1I. ГРИБаЧЕв

ТЕНЬ ВРАГА Все они страстно и справедливо упре­кают Грубншкова, калодый со своси точкан зрения. Но макеев оказывается первым, кто раскрывает смысл преступления Труб­никова с подлинно партийной зоркостью. Он показывает, что вина профессора - вина перед Родиной, перед историей, прогрессом, перед миром. Потому что за­о мире и о его будущем осуществляет советский человек, который возло­жил на своп плечи великую ответствен­Ность за счастье народов. номакеев напоминает Трубникову, что полиикомобязнность идеалов. Для каждого из них эти идеалы заключались в понятии, которое проще и сильнее всего выражается тремя словами; «советский ученый-коммунист». Таким они видели Трубникова, несмотря на то, что отдельные недостатки его каж­дому из них были давно уже ясны. Ива­нову претило чрезмерное славолюбие Труб­никова, Слух Ольги Александровны резало пристрастие брата к словам «мой инсти­тут», «мои лаборатории» Дена, она в детских лет своих узнала, как умеет отец подавлять всех, кто попадает в его орбиту, и как эгоистически умеет ис­пользовать обаяние своего, трубниковского таланта. Но они считали это частными недостат­ками профессора, верили, что от этих не­достатков он сможет избавиться и, как могли, помогали ему преодолеть в себе буржуазно-индивидуалистические черты. Постунок Трубникова, бездумно передав­шего американцам плоды своего и общего труда, был предательством по отношению к каждому из людей, работавших вместе Трубниковым, как и по отношению ко всем советским людям. он показал им полное отсутствие партийности в облике ого ученого Их идеал рухнул. « Есть, конечно, люди, которые Он разговаривает спрофессором о низкопоклонстве. готовы умиляться хоть ночному горшку, если он заграничный, но это больше смеш­но, чем грустно. Нет, голубчик, есть дру­гое низконоклонство, серьезное, от кэто­рого, кетати сказать, и ты не свободен. Оно заключается в том, что люди думают, что тот, враждебный нам мир гораздо бла­городнее, чем он есть; считают людей из мира способными на гораздо более космополитическойм те, на действительной, их проданную капитализ­му совесть - чистой, а их беззастенчи­вую рекламу своих достижений, таладтов и умственных способностей - правдивым зеркалом их жизни». Узнав о рукописи, переданной Окуне­ву, Макеев с тою же прямотой и глубиною об ясняет Трубникову, как велика степешь его вины перед своим народом. Вот этот диалог между ними: кроетсярубников: …Я хотел передать только первую часть своей технологии, в которойЭто нет ровно никаких секретов. Я дал только технологию усиления заразности микробов, но я не дал дальнейшего - технологии ослабления их для прививок. Макеев: Дальнейшего? А им и не нуж­но дальнейшего. Им вполне достаточно то­го, что вы им даете, Вы уткнулись в вашу проблему и вообразили, что во всем мире все только и думают что о спасении че­ловечества от болезней. А там, в их мире, о спасении людей думают в десятую, в сотую очередь, а в первую очередь думают об уничтожении. Об уничтожении нас. Им не нужны ваши прививки. А если и нуж­то не для снасения человечества, а для выколачивания из него денег, что они уже успешно делают со всеми своими пе­нициллинами п стрептомицинами и что сделали бы и с вашими прививками, по­пади они им в руки. Подарить ваше от-



Светлая судьба народа Поэма Якуба Коласа «Хата рыбака» по­овящена великому историческому собы­тию - воссоединению белорусского наро­да в едином советском государстве. Старая панская Польща, захватив древ­нше белорусские и украинскле земли, бес­пощадно эксплоатировала их. для поль-В ских осадников, клещами впивиихся в бе­лорусские и украинские земли, шарод был лишь «быдлом», с которого можно безбо­язненно драть три шкуры. Спесивое пан­ство, захватившее все высшие должности в армии и государстве, всеми средствами утверждало и поддерживало этот порядок. Жизнь крестьяцина была беспроеветной, он не только был опутан системой прямых налогов, но еще лишался и самых элемец­тарных прев - он не смел сеять табак, чтобы не наносить ущерба прибылям та­бачных монополий, не смел сделать зажи­галку, чтобы не отбить доходы у опичеч­ных фабрикантов, и вынужден был за полторы коробки спичек отдавать кило­грамм хлеба. Вот как характеризует эту тему пан Глынка в позмекуоа понатем «Хата рыбака»: В чем суть, к примеру, всяких сборов, Подчас, быть может, и пустых? В чем их величье? В чем опора Для панства в мелочах таких? Писалось, что в налогах дробных Суть зло большое, но для на , Друзья мои, то кнут удобный - Он бьет везде и каждый час… Новая большая поэма Якуба Коласа «Хата рыбака», получившая Сталинскую У белорусов и украинцев, попавших под власть панской Польши, была одна единственная надежда на освобождение - надежда на то, что братья с Востока про­ру помощи, эта надежда оправ-нае далась: Советская Армия в памятную осень 1939 года принесла свободу и свет единокровным братьям, исетрадавшимся под панским игом. премию, воскрешает перед нами картины самоотверженной борьбы западных бело­руссов против осадников и панов и ра­достные дни освобождения. В сущности говоря, по тщательности разработки характеров, по плавности и широте повествования это скорее хаже не поэма, а роман в стихах. Она непосред­ственно продолжает великие традиции рус­ской классической литературы, воочию раскрывая их плодотворность для братеких литератур. Это­очень важный вопрос, за­служивающий особого исследования, мы жа только отметим, что самый стих Ко­ласа, идущий от пушкинских традиций, тих сильный и гибкий, необычайной ши­роты и изобразительности, - живой и убедительный довод против формалистиче­свих и встетсвих вывертов. Вот, например, изображение зимы: Зама стояла в самой силе. Ее пушистые снега, Как лебединой стаи крылья, Легли на крыши и стога. До стрех вросли в сугробы хаты, Плетни, тропинки замело, Лишь ветер кружится мохнатый, Куда ни глянь: белым-бело. На голых сучьях хрусталями Искрится и трепещет лед, И жесткий снег скрипит, поет На всех дорогах под санями. лаын коласа чист, музыкален, его кар­тины отличаются благородной простотой. Сюжет поэмы «Хата рыбака», на пер­вый взгляд, несложен и будничен. Симон Латушка, веселый рыбак и общительный человек, вынужден бросить свой промысел и уйти скитаться, - паны задушили его налогами. c Пришел однажды панский гончий, Полициант, - проверил снасть И актом свой осмотр окончил - Таким, что можно с ним пропасть. За невод подать назначает, За густоту его глазков Еще пять злотых набавляет… пустую хату Симона в езжают моло­дожены Данила и Марина. Оба они не имеют родных, оба выросли в батрачестве. Молодожены пытаются организовать свое хозяйство, однако осадник Богут уже за­метил их, уже оплетает их своей паути­ной. Хата принадлежит Симону, но пан Богут об являет себя хозяином и застав­ляет платить непосильный налог,он хо­чет сделать Данилу своим батраком, а Ма­рину наложницей, В этом ему помогает пан Пшебора, в мундире новом, «как гу­сак», пан Глынка, крючкотвор из волости. Борьба Данилы против осадника и яв­ляется композиционным стержнем поэмы; в этой борьбе выявляются непримиримые противоречия панской Польши. Наверное, пану Богуту удалось бы, пу­всяческих провокаций, утвердить не­ограниченную власть и над судьбой Дани­лы и над деревней Петруши, но час панской фашиствующей Польши пробил. Гитлер двинул свои армии на Варшаву, а польское спесивое панство с его насквозь прогнившим. буржуазно - фашиствующим строем оказалюсь «о амбицией, но без аму­ниции», сно было не в состоянии сопро­тивляться гитлеровской агрессии. В этот момент, спеша на выручку своим братьям и защищая государственные интересы сво­ей страны, с Востока двинулась Советская Армия. Все хитросплетения пана Богута с ним рухнули. Народ, который ны хотели превратить в бессловесного ра­ба, стал хознином своей судьбы. Мы видели, как со слезами на глазах слушали делегаты народного сооранинувшей Белостоке выступаение жонцины-крость­янки,сли это была не Марина из по­Наиболее яркий и чистый образ поэмы­Марица, жена Данилы - любящая мать, честная и твердая в своих убеждениях женщина из парода. Олицетворением не­укротимой революциопной силы, пробуже­дающейся под действием света коммуни­стических идей, является Данила. Снячала эмы «Хата рыбака», это был ее прообраз. Так правда художественная смыкается правдой жизни, а это­высший критерий для искусства. его возмущение против пана Богута носит характер бунта раба-одиночки, по под влиянием коммуниста Авгена Данила на­чинает понимать настоящий путь борьбы и крепкими узами связывает себя с орга­низацией,того момонта па предан идеям коммунистической пар­тии, и ни допросы и пытки, ни ужасы тюрьмы не могут сломить его волю. сожалению, образ самого Авгена в поэме эпизодичен, дан в слишком общих чертах. Убедительно нарисован Я. Коласом образ осадника Богута. В поэме встречаются отдельные длинно­ты, которые тормозят действие, отвлекают Этот паук точно знает, с кем он и что ему нужно, он никогда не колеблется, ко­гда речь заходит о возможности прижать народ и извлечь выгоду. В сущности, пси­кологически он примитивен, и прав автор позмы, нарисовав его именню таким, Богут, польский осадник, исторически уже давно труп, но пан Богут, как олицетво­рение безжалостного эксплоататора и ра­систа, жив и здравствует в «маршаллизо­ванной» Европе и гитлеризованной Амери­ке. от основных событий. Однако при част­ных недостатках «Хата рыбака» Якуба Коласа - поэма о светлой судьбе белоруо­ского народа-несомненное достижение не только самого поэта, но советской поэзии в целом.

A.

Марьямов

В американских журналах, газетах и книгах слова «мировая война» сопровож­цифрами, как титулы королей: «Мировая Война I», «Мировая Война II». Теперь там все чаще и чаще пестрят слова: «Мировая Война III», - король умер, да здравствует король!… B физических лабораториях Окриджа «комиссия по расследованию антиамери­канокой деятельности» произвела беспо­щадную чистку. Ученые, которые повинны лишь в том, что они читают прогрессивные журналы и слушают речи Уоллеса, вы­швырнуты из амерпканской науки. Ко­роль-война признает лишь ту науку, кая спосебна помочь ему в массовом убийстве. Дряхлый восьмидесятилетний изувер Помнить о войне - это значит выпол­иять проникнутый высшим человеколюбием завет великого чешского гуманиста Юлиу­са Фучика, воскликнувшего перед смертью: «Люди, я любил вас! Будьте бдительны!» Помнить войне означает: Империалистическая буржуазия бредит войной в своих картинах и книгах, в своих философских «те «теориях» и экономических трактатах. на-Воплощаячеловеконенавистническийботу бред Рассела в беллетристические ки, Олдос Хаксли написал «утопический» роман «Обезьяна и естество». Вначале войны, напуганный гитлеровскими бомбами, Хаксли покинул свой дезертировал из гордым отшельником в калифорнийской пустыне. Теперь из своего комфортабель­ного скита с электрическим газом и телефоном он накликает на мир ямериканские бомбы. Действие романа про­исходит в XXI веке. Оличалые племена потомки торстонки людей тудом унелевшей после «Мировой войны II», … бродят по опустошенной земле. сладострастно шамкает о том, как «Миро­вая Война III» покроет руннами материки и «по меньшей мере, на столетие» пара­лизует цивилизацию. Герострат, впавший в детство, он нетерпеливо хлопает в смор­щенные ладошки: развяжите войну скорее, немедля, сию же минуту!… Быть может, его вопли воспроизведены в каком-нибудь «Вестнике психопатологии», как пример бреда, сопровождающего старческое слабо­умие? Ничего подобного! Статья озаглавле­на «Перспективы человечества»; она напечатана в журнале «Горизонт», прокла­метровавшем себя, как «башня из слоновой кости» воинствующего буржуазного эсте­тизма и обратившемся в рядовой ДОТ на линии, возведеннойангло-американским империализмом. Автор этой статьи­Берт­ран Рассол-признан философским современной «западной цивилизации». Об этих коварных происках нужно ном­нить всегда. представлять себе, где хранят свой порох враги человечества и всегда держать это опасное место под прожектором, во-зремя тозамечая и разоблачая каждого, кто нытает­ся высвободить смертоносную силу. Передовая. мужественная и честная вотскал литература ивлнстся таким прот жектором, оберегаюшим человечество от очасности. Аркий свет этого прожектора показывает в полный рост прекрасные об­разы бойцов за грядущее счастье всех народов - образы -оветских людей и их верных союзников. И тот же яркий свет беспощадно вырывает из мрака фигуры врагов, разоблачает их вольных и ных пособников, облегчает борьбу за мир. Пламенные слова Фучика могут быть поставлены эпиграфом ко многим нашим книгам, стихам и пьесам. В том числе мо­к. Симонов. «Чужая тень». Журнал «Знамя» № 1 за 1949 г.

Буржуазные пережитки очень еще силь­ны в. сознании Трубникова. Несмотря на то, что он уже пять лет тому назад всту­пил в ряды большевистской партии, Труб­гут они служить эпиграфом почти ко все­му, что написано Константином Симоновым. Его новая книга стихов называется «Друзья и враги». И с этой книгой стихов не только по времени написания, но и по всему духу своему органически связана новая пьеса К. Симонова «Чужая тень», опубликованная в 1 журнала «Знамя». События, изображенные в пьесе, проис­ходят в советском научно-исследователь­ском институте «большого университет­ского города», как определено в авторекой ремарке. ка-Но действие не замкнуто в тесные рам­ки институтских кабинетов и квартир. В пьесо все время ощущается то же дыха­ние раскаленного мира, которым насыще­ны стихи цикла «Друзья и враги». «Чужая тень», которая легла на дирек­тора института Сергея Александровича Трубникова (и чуть было не поглотила его совсем), это тень «тигра из Сан-Фран­циско», одного из активных факельщиков «Мировой Войны II», разоблачению кото­рого посвящено стихотворение К. Симоно­ва в его цикле «Друзья и враги». События, разворачивающиеся на протя­жении шести картин пьесы, таковы: В научно-исследовательском институте руководимом Трубниковым, производятся успешные опыты по изготовлению нового прецарата,при помощи которого можно бу­дет бороться со всеми болезнствордями подходит к кэнпу. микробами. Работа эта поду Молодой ученый, секретарь партийной ор­столномИэто Рыжов на самом себе проводит один из по­карти-сегодня открытую сыворотку. ми-Старый университетский товариш Труб­никова, человек, далекий от науки наодбыь Англиииприкинулсят американеких ученых, которые просят по­делиться с ними технологией открытия. освещением,Исслетования Трубникова делятся на два этапа. Первый: предельное усиление заразности микробов, И второй: получение микробов с ослабленной заразностью, необ­ходимых, чтобы изготовить препарат для прививок. Американцам не терпится запо­пучить в свои руки первую часть. Использхя посредничество Ониневатого прельщают Трубникова болтовней о «мировой славе»; они болтают о пуманизме и высокую патриотическую зат боту о приоритете русской науки пытаются низвести до «мелких соображений прести­жа» анков ке научился еще нитроко, государ­По все люди, окружающие Трубнико­со-ва,и сестра его Ольга Александровна, и дочь Лена, врач, недавно демобилизован­ный из армии, и ближайшие сотрудники профессора - Саватеев и Иванов, и муж Ольги Александровны, начальник большого строительства Макеев, - все они, узнав о поступке Трубникова, стараются уничто­жить тяжелые последствия этого пюступка и показать самому Трубникову, на краю какой пропасти он очутился. отвенно мыслить, не преодолел узкого ин­дивидуализма. Он ке понимает, что за словами Окунева. И отдает ему первую часть своей рукописи. неволь-Каждый из этих людей, близких Труб­никову, посвятивших ему целые годы сво­его вдохновенного труда, глубоко оскорблены, поступком Трубникова. Жертвовать свои мысли, свое вдохновение, даже свою лич­ную жизнь, как то было у Ольги Алексап­дровны, можно лишь человеку, в которого веришь, как в воплощение самых высоких

крытие этим торгашам - уже преступле­ние перед государством. Как вы не пови­маете? Но вы решились сделать вещь, во сто раз худшую: ваш метод приготовления чудовищно заразных микробов, которые для вас только теоретическая ступень, для них будет их военной практикой! Слепой вы человек!» Окунев разоблачен, как американский шпион. Накануне неизбежного ареста он кончает жизнь самоубийством. потрясенному Трубникову Макеев рас­сказывает о своем разговоре с министром вдравоохранения. Трубникову предоставле­на возможность честной работой искупить свою вину. Такова главная линия пьесы - умной, страстной и глубоко партийной. В ней сказалось умение К. Симонова крупными и выразительными штрихами рисовать разносторонние человеческие ха­рактеры и сталкивать их в острых, напря­женных конфликтах. Характер Трубникова раскрыт не только в его отрицательных проявлениях. В на­пряженной и мужественной борьбе с чумою профессор показан так, что мы убеждаем­ся: нет, не из одного только уважения к таланту и научным трудам принимали этого человека пять лет тому назад в пар­тию. Он нә раз испытывал на самом себе действие опасных микробов, проверяя ре­зультаты своих работ. Он, когда это нуж­но, соглашается, чтобы его дочь пошла в Апдрей Макеев - неутомимый созида­тель: трудовой долг бросает его то в тайгу, то в пустыню, и там, где он прошел, возни­кают новые города, загораются огни домен, изменяется лицо советской земли. Быть коммунип друпой на ействующих лицМакеев сродни излю­бленным героям прежних пьес К. Симонова. чумной изолятор. И в конце пьесы мы верим, что Трубников действительно понял свою вину и всем трудом своей жизни бу­дет стремтться оправдать великодушное доверие правительства. Зритель давно уже полюбил героев, с которыми знакомил его в своих пьесах Константин Симонов, щедро и полно рас­крывая богатый внутренний мир советско­го человека. Отличная лешка образов, уверенное дра­матургическое мастерство, точный и яркий язык эти качества с настоящей силой промвились в песе жжал тень». которыeаьой группе людей, действую­зать великолепные, неповторимые черты нашего сониалистического общества, кото­рое борется за каждого советского человека и оберегает его от ложных шагов, уводя­щих на опасные тропы. Тенью чужого, человеконенавистниче­ского, подлого и своекорыстного мира престнеьосе Окуней Его американ­ские хозяева не появляются на сцене, но мы все же ясно по видим их - той тени, которая на миг прошла перед нами. От этой чумы охраняет народы мира Соретский Человек. они, которых так хорошо знает и священной ненавистью ненавидит писа­тель, - они и есть сегодня самая страш­ная чума, угрожающая человечеству. Он-порука тому, что бредовые «утопии», подобные кликушескому карканью Рассела и Хаксли, никогда не осуществятся, Свет Кремля, ведущий советских людей от подвига к подвигу, порука тому, что мир действительно получит то счастье мирного творческого труда, к которому он так страстно стремится. И чтобы человечество на пути к этому счастью не оказалось застигнутым врас­плох врагами, - страстно и проникновен­но обращается к нему наша литература: Люди, будьте бдительны!



Якуб Колас, «Хата рыбака». Позма. перевод белорусского C. Городецкого, Б. Иринина, П. Семынина, Гослитиадат. 1949, 252 стр.  Александр БЕК

… я выступил в журнале «Вестник высшей школы» со статьей «В защиту приорите­та отечественной науки». И мы, два случайно встретившихся пассажира сибирского экспресса, говорим о том, что сейчас повсюлу волнует, запи­мает мысли советских людей, -о нацио­нальпой гордости, патриотизме, о миро­вом значении русской и советской науки, эткрытия которой издавна приеваивали поныне присваивают себе иностранцы. -Дело было так, - рассказывал Кузнепов. - Еще перед войной в Москве собралось совещание резальщиков со все­го Союза. Была страстная борьба, многие отрицали новый метод, но выделилась группа новаторов, которая, преодолевая сопротивление косности, стала практиче­ски вводить новые скорости. Во время войны я выпустил свой третий том. вдруг в 1945 году это же пришло к нам из Америки. Стало известно, что там ин­женер Мерчапт создал теорию резания, подтвердил опытами, опубликовал и прославлен за это открытие. И у нас не­которые уже стали перенимать это отту­да, уже дали название «американский метод». достал работу Мерчанта. Что такое! Все знакомое. Вот так история! Бедь все это списано у нас. Мерчант ни­чего, абсолютно ничего нового не создал. снова взял наши русские работы Ивана Тиме, Зворыкина, Усачева, на ко­торые я опирался, сравнил формулы с формулами Мерчанта. Получается полное тождество! Этот американец не создал, а содрал теорию. Все, все взято у нас! некоторые наши консерваторы словно до­чтобы жидались, чтобы русская теория пришла к нам с американским птемпелем, В нал русский метод они поверили только тогда, когда смогли назвать его «американским». Я вскрыл это дело! В этом гневном рассказе вузнепов ни разу не упоминает собственной фамилии, нигде не выдвигает себя. И опять стано­вятся прозрачными, как бы просвеченны­ми неким лучом самые глубокие побуж­дения этого патриота ученого. Но Кузне­цов, видимо, не убежден, что мне ясен его внутренний мир, его чистое сердце, он смотрит на меня и добавляет: Поймите, я говорю это не для по­хвальбы. Поверьте, я ученый, и мне это не важно. По я горжусь, что у нас в Советском Союзе целиком создана пау­ка резании металла. Горжусь, что повый способ посит мое имя, что это дело продолжают на заводах мои ученики. иЯ спросил: как, Владимир Дмитриевич, слу­чилось, что вы занялись скоростями ре­зания? Когда это произошло! - В 1938 году. После речи товариша Сталина о задачах науки. Помните, как он сказал: «За процветание науки, той науки, которая пе отгораживается от на­рода…» Это известные слова. Перечтите их, пайдите эту речь, Для меня это бы­ло… Ну как бы вам сказать… Как при­садка титана… На основе этой речи по­том двигалась наша наука… ужеПоезд уже пересекал Предуралье. Смер­калось, виднелись огоньки. Приближалась какая-то большая станпия. Какие же ваши последние рабо­ты? … спросил я. - Последние? Вот перед от ездом прочел в Томске доклад о партийности науки. - Владимир Дмитриевич, я хочу спро­сить вас вот о чем… Вы говорили, что проблемой абразивов занялись из патрно­тизма Да. Пу-с… Но ведь это, как я понимаю, от­влекло вас от других работ, наверное, тоже очень важных? Пет, Дело в том, что абразивы бы­ли только эпизодом в большой битве… Битве? Какой битве? - За скорости резания металлов. Раз­ве вы этого не знаете? Позвольте, Владимир Дмитриевич… Значит, это вы?… Что такое? Вы занимались скоростями реза­ния? Еще бы… Этому у меня посвящен деликом весь третий том. Он так и на­зывается: «Физика резания металлов». Я вновь с удивлением смотрю на сво­его спутника. Кузнепов… Кузнецов… Вот, значит, откуда я знаю это имя! Скорост­ной метод резания металлов, применяемый на наших машиностроительных заводах. называется «кузнецовским способом», Мне доводилось слышать такое название, и оно смутно связывалось, хотя я и не отдавал себе в этом отчета, с фигурой заводского новатора, передового рабочего-стахановпа или инженера-металлиста, Никак не при­ходило в голову, что этот седоватый уче­ный из далекого Томска, директор инсти­тута физика, написавший многотомиый теоретический труд, член-корреспондент Академии наук профессор Кузнецов явля­тся автором скоростногожидались, ется автором скоростного «кузнеповского» способа резания металлов, применяемого на наших заводах. 6. И меня опять спрашивали, как быть? Приходилось снова размышлять, углуб­лять теорию… А веспой 1948 года я по­лучил от ленинградцев трогательную те­леграмму. Им была присуждена Сталин­ская премия… В общем, тенерь не нам, а американцам у нас надобно учиться производству высокостойких абразивов, яIКунецов закончил с иронической усмешкой: Так-то… Не пошли ва абразивами на поклон к Америке… И впредь не со­бираемся… В четвертом томе я поместил главу: «Физика абразивного износа». Она там занимает двести страниц. Дал теорию, какой доныне не существовало. Теперь это перенисывают американцы. И асто без ссылок на источник, попросту обкрады­вают. узцепов опять усмехнулся, потом, став серьезным, сказал: - Так движется наука. К нам взы­вает жизнь, практика, острые потребно­стиндустрии. Мы прислушиваемся, от­кликаемся, создаем теорию. Она освещает путь вперед. Он подумал и повторил: Да, так движется наука. 5.

 недостаточна. Меня спрашивали: как быть?… огорчению, я ничего не мог посоветовать. И написал, что меня, веро­ятно, с кем-то перенутали, абразивами никогда не занимался, тут явно какое-то недоразумение. Однако ленинградцы не оставили меня. Получаю новое письмо: «нет, не перепутали». И напоминают, что в 1926 году у меня была статья о шли­фовании кристаллов каменной соли. Да, когда то я этим занимался, шлифовал эти кристаллы, чтобы вывести общую теорию шлифования. Меня в то время корили: нашел чем заниматься, никчемная вешь каменная соль. А двадцать лет спустя это пригодилось. Разыскал свою старую ста­тью, взял кристаллы корупда, нажда онять стал шлифовать, разрабатывать эту проблему. Занялся этим из соображе­ций… Мне показалось, что Кузнецов снова застеснялся. Он, видимо, боялся опошлить свои побуждения какой-нибудь громкой или книжной фразой. И скупо выговорил: Из патриотизма… Так очень чистый человек мог бы ска­зать о любви. Назвав свое чувство и не останавливаясь больше на этом, Кузнепов продолжал повествовать. Однако одно это слово, произнесенное так, как говорят о том, что берегут от нескромного, грубого прикосновения, вдруг осветило мне или, хочется сказать, просветило каким-то пронзающим лучом личность моего спут­ника, У меня на языке вертелись вопро­сы, но чутье повелело промолчать, огло­жить их до другого момента. Таким образом, я вывел, - про­должал Кузнепов, - некоторые универ­сальные законы шлифования кристаллов. Отослал это тула, в ленинградскую лабо­раторию. наша переписка не прекра-своей шалась. Они произвели огромную работу по созданию первоклассных советских аб­разивов, Но кое-что еще было недоделано, ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО СМ. НА 2 СТР. с одного завода. Там делали поковки такого размера: два с половипой метра в диа­метре и четырнадцать метров длины. Представляете, какова эта деталь? Махи­на, побольше всего нашего вагона. Меня спрашивали, как избежать зональности в металле, как саххранить одинаковую струк­туру во всех точках… А с другого завода я получил такое письмо. Там протягивают тончай айшую нитевидную металлическую проволоку. Они уже довели до двадцати микронов отверстие в алмазе, через вото­рое волочат нить. И спрашивают моего совета, как сделать отверстие в алмазе в десять микронов, то-есть почти невиди­мое глазу. Такова амплитуда этих вопро­сов: от самой большой в мире стальной поковки до самого мельчайшего, тоже еще небывалого, прокола. И вы на все это отвечаете? А как же? Отвечаю, как могу… И заметив, вероятно, симпатию, вни­мание, интерес в моих глазах, он про­должал: А однажды было такое письмо… Кузнецов приостановился, как бы сно­ва проверяя, не наскучила ли тема, но я подхватил: Какое же, Владимир Дмитриевич? 4.

- Владимир Дмитриевич, вы член пар­тии? Да, вступил в прошлом году. Поезд заметно притормаживал. Кузне­пов надел шубу, галоши, надвинул глуб­же пушистую шанку и пошел к выходу, прогуляться по перрону, подышать мороз­вым воздухом. Я смотрел из окна на платформу, где, разгоняя сумерки, сияли шарообразные алектрофонари. Неторопливой мерной по­ходкой прошел мимо окна мой спутник по вагону, сдержанный. седоватый русский профессор в пенсне на тонком хрящеватом носу литЕРАТУРНАЯГАЗЕТА № 33 3

Экспресс мчался и мчался на восток. На больших станциях Кузнецов надевал шубу и галоши и неторопливо прохажи­вался вдоль поезда, После второго ввонка возвращался в купе, протирал стеклышки пенене, запотевшие с мороза, брался сно­ва за верстку. Порой мы опять разгова­ривали. Конечно, не только о науке. Я узнал о шестилетней дочке Кузнецова Тане, Таточке, о множестве ее смешных проделок. Большой раскрашенный мяч, купленный в Москве, предназначался ей. Потом он рассказал и об ином: о молодости, о том, как стал ученым. Все это постепенно нас сближало, И я за­дал вопрос, который ральше, может быть, показался бы нескромным,

Письмо из Ленинграда, - сказал Кузнепов, - из пентральной научно-ис­следовательской лаборатории по абразивам и шлифованию. Абразивы? Это, если вы­разиться попросту, нажтачные или корун­довые круги, которыми, например, точат резпы. Товариши из лаборатории слюбщи­ли, что они отказались от американских абразивов и производят свои. Но стой­кость при заточке очень твердых сплавов

Разговор о скоростях резания явно вол­нует Кузнецова. Один эпизод этой «бит­вы», как выразился он, такой сдержан­ный на вид человек, вызывает и сейчас, в спокойной обстановке нашего купе, его возмушение. - В прошлом году, - говорит он, -