такихЪъ сильныхъ, особенно выдающихся изъ рамы льстивое увиванье Фольстафа, онъ впадалъ въ сеншэсы ролей нЪтъ почти вовсе, такъ что даже и первенствующее лицо Фольстафа почти приравнивается по степени обрисовки къ другимъ лицамъ. Необыкновеино тонкое и разсчетливое очерташе ролей этой комеди требуетъ отъ исполнителей немалаго умЪяья, значительныхъ средствъ и потомъ больше всего желашя вемотрфться и вдуматься въ характеристику каждаго дфйствующаго лица. Мы, признаемся, сильно боялись, что всего этого у нзкоторыхъ изъ нашихъь исполнителей или не, достанетъ вовсе, или окажется въ слишкомъ небольшой мфрЪ. По счастио, наша боязнь была совершенно неосновательною; всЪ наши оцасеня теперь совершенно разофялись. Къ чести нашихъ артистовъ, надо сказать, что у нихь нашлось очень и очень не мадо всего того, чего требовали отъ нихъ ихъ роли. Необыкновенно добросовЪсетно, съ полнымъ желанемъ одзлать на пользу шэсы все зависфвшее отъ нихъ, наконець и съ замфчательнымъ искусствомъ отнеслись они къ исполненио Виндзорскихь проказниць и изъ труднаго дЪла вышли побЪдитслями. Говоримъ не обинуясь, что исполнеше этой комеди на нашей сценЪ оставляетъ далеко за собою исполнеше трехъ другихъ комеди Шекспира. Не можемъ не начать съ г. Самарина. На роль Фольстаха, какъ и на друшя, исполненныя имъ до сихъ поръ шекспировокя роли, положиль онъ много добросовЪстнаго труда, внимательнаго изученя. Въ сожалфпНо, надо сказать, что все это выразилось только въ умномъ изложеши и чтени роли, да разв еще въ костюмировк». Ни лицомъ, ни игрою г. Самаринъ Фольстафомъ нэ былъ. Артисту недостало вовсе DPOILCTADOBCKOH животненности, которою прежде всего преисполнена личность этого рыцаря. Мномя изъ тЪхъ разнообразныхъ ощущенй, которыя переиспытываетъ въ `течене комеди. Фольстафъ, находили себЪ у г. Самарина слишкомъ чистое и искреннее выражен!е, такъ что отзывались м®стами даже истиннымъ чувствомъ, тогда какъ должны бы были имЪть характеръ профанащи чувства, точно такъ-же какъ и самъ ФольстафФъ не столько человЪкъ, сколько пароля на человЪка. Лицо его также, какъ намъ казалось, вовсе-таки не подходило къ характеру роли; оно <яло старческою праятностью и добродушиемъ и было привлекательно, тогда какъ должно бы было производить отталкивающее впечатлфн!е выражешемъ крайней чувственности, надутаго нахальства и носить на себЪ отвратительные слфды самой порочной и разнузданной жизни. Не обошлось, разумЪется, безъ того, чтобы ифкоторыя Micra роли не удались артисту; такъ, истый Фольстафъ являлся у г. Самарина, когда, выслушавъ отъ Квикли приглашен1е на два свиданя, онъ всецфло отдавался самодовольству; Въ YTOMB самодовольствь было дЪйствительно много ФОолЬьстаФОовскаго; съ Фольстафовскими же трусостью и безстыдствомъ выбфгаль онъ, въ 3-мъ дЪйств, изъ своей засады для того, чтобы посмотрЪть, какова вмфстимость корзины и не можеть ли онъ въ ней укрыться отъ пресл$довашя ревниваго мужа, За то многое въ исполнен г. Самарина получило иную, чфмъ у Шекспира, окраску; передавая гадкое, тиментальность; въ сценахъ съ Фордомъ, когда тоть является къ нему подъ именемъ Брука, онъ быль важенъ слишкомъ доброкачественною важностью, важностью настоящей пробы, а не напускнымъ важничаньемъ, отъ чего нёсколько пострадалъ комизмъ всЪхъ этихъ сценъ; наконецъ, въ посл днемь дЪйствии и особенно при самой развязк® шэсы г. Самаринъ почти вышелъ изъ роля; такъ что присутств!е Фольстафа почти не чувствовалось на сценЪ, а на приглашен!е мистриссъ Педжъь идти къ нимъ въ домъ, онт, какъ ни въ чемъ не бывало, отвфчалъь самымъ учти вымъ отвЪфтомъ съ элегантнымъ расшаркиваньемъ, Поэтому о цфломъ роли можно сказать, что оно положи-- тельно не удалось исполнителю и Фольстаха мы не ви дали, —За то мы видЪли настоящаго, живаго Форда въ исполнени г. Шумокаго. Онъ съ большимъ искусетвомъ передалъ лицо этогб простяка-мужа, который весь поглощенъ семейными интересами, интересами своего дома; малЪйций, незначительный поводъ можеть нарушить миръ души его; онъ не умЪетъ, въ простот№ своей, скрывать своего чувства, которое выражается у него тЪмъ сильнфе, чфмъ оно искрен. нЪе и чёмъ быстрЪе поддается онъ ему. Онъ сильно любить свою жену, а потому горячь въ ревности и въ несдержанности своей доходитъ до смфшнаго; за то съ полною искренностью винится онъ въ своихъ ошибкахъ и, мирясь окончательно съ женой, преисполняется необыкиовеннаго вседовольства. Олишкомъ откровенный для того, чтобы хитрить, онъ рЪшается однако прикинуться не тЪмъ, что онъ есть, съ единственною цфлью узнать важную для него правду. Все это нашло себЪ очень отчетливое и толковое выражене у г. Шумскаго. Сколько оригинальности и комизма было въ его ревности, когда въ 3-мъ дЪистви, входя на сцену, онъ снова встр%- чается въ дверяхъ съ корзиной, о которой только что говорилъ съ Фольстафхомъ; думая, что онъ наконецъ поймалъ негодяя, нарушающаго его домашый миръ, онъ испытываетъ такъ много наслаждения, что хочетъ подфлиться имъ съ присутствующими при этомъ открыт его; поэтому онъ не вдругъ не сразу хочетъ обнаружить Фольстафа въ корзинъ и принимается въ нЪеколько пр!емовъ выбрасывать изъ корзины бЪлье, которымъ она наполнена, Эа то, обманувшись, въ какомъ отчаяши поникаетъь OND головой и остается нфсколько минутъ безъ движеня надъ роковой корзиной! Видно было, что пристыженный Фордъ боится отвернуться отъ корзины, чтобы не встрЪтить насмфиливыхъ взглядовъ свидфтелей его ошибки. Очень хорошь былъ г. Шумскй въ сценЪ сильнаго раздумья, въ 1-мъ дЪйстви, когда узнаетъ, что ФольстаФъ имфетъ виды на его жену; Если чего и недоставало артисту, такъ это именно той буржуазности, печать которой должна вЪ значительной степени лежать на Форд\. Ла еще намъ казалось, что гораздо сильн%зе должно было бы выразиться участе Форда къ разсказу Фольстафа о первомъ похождени послфдияго у жены Форда. У Шекспира ненужныхъ повторен не бываеть вообще, а разсказъ Фольстафа о его первомъ приключении, совериившемся на глазахъ у зрителя, быль бы совершенно не нуженъ, если бы тутъ у