въ простотЪ сердечной, выдаютъ за смз шное пробереть въ зрителЪ верхъ надъ чувотвомъ состраетое пачканье лица мукой и сажей, обливанье поданя,’ чЪмъ боле видишь ‚ ‘какъ’ сила ‘вещей одер+ моями (вод. Любовь и Кошка), распарыванье и живаетъь верхъ надъ силою ›сознашя ‘болтающагося ломан:е стульевъ на сценЪ (водевили Дв» гонч! я въ воздухь Бенито. Такъ; когда разоматриваешь ‘из но одному елЪду и Бархатная шляпка) вЪстную картину Гогарта СтранотвующЕе koразбрасыване палокъ и башмаковъ по сцен% (вод. мед1анты, т5мъ забавнЪе кажутся чулки; повфшенРевнивый м ужь), перелЪзанье черезъ заборъ ные сушиться ‘на‘облакахъ, чфмъ болъе допускаень; (Женидьба Бальзаминова) и проч., и проч. что повфсившИй чулки комеданть BUA‘ въ этих Цовторяемъ: въ чемъ ньтъ мысли и что не можетъ возбудить мысль, то не можеть быть причиною какого бы то ни было нравственнаго удовольствия, а, стало быть, и того удовольствя, ‘которое выражается смЪхомъ. За то какая сила въ рукахъ тЪхъ, которые владЪютЪ искусствомъ, какъ будто силою какого-то волшебнаго жезла, до изумительной очевидности обнаруживать въ предметахъ ихъ смЪшныя стороны! Мы знаемъ, какимъ бичемъ было УмЪнье извлекать истинно-смфшное въ рукахъ Аристофана. Мы знаемъ, какъ силенъ этимь умфньемъ Пекспиръ, въ произведеняхъь котораго смфшное постоянно и всегда такъ умфстно, такъ своевреМенно выступаетъь даже среди ужаснаго и не только всегда совершенно мирится, но даже и гармонируетъ съ нимъ. Мы знаемъ, какъ силенъ этимъ умЪньемъ Мольеръ въ своихъ комед1яхъ. Наконецъ, Bb прошлую пятницу мы познакомились еще съ однимъ, не менфе сильнымъ проявлешемь этого Ум$нья въ первой изъ разъигранныхь на русской сЦенф иэсв Кальдерона. Постоянно посфщая театрь и достаточно пообтерифвшись по отношению ко всеМу, что показываютъ со сцены, мы вообще очень РЪдко поддаемся въ театр невольному проявлеНо того ‘или другаго чувства и давно уже не см%- ялись такимъ невольнымь и прИятнымь смЪхомъ, Какой не могли сдерживать въ себЪ во время предСтавлешя комеди Самъ усебя подъ стражей. Ъ этой комеди мы лицомъ къ лицу столкнулись °Ъ истинно-смёшнымь, обильный источникьъ KOTOРаго съ замфчательнымь искусствомъ съумфлъ найдТи Кальдеронъ въ героЪ своей шэсы, крестьянин Венитго, Перемьстивъ на время этого простака изъ ЭАНого положен въ другое, испанск поэтъ съ изуМительною наглядностью обнаружилъ процеесъ нрав‚еннаго самоунпчтоженя и показаль, какъ легко ЛовЪ къ, отрфшаясь отъ естественныхъ услов!Й жизй: впадаетъ въ противор$ че съ самимъ собою и, не “реставая существовать физически, обращается ро нравственное ничто. Вырванный изъ своей мн ОКОЙ среды и перенесенный силою необхоНа и обстоятельствъ въ иную, совершенно нев*- axe для него и чуждую обстановку, Бенито на глаenue зрителя самоуничтожается, теряется въ собетта Хъ глазахь и изъ передоваго человЪка, преди gy . mn. _ 7 И ОЙ ЕЕ: кот ТОЛИ своей крестьянской общины, отъ лица ру онъ привзтствуеть ея владфтельницу, OHS Жень Становится ничфмъ, перенесенный въ полоbya To платье, но не въ природу принца. Не чувств вов НОгами земли, Бенито усердно болтается И Е положен!е столько же смьшное, сколько Ва ющЩее на сострадаше, ибо никто изъ’ жиx же Ъ людей не можеть пожелать подобнаго полоМАЙКИ nae. Y р х к 2. длЯ себя. облакахъ только ‘простую балку съ кускомъ полотна, ‘ предотавляющую много удобетвь для того, чтобы служить вЪшалкой.: Но для того, чтобы положене Бенито было истинно сомфшнымь и вызывающимъ даже на сострадане, все дфло не ‘могло ограничиться только однимъ этимъ положенемъ; чтобы. оно. не оказалось простымъ’ переодвваньемъ и могло быть ловодомъ для боле тлубокаго интереса, авторъ долженъ быль слишкомъ прочно’ поставить характеръ Бенито, по’ крайней м®р%. на столько прочно и твердо, чтобы ‘этоть характеръ выдержался и остался вЪренъ самому себ при рвз= кихЪъ переломахъ во вишней оботановкВ ичтобы изъ Бенито не вышель герой любаго водевильнаго переодЪванья (какъ, напр., въ какомъ-нибуль Заколдованномъ принц). И въ ‘самомъ дфлЪ, во воъхъ курьезныхъ приключеняхь Бенито насъ сильно интересуеть не то, что онъ вырядился въ `костюмъ принца, а то, что во’ всЪхь видахъь OU остается OXAHME A TLMB Ke наивнымь простакомъ, вышедшимъ изъ рукъ самой природы. Съ тою же наивностью; съ какою вятШствуеть онъ передь своею помфщицею, охорашивается и любуется онъ собэю въ золотыхъ досифхахъ; онъ наивно изумллетея грубой ошибкЪ окружающихъ ‘его,’ наивно’ рЪигается отказаться отъ того, что онъ есть на самомъ два, и быть тёмъ, за кого считають. его друге, наивно. тяготится посфщешемъ короля, наивчо оскорбляет= ся грубымъ обращенемъ съ нимъ Роберто ‘и также наивно, въ присутствш короля, вымещаеть на немъ всю злость побоями (въ которыхь’ ноэтому такъ много правды и ATR ничего, похожаго’ на Фарс»), наивно важничаетъ; ‘наивно радуется и, возвращаясь въ свою ‘среду, наивно’ отказывается OTs всего бывшаго и наивными упреками осыпаеть BCLYS, бывшихъ причиною его куръезной метаморфозы. Крупныл черты этого кр$икаго и яснаго характера даютъ себя чувствовать на каждомъ шагу, въ каждомъ слов® Бенито. Безконечная простота и откровенность, съ которыми относится ‘онЪ Ко вофмъ диковиннымъ приключенямъ его, проливають выгодный свЪтъ на его лицо. На этомъ пунктЪ Кальдеронъ положительно ‘сходится съ Cepnanrecoms: комизмъ положешя Бенито почти отождествляется съ комизмомъ положення Донъ-Кихота, такъ какъ и тамъ и туть вся сила комизма заключается HE столько въ самыхъ положеняхъ, сколько въ характерахъ. Одно это уже, какъ нельзя боле; говорить въ пользу комеди Кальдерона; ибо ‘вдва ли въ ee ногами земли, Бенито усердно болтается какомъ либо другомъ художественномь произведении xb: положен!е столько же смфшное, сколько можно открыть такъ много истинно-сминаго, какъ зающее на сострадаше, ибо никто изъ’ живъ роман Оврваитеса;не даромъ разсказываютъ, что Rrer twee HM суровый и в$чно серьезный король испанскй, ФиНо чувство смЪха тёмъ болфе лиииъ Ш смЪялся только разъ въ жизни—во время