тнетъь его. Какъ только его тщеслав!е заставило его вообразить себя предметомъ любви, для него стало все возможно. Онъ принимаетъ за чистую монету всю тяжелую лесть Форда; онъ не становится осторожнЪзе послЪ странваго разсказа; онъ считаетъ павшей ту женщину, о которой слышить, что она была непреклонно честна въ отлошент порядочнаго человЪка. Гордость и высоком ре дЪлаютъ его неосторожно откровеннымъ съ этимъ незнакомцомъ, который разумЪется, платитъ ему. Онъ сохраниль ВЪ этой откровенности свое пошлое бэзетыдетво, но потеряль разсудокъ. Онъ два раза позволяетъ обманывать себя самымъ грубымъ образомъ, кунать и бить; но не становится нисколько осторожНЪе длл того, чтобы не попасть въ третью западню. хотя уже послБ первой, съигранной съ нимъ пгутки говорить, что если съ иимъ опять сдЪлаютъ Что нибудь подобное, то пусть изжарятъ его мозги ВЪ маслБ и бросятъ ихъ собакЪ. Противъ него въ заговорЪ и об женщины и его презрЪнные слуги; пажъ его подкуплеяъ; противъ него вооружены хотя неровныя, но больншия силы; онъ предалъ самъ себя слабъйшимъ, какъ только споткнулся о свое самолюбе. Посрамлене, побои, паровыя и прохладительныя ванны, денежный штрафхъ, щипкии обжигане, рога, которые онъ назначаль для другихъ, все это обрушилось на него. Сознане своей вины и помрачене разсудка заставляютъ его во время послфдняго приключен!я вфрить въ волшебниць и бояться. ихъ; OHS даже не узнаетъ голоса пастора Эванса и считаеть его за какого-то домоваго! Подъ конець, когда загадка объясняется, онъ, который никогда не могь дойти до самопознаня, стоить до того пристыженный передъ самимъ собой, что готовъ презирать себя. Если Шекспиръ такъ унизиль Фальстафа въ его соботвенныхъ глазахъ, то могъ надфяться, что и сужденше зрителя объ этомъ характер будеть сообразно съ его собственнымъ взглядомъ. Но съ этой стороны, Фальстафъ давно Уже упалъ на столько, что не понялъ даже того, какъ честность и правдивость перехитрили его. Онъ не сталь думать о себф хуже и послЪ того, когда, нод конецъ, всф нападаютъ на него и въ самыхъ смфшныхь выражешяхъ называють его физически ! нравственно иевыносимымъ, старымъ, холоднымъ, Клеветникомъ, безбожникомъ и плотоугодникомъ. Но Фальстафху оставалась возможность унизиться 30 стороны его остроумя. Благодаря этому дару, онъ считалъь себя выше глупцовъ и ставилъ себя чаравнЪ съ мудрецами. Если авторъ уронилъ его и съ этой, привлекательной его стороны, то онъ даль вЪрнЪйний знакъ того, что хотЪлЪ окончательно уничтожить наше уважен!е къ этому лицу. Именно это и случилось съ Фальстафомъ въ этой 1196$. Онъ pesak надофль и потому всЪ его бросаютъ, какъ только онъ потерялъ свою послфднюю привлекательность. Онъ не нашелъ нужнымъ употребить противъ мьщанской честности и глупости ни осторожности, ни остроумя п поэтому его. одурачили. Онъ должень самъ сознавать, Что если ЭСтроум!е употреблено ne у м\ста, то оно становится карнавальной игрушкой, гансвурстомъ; хищника заСТавляютъ поплатиться. Его сердитъ т0, что «сама глупость пересилила его.» Его сердить ‘еще больше то, что онъ одураченъ такимъ глупымъ школяромъ, каковъ чудакъ Эвансъ, который такъ же малосвЪдущь, какъ и экзаменуемый пмъ ребенокъ. Онъ находитъ, что его звЪзда оставила ого. На столько униженнымъ передъ самимъ собой кажется онъ не только играющимъь съ нимъ, но и читателю. Сл%- довательно, поэтъ достигъь извЪстной цфли. ВелиKi поклонникъ этого характера, Гацлиттъ, видить здЪсь въ ФальстафЪ не болЪфе, какъ безстыднаго и, въ добавокъ, неловкаго интригана, который лишился и остроумя и даже слова; онъ находить его уже не тЪмъ человЪкомъ. Но мы указали тЪ же самыя побудительныя причины, какъ въ этомъ такъ и въ прежнемъ ФальстафЪ; скорфе прежн!й никогда не былъ такимъ человЪкомъ, за какого его принималъ Гацлиттъ. Безспорно, цфль Шекспира была прочесть еще разъ то же нравоучен!е, которое онъ прочелъ во второй части Генриха ТР и въ Генрихь Г. Можетъ быть, онъ видЪлъ влян!е со сцены своего Генриха ТГ, которое ему не понравилось; поэтому поставилъь въ Генрихь Г рЪзкШ примфръ наказаня Бардольха и Нима, а здфсь заставляетъ толетаго Фальстафа потерять высшее достоинство, которое онъ въ себъ предполагалъ, его остроум!е. Очень можетъ быть, что Шекспиръ видълъ и въ дфйствительной жизни влян!е этихъ шэсъ, которое заставило его говорить такъ настойчиво и такъ строго. Надо знать, что сцены, изображенныя Шекспиромъ въ Генрихь ТГ, въ его время не были чужды дЪфйствительной жизни, что во время царствован1я Елизаветы считались очень обыкновенными заб1яки, которые ставили себЪ въ честь драки и ссоры, гуляки, которые, подобно Пойнсу, самовластно называли себя честными малыми, когда имъ удавалось ограбить, или, по художественному выражению Бардольха, разкассировать кого-нибуль на большой дорог, или негодяи, которые жили чужимъ трудомъ, обращали ночь въ день, искали общежительности— въ пьянствъи игр% и мужествя— въ дерзостии ругательствахъ. Почти одновременно съ этой nisco# стали постепенно появляться на сцену Th произведеня школы Бэнъ-Джонсона, которыя, такъ же, какъ и роказницьу, состояли сплошь изъ WH~ тригъ, насм$шекъ, плутовства и тарсовъ Camaro низкаго и тяжелаго рода; онф также вращались въ сфер англйскаго мфщанства и изображали очень легкую нравственность. Въ противоположность этому, Шекспиръ налегъь на нравственную тенденцио своей п1эсы такъ сильно, какъ только позволяли ему обстоятельства, чтобы не испортить веселой игривости шуточной комедш. Чествыя внидзорскя мфщанки вытли изъ себя отъ безстыднаго и дерзкаго искательства неуклюжаго придворнаго; онЪ серлятся на дурное мнфве, которое онъ имъетъ о такихъ почтенных»ь дамахъ; онЪ почти сами начинаютъ думать, не сдЪлали ли онЪф чего нибудь безчестнаго. Ихъ обоюдная мысль отомстить ему; онЪ хотятъ научить cro, какъ отличать голубей отъ воронъ; но п тутъ он\ боятся сдЪлать что нибудь такое, что могло бы обидЪть ихъ честность. Веюлу, Bb противоположность шуткамъ Фальстафа, обращается большое вниман!е на честность ихъ шутки, Ont