b TV PA Вечера бурят-монгольской еще в 1905 году становится большевиком. Цыремпил воплощает в себе лучшие черты бурят-монгольского народа — свободолюбие, мужество, бесстрашие, Установлению советской власти в БурятМонголии, борьбе против американских и японских интервентов и белогвардейских банд посвящен роман Ж. Тумунова «Степь проснулась». Достоинством этого . романа является то, что автор сумел показать руководящую роль партии большевиков, неоценимую помошь русского народа в освобождении бурят-монгольского народа от его вековых страданий и национального гнета, активное приобщение народных масс к революции. Эта же тема, тема приобщения масс к ре волюции, раскрывается в поэме Ц. Галсанова «Ангарский военком». Поэт хорошо показал образ бесстрантного комиссара первого бурятского партизанского отряда Павла Балтахинова. Как и все писатели Советского Союза, писатели социалистической Бурят-Монголии служат делу мира. Всем своим творчеством, всей силой своего художественного слова они призывают советских людей к мирному созидательному труду, бичуют американоанглийских поджигателей войны, активно выступают в печати, на митингах, собраниях в защиту свободолюбивого корейского народа, подвергшегося американской агрессии. Книга стихов Ц. Галсанова «Заря над Азией», стихи Д. Жалсараева «Слово о правде» и другие произведения посвящены делу борьбы за мир. . Большим событием в нашей литературе являются перевод и издание на русском языке произведений бурят-монгольских авторов, предпринятые в связи с подготовкой к вечерам бурят-монгольской литературы в Москве. Проведена также значительная работа по переводу и изданию на бурятмонгольском языке произведений русских писателей. Бурят-монгольский народ читает на своем родном языке гениальные творения Пушкина и Толстого, Чехова и Горького, лучшие произведения русских советских поэтов и писателей. Отмечая. успехи бурят-монгольской литературы, нельзя обойти молчанием ee Heдостатки. Художественный уровень ряда произведений еще низок. Герои произведений иногда показываются бледно и схематично. На некоторых произведениях, особенно молодых писателей, лежит печать торопливости и небрежности. До сего времени в бурят-монгольской литературе еще не нашли отражения индустриализация республики, рост национальных кадров рабочих и инже нерно-технических работников. В ряде произведений недостаточно ярко показана направляющая и руководящая роль партийных организаций. В республике слабо развита литературная критика. Вечера бурят-монгольской литературы в Москве явились творческим отчетом наших писателей перед общественностью столицы. Большевистская критика московских писателей помогла вскрыть наши недостатки и наметить пути к устранению их, к дальнейшему подъему бурят-монгольской литературы. Т ЦЫЛЫНЖАПОВ. Заместитель Председателя Совета Министров Бурят-Монгольской АССР. Закончившиеся 21 декабря 1990 года вечера бурят-монгольской литературы в столице нашей РодиныМоскве явились демонстрацией расцвета бурят-монгольской культуры, достигнутого благодаря отеческой заботе большевистской партии, советского правительства, нашего великого вождя и учителя товарища Сталина. Ярким свидетельством роста социалистической по содержанию, национальной по форме культуры бурят-монгольского народа является его литература. Бурят-монгольская советская литература — одна из самых молодых литератур в Советском Союзе. Она развивается под направляющим руководетвом большевистской партии и благотворным влиянием прусской классической и всей многонаниональной советской литературы. Постановления ЦК ВКП(б) по вопросам идеологической работы вызвали новый подъем бурят-монгольской литературы. На основе развертывания большевистской критики и самокритики были разоблачены буржуазно-националистические и космонолитические элементы, вскрыта антинародная, реакционная сущность феодально-ханского эпоса «Гэсэр-хан». Вее это создало исключительно благоприятные условия для дальнейшего развития бурят-монгольской советской литературы, для роста идейнохудожественной зрелости ее произведений и повышения профессионального MacTep~ ства наших писателей. За последние годы в бурят-монгольскую литературу пришло много одаренной молодежи. Наряду с писателями Х, Намсараевым, Ц. Галсановым, Н. Балдано и другими, имена которых птироко известны не только в республике, читатели ознакомились с творчеством молодых поэтов и писателей Ц. Жимбиева, Д. Жалсараева, Д. Гунзынова, В. Стенькина и других. Писатели республики сделали рештительный поворот к темам современности. Они все больше и больше обращаются к воспроизведению героической романтики труда. Патриотическому подвигу бурят-монгольского народа в годы Великой Отечественной войны посвятил свои повести «Луч победы» и «Золотая стрела» Х. Намсараев. : Важная тема колхозного строительства в послевоенный период — укрупнение колхозов — отображена. в повести «Долина счастья» Ц. Очирова. Несмотря на отдельные недостатки, эта повесть имеет несомненные достоинства. Автор рассказывает о том, как новаторы колхозного производства, преодолевая отсталые настроения некоторых руководителей, ставят вопрос об укрупнении мелких колхозов, ведут борьбу за итирокое применение техники в сельском хозяйстве. Поэты Д. Мадасон и Ц. Жимбиев в своих поэмах «На цветущих лугах» и «Богатая нива» повествуют о переделке природы республики, о росте новых людей в колхозной деревне. Х. Намсараев в романё «На утренней заре» нарисовал впечатляющую картину тяжелого дореволюционного прошлого бурятмонгольского народа, картину его борьбы за свободу и счастье, в ходе которой развилась и окрепла историческая дружба бурят-монгольского народа < великим русским народом. Писатель создал яркий образ главного героя романа Цыремпила. Тесно связанный с русскими революционерами, Цыремпил литературы в Москве Западную Германию Фредерика Жолио-Кюри, возвращавшегося в Париж; они заставили чехословаков отказаться от воздушного сообщения с Италией и с Швейцарией, мотивируя это тем, что часть делегатов для поездки в Варшаву воспользовалась чехословацкими самолетами. Мелкая, жалкая месть, достойная обезумевших маниаков. В течение ряда лет правители Америки пробовали силой оружия удержать Китай; потеряв его и увидев, что китайский народ не хочет торговать ни своей землей, ни своей независимостью, американцы решили объявить величайшее государство несуществующим. Одновременно они засунули в свой достаточно поместительный карман большой китайский остров, не преминув при этом заявить о .своем благородстве согласно старой пословице — добрый вор без молитвы не украдет. В. конце 1950. года американцам притлось убедиться, что упраздненный ими Китай существует и что китайцы отнюдь не забыли про свой остров. Желая несколько смягчить горечь потери Китая, г. Трумэн остановил свое внимание на Корее. Он снова оптибся: в Корее оказались корейцы, которых никак не соблазняла судьба филиппинцев или порто-риканцев. Матери тех «парней» Макартура, которые не вернулись на рождество и которые. уже никогда не вернутся, могут спросить г. Трумэна, за что погибли их дети в далекой и чужой стране. «Стремясь во что бы то ни стало сохранить наш престиж в Азии, мы рискуем потерять наших друзей в Европе»,— писала «Нью-Йорк пост». Эти предостережения не дошли ни до генерала Макартура, ни до г. Трумэна. 24 ноября английская газета «Ньюс кроникл» в тревоге отмечала: «Генерал Макартур отличный стратег, но Плохой дигломат». Пять дней спустя весь мир мог оценить стратегические таланты вышеупомянутого генерала. Комплименты отпали, зато нападки усилились. Г-н Сириус в газете «Монд» своевременно указал, что бомбардировка городов Кореи подходит под определение военных преступлений. «Попюлер» поместила корреспонденцию из Лондона, в которой указывалось, что «англичане умеренных взглядов все более и более опасаются крайностей, на которые епособны американские военные. В Лондоне считают, что клан Макартура хочет превентивной войны». Европейцы обвиняли не одного генерала: ясно было, что у Макартура имеются сильные покровители. Говоря о том, что «генерал Макартур завел нас в тупик», газета «Комба» поясняла: «Во всем повинны личные амбиции и политика силы». Другая вполне проамериканская газета «Орор» устанавливала центр заболевания: «Позиция, занятая Вашингтоном, нас чрезвычайно тревожит». Наибольшее возмущение вызвала деклара* ция г. Трумэна, полная истерических угроз и неумного бахвальства. В Париже начались забастовки протеста. Возмущенная демонстрация двинулась в Риме к зданию американского посольства. Повсюду муниципалитеты, различные органы самоуправления, собрания граждан в сотнях резолюций осуждали заявление г. Трумэна. Сто депутатовлейбористов заявили, что, если г. Трумэн приведет свои угрозы в исполнение, английские войска должны немедленно покинуть Корею. От г. Трумэна поспешил отмежеваться даже министр иностранных дел Канады. Слов нет, канадского министра быстро призовут к порядку; из сотни депутатов-лейбористов многие, пошумев, успокоятся. Но не успокоятся горняки Уэлса и Шотландии, не уснокоятся рябочие Парижа, не успокоятся крестьяне Италии, не успокоятся народы Европы. Г-н Трумэн смог договориться Cc г. Эттли, это было нетрудно: Куда труднее г. Трумэну договориться с английским народом, которому правители Америки предлагают. малопочтенную роль ландскнехта. Господам. из Белого дома пора понять, что народы это не г. Эттли. «Нью-Йорк таймс» пишет: «Если мы зайдем слишком далеко, мы потеряем наших союзников». Они поздно спохватились. Вряд ли г. Трумэна устроит союзе г. Эттли или с г. Шуманом: из всех министров и вице-министров Атлантического пакта трудно сколотить хотя бы один штрафной батальон. Пытаясь несколько утешить своих читателей, американские газеты чернят Европу: это тот виноград, что зелен. «Чикаго трибюн», например, решила разоблачить «неблагодарных французов»: «Прошлое Франции не вызывает к ней никакого доверия... В 19171 году только американский экспедиционный корпус спас положение... Французы менее чем ктолибо вправе подсказывать американцам, что делать и чего не делать для защиты Запада». Даже такая американствующая газета, как «Фигаро», и та возмутилась: «В 1917 году первые американские отряды появились на фронте не для того, чтобы «спасти ‘положение», но для того, чтобы принять участие в заключительных боях», Обмен любезностями продолжается. Челядь ворчит на барина’ не только потому, что барин жаден и груб, но и потому, что г. Трумэн оказался не Юпитером, а Макартур не Наполеоном. Челядь поворчит и замолкнет. Показательно другое: как болезненно американские супермены реагируют на любое, даже робкое сопротивление любого жителя Европы. Для сторонников превентивной войны страшны не журналисты американствующих газет, страшны их читатели. Во Франции, в Италии, в Англии все чаще и чаще раздаются голоса людей, недавно еще стоявших за Атлантический пакт, а теперь отстаивающих позицию нейтралитета. Эти люди поняли, что за словами 0б «обороне Запада» скрываются планы превентивной войны, и любой англичанин, будь то владелец текстильной мануфактуры, инженер или ткач, не хочет, чтобы его страна стала огромным американским аэродромом, обреченным в случае войны на разрушение; любой француз, будь то радикал, социалист или католик, не хочет, чтобы цвет французской нации погиб, завоевывая бок о бок с нацистами Вроцлав для г. Аденауэра и земной шар для г. Трумэна. Силы ‚мира быстро растут, и конец 1950 года с полным правом может быть назван переломом. Если в последние недели прожитого нами бурного года г. Трумэн дошел до слов, полных вызова, до открытой подготовки к нападению, то сторонники мира с сознанием своей возросшей моши предупредили правителей Америки, что народы остановят задуманное г. Грумэном и его окружением злодеяние. Начать они могут — никто теперь не поручится за здравый смысл этих господ. Но если они осмелятся начать, они плохо кончат: за свои злодеяния они ответят перед судом народов, ибо нет большей улики, чем самое понятие. «превентивная война», Войну нельзя предупредить войной, войну можно предупредить одним: миром. Есть превентивные прививки, нет и не может быть превентивной чумы или превентивной холеры Можно и должно предупредить катастрофу, но нельзя вызвать катастрофу, оправдываясь тем, что это сделано для ее предупреждения. Конец 1950 года принес человечеству больую тревогу и большую надежду. Никогда злая тень новой войны не подкрадывалась так близко к освещенным окнам дома, где мать склонилась над своим первенцем. Но никогда еще не было столько страсти, столько воли, столько силы у обыкновенного человека, который поклялся отстоять всех детей мира от черной тени войны. ‚ Если верить светским репортерам, в эти последние недели 1950 года не произошло ничего исключительного. Как всякий год, престарелые скандинавские миротворцы рассудили, кому выдать нобелевскую премию; на этот раз они ее отвалили престарелому английскому. «миротворцу» Бертрану Расселу, который заявил, что он глубоко тронут наградой и свято верит в целительные свойства всеуничтожающей бомбы. Этна вопылила и облила лавой несколько деревень. Французский парламент признал, что г. Жюль Мок, будучи нечист на руку, замешан в очередной афере с чеками. Над Америкой пронеслась сильнейшая буря, причинив убытки в сто миллионов долларов. Прибыв в Париж, датский король пожаловал французскому президенту «орден слона». В Барселоне состоялось учредительное собрание «Общества зашиты законных жен от мужских увлечений». Все это могло произойти иполвека назад. Историк будущего, однако, вряд ли заинтересуется тостами г. Бертрана Рассела или иллюзиями барселонских дам; конец 1950 года предстанет пред ним, как одна из самыл. патетичных страниц истории, когда поединоь между силами смерти и силами жизни достиг величайшего напряжения, Вторая мировая война едва успела закончиться, как некоторые деятели Соединенных Штатов уже заговорили о новой войне; послевоенные годы они постарались превратить в предвоенные. Эти господа приглашали начать войну, ссылаясь на различные предлоги: то нужно было остановить советские танки, которые якобы шли на Тегеран, то для спасения г. Цалдариса требовалось уничтожить соседние с Грецией страны. Господа, желавптие во что бы то ни стало воевать, предлагали пойти в бой за Турцию, за венгерского кардинала, за священные права маклеров Западного Берлина спекулировать на «восточной марке». Они лгали однообразно и науськивали без вдохновения, им некогда было подбирать удобные поводы —они слишком были поглощены причиной: в войне они видели свое спасение. Самые нетерпеливые или самые безумные говорили © «превентивной войне». Они признавались, что их мало занимают судьба венгерского кардинала или барыши берлинских спекулянтов, что страшат их не мнимые советские танки, которые движутся на Тегеран, а вполне реальные миллионы сторонНиИкОВ мира во Франции, в Италии, в странах Латинской Америки. Они не скрывали, что дело не в советских подводных лодках, почудившихся какому-то венецуэльскому лоцману, допившемуся до белой горячки, а в грозном пробуждении колониальных рабов, в победе народов Азии, в приходе новой эры человечества. Они откровенно говорили, что речь идет не об убытках, понесенных берлинскими спекулянтами, а о кризисе, который грозит Новому Свету. Они не раз указывали, что их волнует не близость Владивостока к Аляске, а близость коммунистической эры, и что если предоставить Советскому Союзу двадцать лет мира, то спор между двумя системами будет разрешен не на грандиозных полях битв, а в черепной коробке среднего американца. Есть только один выход, говорили самые нетерпеливые или самые безумные, — начать немедленно войну. Другие, если не более терпеливые, то более разумные, соглашаясь со сторонниками «пре вентивной войны», говорили осторожнее и старались выдать себя за людей вполне миролюбивых. В течение ряда лет г. Трумэн, проводя различные мероприятия, направленные на ускорение войны, неустанно говорил о своей привязанности к миру. До самого последнего времени он соблюдал в своих публичных выступлениях меру (ознакомившись недавно с весьма своеобразным посланием одному музыкальному критику, опубликованным американскими газетами, я вижу, как трудно лавалась г. Трумэну такая воздержанность). Будучи заняты воздушными трассами для бомбардировщиков, эти господа не забывали о воздушных поцелуях. На людях они разводили сантименты и просили помоши У господа бога; дома они разводили чумные бациллы, и если звали кого-либо на подмогу, то вполне земного генерала Гудериана. В течение ряда лет, готовясь к войне, они говорили о мире. Только самые нетерпеливые или самые безумные пренебрегали этим словесным камуфляжем. Можно было сказаты что У г. Трумэна в голове, то у г. Мэтьюса или у г, Гриффита на языке. Одни называли подготовку агрессии «обороной», другие прямо говорили о «превентивной войне»; те и другие возлагали все свои надежды на войну — они мечтали сжечь, испепелить, уничтожить будущее. Здесь уместно напомнить об одном проис шествии, связанном с тем понятием «превентивного метода», которое прельщает правителей Соединенных Штатов. Как известно, в конце 1950 года с войсками американских завоевателей приключилась неприятность. 24 ноября генерал Макартур, подписав приказ о генеральном наступлении, бодро заявил, что его «парни будут праздновать рождество у себя дома». Корреспонденты французских газет сообщали из Вашингтона, что «наступление предпринято после тщательной подготовки», что «все подсчитано и взвешено», что «можно рассматривать начавшееся сражение, как выигранное». Три дня спустя те же корреспонденты писали, что «в Вашингтоне положение рассматривается, как критическое», что «на севере Кореи разыгралась трагедия» и что «генерал Макартур объясняет предпринятое им наступление, как вызванную обстоятельствами превентивную онерацию». Наконец, 30 ноября все те же корреспонденты сообщали: «В Вашингтоне недоумевают, как мог пойти генерал Макартур на столь рискованную операцию и как Пентагон ему позволил играть с огнем». я не хочу ни преуменьшать, ни преувеличивать значения битвы в Корее, я знаю, что американский обыватель, тшательно обманывагмый печатью, мало осведомленный о том, что происходит за пределами его страны, вряд ли еразу сделает выводы из корейских событий. Война, разорившая далекую страну, принесла ему иллюзию благосостояния: дела улучшились, заводы были завалены заказами, в магазинах не было отбоя от покупателей. Обыватель утешает себя ссылками на чью-то вину: Смите, проживающий на 52-й улице и голосующий за республиканцев, полагает, что дело погубили г. Ачесон и дипломаты, Смитс, проживающий на 53-й улице и голосующий за демократов, считает, что в поражении повинны генерал Макартур и военные; оба Смитса притом уверены, что «великодушную Америку в критические часы подвели английские эгоисты и французские жуиры»,— так было сказано в тех газетах, которые они читают. Американский обыватель, удивленный и удрученный известиями из Кореи, еще не понял, что дело не в тупости того или иного дипломата, не в глупости того или иного генерала, а в преступности и в обреченности самой идеи — остановить силой оружия проснувшуюся Азию, народы которой хотят жить своей жизнью. Я знаю, что американский обыватель, будучи честным и мирным человеком, поймет, если не завтра, то через год или два, куда его завели безрассудные поводыри, Я не упрекаю американского обывателя. Но что сказать о правителях Америки, охваченных страхом и яростью, которые потеряли последние крупипы здравого смысла? Никогда ни г. Трумэн, Илья Эренбург ни окружающие его дипломаты и военные не доходили до таких необдуманных и неосеторожных слов, как в последние недели 1950 года. Г-н Трумэн объявил в своей стране чрезвычайное положение, и никто на этот раз не высказал удивления, как позволяют главе государства играть с огнем. До конца ноября американские газеты называли военные операции в Корее «событием мировой важности»; теперь они называют бои в Корее «локальной войной». Повторяю, я не хочу преувеличивать значения корейской войны. Если американским журналистам хочется называть ее «локальной войной», пусть называют, — подлость тоже может быть «локальной». Но можно было думать, что, потерпев поражение в «локальной войне», американские правители одумаются, прислушаются к трезвому голосу сторонников мира. Между тем эти господа, не успев даже проиграть «локальную войну», требуют начала мировой бойни. Говоря, что американцы «не намерены больше затевать войн на окраинах», газета «Вашингтон пост» рекомендует тотчас открыть военные действия против Советского Союза. Конгрессмены наперебой кричат об атомной бомбе. Это похоже на бред параноика, это, однако, политика большого государства. Обжегшись на молоке, они не дуют на воду, нет, они рвутся к кипящему котлу. Откуда этот страх, эти исступленные угрозы и проклятия? Неужели неудачи в «локальной войне» вывели из себя правителей сильной державы? Что их разгневило? Упорство маленького корейского народа? Или существование Китая, которого не хотят признать ни Эквадор, ни Панама и который все же существует без лицензии г. Трумэна? Или, может быть, правителей Америки выводит из себя отношение к ним граждан тех стран, которые считаются союзными? Недаром все американские газеты кричат о. «черной неблагодарности» друзей. Конгрессмены подсчитывают, сколько они отпустили союзникам долларов и сколько получили от союзников солдат. Дельцы Америки все еще не понимают, что на дворе середина ХХ века, что простые люди поумнели, что нельзя теперь даже за миллиарды долларов получить миллионы человеческих жизней. Все громче и.громче народы различных стран выступают против войны; эти голоса не дают уснуть нервическим квартирантам Белого дома. Нужно во что бы то ни стало пресечь движение за мир, говорит г. Трумэн. Начать войну, чтобы предотвратить мир, — такова последняя находка превентивных стратегов и дипломатов. Правители Соединенных Штатов обладают большой властью. Г-н Трумэн может объявить чрезвычайное положение не только У себя дома, но и в Исландии, в Конго, в Чили, на Филиппинах, всюду, где ему вздумается. Если г. Трумэн заявит завтра, что нужно подвергнуть блокаде луну и вступить в отношения с халдейским царем Навуходоносором, делегаты сорока государств покорно проголосуют за это мудрое предложение. Когда Эттли попробовал намекнуть, что он какникак премьер независимой и большой державы, его вызвали в Вашингтон, и г. Эттли поспешил заявить, что он во всем согласен с президентом Соединенных Штатов. Г-н Трумэн может все, он не может только одного, именно того, о чем мечтают правители Америки: он не может заставить народы воевать. Всесильный, он бессилен. Он мог продиктовать Организации Объединенных Наций ре шение начать военные действия в Корее. Он мог обзавестись чужим флагом — флаг ему дали. Правительства его одобрили; были приветствия, поздравления, речи; не оказалось только армий, ибо никто не захотел умирать за престиж хищной Америки. Вместо солдат Новая Зеландия послала генералу Макартуру менюк с горохом, а Исландия великодушно угостила рахитичных суперменов рыбьим жиром. Почему столь осмотрительны люди, казалось бы, всецело преданные г. Трумэну, — г. Бевин, г. Шуман, г. де Гаспери? Американцы их зря обижают: они не дают солдат не потому, что не хотят, а потому, что не могут. Они живут не в Белом доме, а в Лондоне, в Париже, в Риме; им приходится считаться с волей своих народов. К концу 1950 года силы мира окрепли; этому способствовали не только злодеяния генерала Макартура, но и все поведение претендентов на мировое господство, окончательно потерявших рассудок. Чем сильнее движение за мир, тем ниничнее, грубее ведут себя г. Трумэн и его разноплеменные шерифы; чем циничнее и грубееони себя ведут, тем сильнее движение за мир. Нужно ли еще раз напомнить, насколько помог силам мира г. Эттли, попытавшийся запретить Всемирный конгресс? 8 ноября видные религиозные и культурные деятели США, как то: епископы Калифорнии, Массачусетса, Атланты, профессора Мориссон, Розбери, Керльсон, отправили г. Эттли приветственную телеграмму. Они писали: «Мы счастливы, что конгресс мира будет работать в ПТеффильде. Великобритания — матерь наших свобод, и трудно было выбрать место более соответствующее столь значительному событию. Мы надеемся, что вы лично выступите на конгрессе с программой мира». Туманные ноябрьские дни принесли ясность, Получив телеграмму, г. Эттли действительно выступил, но не с программой мира, а с зыч-. ным окриком держиморды: «Разойдись!» Все было пущено в ход: консулы отказывали в визах, жандармы двадцати стран рыскали с пистолетами и дубинками, полицейские обыскивали трюмы пароходов, закрыты были границы, отменены рейсы самолетов. Белая голубка мира, этот символ, созданный вдохновением Пикассо и ставший надеждой простых людей всего мира, белая голубка, казалось, билась в сетях. Чего же достигли противники мира? Они не поймали, да и не могли поймать голубку, но в течение одной ноябрьской недели число сторонников мира выросло вдвое. Прозрели епископы и профессора, зёемлекопы и виноделы, старые моряки и молодейькие мастерицы, прозрели миллионы обыкновенных людей. Варшавский конгресс был не шумливой демонстрацией, а спокойным, деловым собранием подлинных представителей народов, которые знают свою силу и которые поняли, что в их возможностях не допустить войны. Американские и американствующие газеты попытались замолчать это крупнейшее событие; но движение за мир перестало быть делом группы, партии, оно стало движением народов, а можно ли скрыть от народа его собственные мечты, его волю, его путь? Силы мира включают теперь и высоких мыслителей, цвет человечества, и сотни миллионов обыкновенных людей всех классов, всех рас, всех верований; именно поэтому на Варшавском конгрессе рядом с коммунистами сидели социалисты, либералы, консерваторы, рядом с корейцами — американцы, рядом ‘с французами — делегаты Вьетнама, рядом с ученым, работающим над мирным применением атомной энергии, — старый поэт-сказитель Индии, впервые покинувший родную деревню. Г-н Трумэн xopoшо знает, какую роль сыграл Варшавстий конгресс в деле сопротивления войне. Раздраженные американцы не пропустили через БЕЗОТВЕТСТВЕННОЕ ОТНОШЕНИЕ К ВАЖНОМУ ДЕЛУ и то же лицо. Бун-мин — прозвище известного полководца эпохи Саньго — Чжугэ Ляна (181—234 rr), по преданию, отличавшегося необыкновенной хитростью ми прозорливостью. Поэтому односельчане иронически и прозвали Лю Сю-дэ «второй Кун-мин» или «второй Чжугэ». Столь же безответственно подошел Г. Ба чинин и к переводу помещенного в сборнике рассказа Лу Мэя «Два красных флажка». И в этом рассказе он добавляет в текст собственные фразы и выдает их за перевод с китайского, вводя в заблуждение читателей. Если одни переводчики стремятся «улучшить», «украсить» перевод, то другие, наоборот, обедняют оригинал, то есть лишают его художественных достоинств иным способом. Недостатками этого рода страдает сделанный А. Рогачевым перевод повести Цао Мин «Движущая сила», выпущенной тем же издательством в 1950 г. Эта повесть о самоотверженном труде китайских рабочих после освобождения является значительным произведением, художественные достоинства которого отмечались как в китайской, так и в советской печати. Наряду с картинами .героического труда мы находим в ней полные лиризма описания природы, на которую китайский народ впервые взглянул глазами свободных людей. В книге есть великолепное поэтическое описание озера Юйдайху: «Когда нет ветра, а небо яркого голубого цвета, солнце освещает темнозеленую спокойную поверхность воды, и она кажется ровным, гладким зеркалом, отбрасывающим свет. Когда же наступает время солнцу посылать свои самые горячие лучи, озеро становится ослепительно белым; но чаще всего оно мягкого темнозеленого цвета, словно огромный кусок толстого стекла. Звездной летней ночью, когда веет легкий ветерок, в длинной черной полосе воды Юйдайху вспыхивает множество блестящих звездочек, и озеро тогда напоминает небесный Млечный Путь. Нет, оно много красивее, чем Млечный Путы Но еще сильнее привлекает к себе и очаровывает Юйдайху, когда в сетке мелкого дождя лежит оно под серебристо-серым покровом — такое чистое, такое милое, словно прелестная девушка в полусне, словно ребенок с непросохшими после плача глазами». Прочтем это ‘же описание в переводе А. Рогачева: «Стояла тихая, безветренная погода, на небе ни облачка. Солнце освещало темнозеленую гладкую, как зеркало, поверхность озера. Когда солнце светило особенно ярко, озеро казалось ослепительно белым, северкающим. . В летние звездные ночи, когда дул ветерок и на темной поверхности озера искрились бесчисленные блики, Юйдайху по своей красоте могло поспорить с Млечным Путем. Когда шел дождь, Юйдайху становилось еще прекраснее. Его серебристая поверхность была подобна лицу ребенка, у которого на щеках еще не высохли!\ слезы, — таким оно было чистым и привлекательным». Равнодушие переводчика приводит к тому, что отдельные места произведения теряют в переводе не только свои худон5ственные достоинства, но и свое социальное звучание, Наличие в переводах таких коулных недостатков наносит вред делу ознакомлэния советских людей с жизнью и литературой китайского народа.” Издательству иностранней литературы нужно покончить с безответственностью в этом деле, привлечь для перевводов с китайского языка лучших, высококвалифицированных переводчиков, которые У нас имеются. С. ИВАНЬКО. В КАССИС. 6. ОВЧИННИКОВ. Иа навеки пивное нина иная РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ. aa at Советский читатель проявляет большой интерес к китайской литературе и теперь впервые получает возможность широко ознакомиться с ней. Это возлагает на наши издательства и переводчиков серьезную ответственность. Перед нами выпущенный Издательством иностранной литературы в 1950 году «Сборник китайских рассказов». В сборнике помещен рассказ писателя Чжао Шу-ли «Женитьба молодого Эр Хэя» в переводе Г. Бачинина. Чжаю Шу-ли рисует торжество новых социальных отношений в небольшой китайской деревне Люцзяцзяо. Опубликованный в Китае в 1943 году, этот рассказ имел небывалый успех и сразу же сделал Чжао Шу-ли одним из самых любимых писателей. китайского народа. К сожалению, переводчик Г. Бачинин позволяет себе обращаться с оригиналом вольно и безответственно. Фактически получился не перевод, а «вариации» Г. Бачинина на тему рассказа Чжао Шу-ли. Автор кратко, единственной фразой характеризует пристрастие одного из героев рассказа, Эр Кун-мина, к гадательным книгам: «Эр Кун-мин, настоящее имя которого было Лю Сю-дэ, во всяком деле не мог ни шагу ступить, ни рукой двинуть, не посоветовавшись с древними гадательными книгами о TOM, предвещают они ему. удачу или несчастье». Как же выглядит эта фраза в переводе .Г. Бачинина? Она разрослась в семь огромных предложений, изобилующих такими подробностями, что приходится удивляться богатству фантазии переводчика: «Когда-то, очень давно, в незапамятные времена, мужчину звали Лю Сю-дэ, но это имя постепенно забылось, и люди издавна называли его Эр Кун-мин и Эр Чжу-гэ. Давно уже он считал себя любимцем богов. Все свои предсказания он черпал из ветхой, истрепанной гадательной книги, с которой никогда не разлучался. Кажлый pa3, когда ему предстояло какое-либо дело — работа в поле, хлопоты по хозяйству, продажа или поездка, он не читал молитв, как это делают другие. Нет. Всегда в таких случаях он открывал свою «книгу судеб», глубокомысленно зарывался в ее страницы и, подолгу беззвучно шевеля губами, как бы совершая таинство, искал в ней ответа, каков будет исход предстоящего дела. В своих действиях он всегда неизменно руководствовался найденным ответом. Он сам свято верил в это и хотел, чтобы и другие верили ему, избранному небом кудеснику, обладателю волшебной книги». Но может быть взятая нами фраза исключение? Нет. Подобным образом «переведен» весь рассказ. Это приводит не только к неточной обрисовке образов, но и к прямому искажению смысла. Так, Чжао Шу-ли пишет: «В те времена, когда Сань Сянь-гу было всего пятнадцать лет и она только что вышла замуж за ЮЙ 9, она слыла первой красавицей в округе. ЮЙ Фу же был простым, молчаливым парнем...» Г. Бачинии, не вчитываясь в смысл фразы, наделяет красотой не Сань Сянь-гу, а Юй Фу: «В молодости ЮЙ Фу считался самым красивым парнем в деревне и пользовался большим успехом у девушек. Несмотря на свою красоту, это был скромный, молчаливый, неизбалованный молодой человек». Перевод Г. Бачинина сделан при полном пренебрежении к правилам китайской грамматики. Ему, например, ничего не стоит вместо «отец Юй Фу» перевести «отец и Юй Фу». С историей переводчик обращается так же вольно, как и с грамматикой. В сноске на стр. 163 читаем: «Кун-мин и Чжу-гэ — ередневековые китайские кудесники. Их имена сстались в народе нарицательными для обозначения ловкача и пройдохи. Эр по-китайски — второй (Прим. пер.)». Все это взято «с потслка». Кун-мин. и ‘Чжугэ — одно Типография газеты «Правда» имени Сталина. Адрес редакции: Москва, Старая площадь, дом 4, комн, 328, Телефоны; И 6-61-37, Д 3-30-52.