводят, в копечном счете, к уступкам в пользу реак­ниошной идеологииТакв статьях М. Алпатова. Приравияв Достоевского У нас иногда говорят о космополитизме лишь как о проявлении злой воли и дур­ной традиции. При этом не замечают, что Щедрину и Переву, он в дальнейшем чуть ли не на каждой странице ссылается на Достаевского, как на высший авторитет, как будто суждения Достоевского об ис­кусстве могут служить критерием для со­ветского ученого. Не вскрывая коренных различий между передвижниками и ху­дожниками упадочных направлений, Алпа­тов тем самым принижает русский крити­ческий реализм и об ективно выгораживает декаданс. трудах некоторых ученых, попавших в плен буржуазной идеологии, космополи­тизм является органической составной ча­стью их метода и мировоззрения. Для по­следователей теории «единого потока» ха­рактерны ошибки космополитического тол­ка. Если ставятся в один ряд произведе­ния и эстетические высказывания пред­ставителей враждующих идейных лагерей искусстве, если выхолащивается истори-

Существуют ли звуки речи? Проф. Л. ЖИРКОВ  личные звуки-фопемы совпадали в звуча­расходились, но уже по­новому, шло историческое развитие звуко­вой системы каждого языка. Точка зрения J. Зиндера ведет к аптиисторизму, ибо, по его мнению, выходит, что каждый звук-фонема навеки отделен непроходи­мыми гранями от других звуков-фонем. В наши дни лингвистические журналы Западной Европы и Америки поспы ста­тьями по теории фонем, причем американ­ские ученые стараются превратить эту теорию в запутанное, туманное, идеали­стическое учение, в котором звуки речи снова отрываются от смысла, от содержа­ния высказывания. В этих статьях на сцену уже появляет­ся машина. В американском лингвистиче­ском журнале «Лангвидж» в № 1 за 1год один «исследователь» речи пишет: «Если бы мы имели, допустим, 20 или 30 часов связной речи… занисанных какой-нибудь машиной очень высокой точнести… лингвист, вероят­но, смог бы определить фопемную сп­стему, не зная совершенно, что обозначе­но той или иной частью коптекста… сму потребовалась бы только гарантия того, что всякая часть контекста что-нибудь да значит». Вот видите: 20 или 30 часов говоре­ния, машина записала, линтвист изучает, отказываясь при этом вникать в смысл сказанного, и что же?… американская наука сделала «шаг вперед». Но мы это­не верим, мы от лучших традиций науки сегодняшняя американ­ская наука сделала большой шаг назал. 1. Зиндер, написав статью «Сушест­вуют ли звуки речи?», сделал в теорни звуков-фонемтакой же шаг назал. Од­нако мы убеждены, что это только его личный «шаг назад», а новое учение о языке будет итти вперед, и все лженауч­ные и чуждые пам теории будут решитель­но разоблачены и отвергнуты. Л ИТ ЕР АТ У Р Н АЯ ГАЗ ЕТ А № 3 3 Существуют ли звуки речи? Призна­юсь, что я за всю свою долгую жизнь никогда не слышал спора на эту тему. Я пе видал до сих пор человека, который питал бы какие-нибудь сомнения по это­му поводу. В жизни мы разговариваем, читаем вслух, слышим звуковую речь лю­вали в этой области языковедческой нау­ки. Бодуэн де Куртенэ определил звук дей, их речи по радно. мы слышим фра­зы, во фразах - слова. Фразы и слова разлагаются на отдельные сльшимые и понимаемые нами звуки. Существуют ученые, профессоры и доценты, которые изучают звуки речи, описывают их, обу­чают студентов; существует целая наука о звуках речи­фонетика. II вдруг… Донент Л. Зиндер, долгое время изучав­ший звуки речи и обучавший студентов, в настоящее время усомнился в тем, что е он изучает и за что он получает зар­плату. Он поставил перед собой основной принципиальный вопрос: существуют ли звуки речи или они не существуют? Всли не существуют, то и изучать здесь пе­чего и обучать нечему. Чтобы разобраться в этом вопросе, Л. Зиндер напечатал в научном журнале Академии цаук СССР («Известия АН, Отделение литературы и языка», 1948 г., т. VII, выпуск 4) статью заглавием: «Существуют ли звуки речи?» С чем же здесь автор спорит, что ут­верждает и что опровергает? Он спорит с давней и славной тради­цией русской и советской науки о языке. Болес полувека тому пазад один из крупнейших русских лингвистов Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ создал «теорию фонем». В языкознании той эпохи это был решительный перелом. До тех пор звуки речи изучали весьма тщатель­но, но их изучали всегда без связи с те­ми значениями, которые эти звуки выра­жаот. Считалось, что отдельный звук сам по себе значения не имеет; можно изу­чать, как он слышится, как произносит­ся, какие органы речи при этом рабо­тают, но изучать все это можно якобы в отрыве от значения. Вульгарный материа­лизм и эмпиризм. безраздельно господство­речи, как «фонему», т. е. как выразитель значения, смысла речи; он противопоста­вил звук-фонему - звуку, как физиче­скому явлению, изучаемому в акустике. Эта теория фонем является нашей нацио­нальной гордостью, ибо приоритет русской науки здесь неоспорим. Связь языка и мышления всетда была традицией русской передовой науки. По­тебня так и назвал одну из своих извест­ных работ: «Мысль и язык». Академик Марр всю свою работу строил, как изучение языка и мышления, основанный им исследовательский инсти­тут доныне называется Институтом язы­ка и мышления. Звуки фонемы академик Марр считал не просто физическими зву­ками; он называл их социально отрабо­танными звуками, имея в виду, что все в языке служит для передачи смысла, для общения, ибо «язык есть важнейшее сред­ство человеческого общения» (Ленин). Связь всех явлений языка, всех звуков и форм его со смыслом, с содержаннем ре­чи, с мышлепием, с сознинием людей - одно из осповных положений Марра и ос­нованного им нового учения языке. Л. Зиндер в своей статье, в сущности, пошел против традиций русской и совет­ской науки. Он решительно разрывает связь между звуком речи и его значением, когда пишет: «Для того, чтобы опреде­лить, из каких фонем состоит то пли иное слово, достаточно услышать его, а вовсе не пужно знать, что это значит». Из этого ложного и чуждого нам ут­верждения, в правильности которого, к со­жалению, Л. Зиндер твердо убежден, оп делает ряд неверных научных выводов. Так, например, он утверждает, что один и тот же физический звук не может быть представ телем различных звуков фонем. Между гем именно этим путем, когда раз-

ческое, классовое содержание искусства и ку автора вечно оглядываться на Запад, отыскивая там все истоки, по прежде все­оно рассматривается с точки зрения «веч­ных», безжизненных абстракций, то не остается никаких реальных материалисти­го порочность его научной методологии. Мы потому с такой подробностью оста­новились на идейных ошибках в работах

ческих оснований для изучения нацио-M. Алпатова, что это очень характерные заблуждения; встречающиеся и в трудах целого ряда других искусствоведов. В постановлении правительства об Ака­демии художеств СССР указывалось, что одной из важнейших задач академии яв­ляется «борьба… с лженаучными, идеали­стическими теориями в области эстетики». Эта ответственная и насущная задача ре­шается пока слабо. Дело, как правило, не идет дальше общих деклараций, осуж­дающих идеалистические теории. Давно уже пора перейти к конкретнй беспощад­ной борьбе против всех и всяческих попы­ток протащить в пашу искусствоведческую науку реакционные буржуазные концеп­цли. В остроте и последовательности о борьбы-один из основных залогов успеш­ного развития советского пскусствознания. его идейной чистоты и большевистской партийности. 1947. Алпатов, «Мартос», Изд-во «Искусство», нального своеобразия культуры. Это свое­образие, так же как и оригинальность ка­кого-либо отдельного художника, сторонник теории «единого потока» может искать только негативным путем, т. с. сравнивая сопоставляя русское искусство с фран­пузским, немецким и т. д., одного худож­ника с другими. Поэтому иселедователь «единого потока» всегда неизоежно прихо­дит к компаративизму. Ярким примером в этом смысле могут служить две упомянутые статьи Алпатова в журнале «Искусство». Обе они построе­ны на сравцениях произведений русских и западных живописцев. М. Алпатов с поро­га отбрасывает историческую обусловлен­ность характера противопоставляемых ху­дожественных культур. Для него особен­ности русского и западного искусства су­ществуют как нечто априорное, как не тре­М. E. Салтыков-Щедрин. «Первая рус­ская передвижная художественная выстав-M. ка». Собр. соч. т. VIII. стр. 272-280 .

Редкое издание Адама Мицкевича ТЮМЕНЬ. (Наш корр.). В библиотеке тюменского врача С. Карнацевича хранится экземпляр уникального издания сочинений великого польского поэта Адама Мицке­вича. Книга эта биолиографаческая редкость. Она заключена в бронзовый футляр и со­стоит из трех томиков, насчитывающих около тысячи страниц, Поражает ее раз­мер. Две такие книги вместе с футляром могли бы свободно поместиться в спичеч. ной коробке. Издание было предпринято м. Шульцем в Варшаве в 1897 году. На бронзовом футляре выгравир равировано: «Поз­зия Адама Мицкевича юбилейнюе изда­нне». Для чтения мелкого, почти неразли­чимого простым глазом шрифта футлар снабжен лупой.

Ждем книгу о Кимирязеве ные зажечь сердца любовью в научному «Он был ученым-мыслителем, пригла­шающим читателя проникнуть с ним в глубину научной мысли, ученым-худож­ником, развертывающим пред ним всю ее поэтическую ширь». труду, к научному подвигу. Когда-то Блимент Аркадьевич, говоря о другом выдаюшемся естествоиспытателе А. Г. Столетове, сказал: Таким же ученым-мыслителем, ученым­художником был сам Тимирязев. именно таким и нужпо запечатлеть его образ. Создать правдивуюхуложественную внигу оТимирязеве имя которого олицетворяет собой лучшие традиции и чаяния нашего народа, - почетная зада­ча советской литературы. Директор музея К. А. Тимирязева Б. ПОЛОСАТОВА

Письмо читателя

В 1950 году наша страна будет отме­чать 30-летие со дня смерти русской науки Климента Аркадьевича Ти­мирязева. Жизнь и деятельнссть Тимиря­зева - пламенного борпа за науку и де­мократию­всегда будет служить вдох­новляющим примером для многих поколе­ний. Известно, какую огромную воспита­тельную роль играют жизнеописания за­мечательных людей. По вот как раз книг Тимирязеве--больших, ярких и увлека­тельных нет. Не найдете вы и обстоя­тельной его биографии в серии «Жизнь замечательных людей». Пебольшие, кое­как слепленные брошюры и сухие био­графические справки не могут восполнить этого пробела. Нашим современникам и будущему поколению нужны высокохудо­жественные книги о Тимирязеве, способ-