Хлестаковъ—-противур$чиль бы веЪмъ понятямъ,
утвердившимся въ литературь и въ обществ» объ
этотъ лиц и 0 «хлестаковщин%». Однакожъ, г. Шумск!Й указываетъь на письмо Гоголя къ Щепкиву,
хранящееся съ семейств послЪдняго. Стало быть,
Гоголь противор$чилъ самъ себф? Я этого не допускаю. Принужденный, съ одной стороны, бороться съ цензурою, съ другой, съ плохими актерами,
непонимавшими «Ревизора», Гоголь дфлалъ уступки
первой. и очень немудрено, что сдьлалъ уступки
вторымъ. Могли явиться и сапоги Пеля, могло явиться и опьян% не. Но тутъ дЪло не столько въ самомъ ФактЪ, сколько въ мотивахъ, вызвавших его.
А этихъ мотивовъ не знаеть только одинъ г. Шумск, или притворяется, что не знаетъь. Сколько
разъ говоритъ Гоголь въ своихъ письмахъ, что
шэса ему опротивЪла, надофла, какъ надозли хлопоты о ней, что актеры исказили ее, унизили, обратили въ балаганный фареъ. Не разъ обращался онъ
къ мыели о передфлкЪ «Ревизора», хотЬлъ его «приспособить болфе къ понятйямъ зрителей», suber
съ тЪмъ, конечно, и къ понямямъ актеровъ. Ke
счаст!ю, онъ этого не сдЪлаль, а то, пожалуй, нашлись бы «честные и знающе люди», которые пере“
дЪлку стали бы считать драгоцВнностью, какъ Teперь Фразу о сапогахъ Пеля считаютъ таковою. Не
находя актера для роли Хлестакова, Гоголь могъ
наконецъ допустить, чтобъ онъ являлся пьянымт,
такъ какъ цьянаго человзка съиграетъ и актер?
съ дюжиннымъ дарованемъ. ВЪдь говорилъ же онъ,
«что Хлестаковъ боле бы выигралъ, еслибъ Я
назначилъь эту роль одному изъ самыхь безталанныхъ актеровъ и сказаль бы ему только,
что Хлестаковъ есть человЪкь ловкШ, совершенный сошше Й [а\, умный и даже, пожалуй, добро“
цътельный, H что ему остается предетавить его
именно такимъ». Это такая же крайность, какъ #
опьянЪ ше. Триходилось выбирать, посл$ долгой борь`
бы, между этими крайностями. Но Гоголь пробует®
еще взять середину: авось удастся, вфроятно, ду’
малъ онъ. Па искане этой середины указываеть
письмо его къ Щецкину передъ постановкой «Ревизола» въ МосквЪ: «Сцена, въ которой онъ (Хлестаковъ) завирается, должна обратить особенное
вниман{е. Каждое слово его, то есть, Фраза или ре’
чеше, есть экспромтъ, совершенно неожиданный,
потому должно выражаться отрывисто. Не должно
упускать изъ виду, что къ концу этой сцены начи”
наеть его мало-по-малу разбирать; но онъ вово@
це долженъ шататься на стулЪ, онъ должен?
только раскраснЪться и выражаться еще неожидан”
нЪе и чёмь далЪе—громче и громче. Я сильно
боюсь за эту роль. Она и здесь была испол”
нена плохо, потому что для нея нужень рфши”
гельный талантЪ.» Гоголь допускаетъ, что к?
концу сцепы Хлестакова немножко разбираетъ, но
повторяю —на это разбиранье нельзл смотр”
иначе, какъ только на уступку актеру, потому 97°
р шительнаго таланта не предвид лось, A
посредственность не могла лгать такъ правдик“’
такъ искренно, съ такимь увлечешемъ, какъ того
требоваль совершенно справедливо Гоголь; посерел.
Кто сообразитъ все это, тотъ не скажетъ, что вставки, которыя г. ШумекШ называеть драгоцЪнными— въ самомъ дЪлЪ драгоцънпы.
Г. Шумскй не ограничился «драгоцфиными вставками». Онъ принялъ еще на себя роль адвоката г.
Ни тьскаго. Онъ утверждаетъ, что Гоголь самъ желалъ, чтобъ Хлестаковъ являлся пьянымъ. Выписываю это драгоцённое м%сто, свидЪтельствующее
о томъ понимани «Ревизора», какое не стыдятся
провозглашать актеры наиболЪе развитые:
«Не мЪшало бы также знать г. М№., говорить’ г.
Шумск!й, что Гоголь самъ, въ послёдующихъ издан1яхь комеди, указаль на опьянен!е Хлестакова: «Онъ покачивается и чуть не падаетъ: чиновники
его поддерживаютъ (замфтилъ Гоголь)-—признакъ
болтливаго хмъЪля. Локазательствомъ того,
что самъ Гоголь, желалъ, чтобъ Хлестаковъ являлся пьянымъ, служитъ собственноручное письмо автора къ М. С. Щепкиву, хранящееся въ семействЪ
покойнаго артиста».
«Болтливый хмфль»—какъ вамъ это покажется!
Хлестаковъ пьяный, Хлестаковъ болтаетъ, потому
что пьянъ; «Хлестаковщина»—«болтливый хмЪфль», а
ие та ложь, завдавшая насъ такъ долго, не та ложь,
охватившая всю Росс1ю, ложь беззастВнчивая, самоувьренная, ложь, выражавшаяся съ наслаждешемъ,
съ чувствомъ. «ВсякШ хоть на минуту, или на нзсколько минутъ, дълался или дЪлается Хлестаковымъ... Й ловкШ гвардейскЙ офицеръ окажется
иногда Хлестаковымъ, и государственный мужъ окажется иногда Хлестаковымъ, и напшь братъ, грЪшный литераторъ, окажется подъ-чась Хлестаковымь.» Однимъ словомъ, «это лицо должно стать
тиномЪъ многаго, разбросаннаго въ разныхь русскихъ характерахъ». Все это говоритъ «Гоголь въ
нисьмЪ къ Пушкину. Въ томъ же письм5 онъ жалуется на Дюра, который не понялъ Хлестакова.
«И воть, говоритъ онъ, Хлестаковъ вышелъ дЪтская,
ничтожная роль! Это тяжело и ядовито-досадно»
Все письмо, написапное посл перваго предетавленя «Ревизора», носить на себЪ характеръ тоски и
неудовлетвореннаго чувства великаго художника.
И это понятно. Гоголь недаромъ считалъ эту роль
«труднЪйшею во всей п1э6$»; онъ постоянно, въ течен1е всей своей жизни, заботился объ актерЪ для
этой роли, возвращаясь къ ней всяк! разъ, когда
приходилось ему писать къ своимъ друзьямъ о постановк» «Ревизора». Онъ хотфль для этой роли
актера съ «обширнымъ талантомъ», или по-крайнейм$рв актера «Cb положительнымь талантомъ»; онъ
мечталь даже, что найдется такой актеръ, который
возблагодаритъ его «за совокуплене въ одномъ лиЦ% такихъ разнородныхъ движенш, дающихъь ему
возможность вдругъ показать Rch разнообразный
стороны своего таланта». Дорожа этимъ создан1емъ,
дорожа глубокой мыслью, вложенною въ него, Гоголь, конечно, не могь желать, чтобъ Хлестаковъ
являлся пьянымъ, какъ утверждаеть г. Шумск!.
Пьяный Хлестаковт ото ничто, меньше Альнаскарова, меньше обыкновеннаго враля, этого лица, «въ иродолже!е двухЪ стол являющагося въ одномъ и
Томь же костюмв», по выраженио Гоголя. Пьяный