до больний объемъ, гораздо большую силу. Берта не видитъ своего отца, но она слышитъ его старческ1й голосъ, осязаетъ его старческя руки, цЪлуетъ его морщинистое лице. Къ тому же возрастъ самой Берты едва ли бы могъ удержать ее на предположени о молодости отца. А неужели друме люди, съ которыми вЪфдь сталкивалась же она, не могли разубфдить ее въ этомъ? Если отёцъ имфль причины (самыя, впрочемъ, пустыя) обманывать Берту, то не могли же обманывать ее BCS и обману отца слишкомъ легко было обнаружиться. Еще непостижимЪе, какъ могла обманываться Берта насчеть крайне бЪдной обстановки, среди которой жила она, и насчеть ‘Таклетона, съ которымъ часто вст чалась и котораго, не смотря на его суровый, отталкивающий характеръ, успЪла полюбить даже страстно. Принявъ все это во вниман1е, невольно, пожалуй согласишься съ Таклетономъ, который видитъ въ Берт несчастную идто зу, тогда какъ далеко не этимъ XOTHIG сдВлать Берту авторъкомедш. Впрочемъ, чего невозможно для NICH съ водевильными свойствами и завязкою, съ сыномъ, инкогнито возвращающимся изъ Америки, съ отчаяннымъ мужемъ, посягающимъ на собственную жизнь, хватающимся за ружье и тотчасъ же оставляющимь его въ покоф, должно быть, въ тЪхь соображешяхъ, что такая жизнь не стоить пороха, не стоитъ даже холостаго заряда, который только и возможень на сцен. A эти, ни КЪ чему не ведупйя, ни на шагъ ие подвиralomia ходъ дьйствя длинноты? Это переливанье изъ пустаго въ порожнее за столомъ, за пикетомъ? Наконець эти безконечныя воспоминав я Перибенгля въ 3-мъ дЪйстви, которыя усыпляютъ даже его самого? Все это, взятое вмфстЪ, ставить зрителя комеди Оверчокъ домашняго очага въ положеше старика Оброшенова («Шутники» Островскаго), который долженъ развертывать бумагу за бумагой для того, чтобы потомъ не найдти въ сверткЪ ничего, кромВ горькаго и пошлаго нравоучешя, и ужасво обмануться вЪ возбужденныхь ожиданшяхъ. Авторъ разбираемой комеди перед®лаль ее изъ разсказа Диккенса и только еще лишний разъ доказалъ, насколько безцзльны бываютъ подобныя передЪлки и насколько онф являются искажешемъ произведен! даже и такихъ разсказчиковъ, какъ Диккенсъ. Языкъ шэсы очень дурень и изобилует выражен!ями, BR родЪ: «что наиболфе мнф дорого», пли—«вы лучше, какъ я думаль» ит. п.— Очень поучительно было сопоставлен!е съ этой передфланной комедей— комедш Мольера, которая, какъ и большая часть мольеровскихъ комедШ, не богата вымысломъ, не блещеть эффектами и нечаянностями, но въ которой каждое слово ея дьйствующихь лицъ не мимо молвится. Какъ пр!ятно было отъ досады и неудовлетвореннаго чувства — ЭТИХЪ результатовъ представлешя первой комеди — перейдти къ чувству нравственнаго довольства, возбужденнаго первыми же сценами мольеровской комеди: Не смотря ва „то, ЧТо изъ BCbXD ЛИЦ Шэсы только три лица, ‚славнЪйшим образомъ, привлечены къ дьйствио, не - смотря Ha то, что дёйств!я, говоря’ относительно, - вЪ п190% немного и обнаруживается ‘оно’ больщею образомъ на главную мысль своей п1эвы. Прлемъ въ шШэсахъ такого рода очень обыкновенный, но слишкомъ устарзлый и странный. Въ первыхъ двухъ дйстыяхь этой комедш дЪйствующёя лица ея обманывають и обманываются веЪ и на пропалую, чтобы сильнфе обманывать зрителя. Мери скрываетъ свои настояпия отношен1я въ неизвЪстному, Перибенгль подозрфваетъь жену въ супружеской измфнф и считаеть себя обманутымъ несчастливцемъ, Таклетонъ обманывается насчетъ привязанности своей невфсты, Мистрисъ Фильдингь — насчеть скромности и послушаня своей дочери, Бетси проводить и мать, и стараго жениха, и всзхъ знающихъ ее за двушку не только скромную, но и совершенно безгласную, за какую знаетъ ее и зритель; Калебъ обманываетъ во всемъ дочь, слфпая Берта обманывается насчеть отца, насчеть хозяина, насчеть жизненной обстановки, неизвЪстный обманываеть всЪхъ, кромЪ Мери... И для чего-же дълается все это? А для того, чтобы во второй половин 3-го дЪйств!я всЪ оказались обманувшимися, чтобы неизвЪстный оказался сыномъ Калеба, братомъ Берты, мужемъ Бетси, соперникомъ Таклетона и другомъ Перибенгля, чтобы Таклетонъ остался безъ невзсты, чтобы Мери изъ коварной изм$нницы превратилась въ добраго ангела, а Перибенгль изъ несчастливца сдЪлался попрежнему счастлив Йшимъ мужемъ и счастлив Йшимъ человЪкомъ. Итакъ, комедя эта въ сущности оказывается ракетою: пока летить—горитъ только бъло-огненнымъ свЪтомъ, а потомъ разрЪшается всЪми цвЪТами радуги, которыхъ не давала повода и подозрфвать въ себЪ во время своего полета. Но вЪдь Что хорошо въ ракет, то положительно противно BB nisch, въ произведении не столько рукъ, сколько слова и мысли человЪческихъ. Просмотр въ шэсу, мы добсадовали на ея автора, какъ досадовали бы на человфка, который, вмфсто того, чтобы кратчайшимъ и прямымъ путемъ довести насъ до неизвЪетнаго намъ мета, безъ всякой нужды заставиль проколесить насъ окольною дорогой, сдЪлать десятокъ лишнихъ верстъь и почувствовать сильное утомлене. Такую потЪху едва-ли можно простить пот%- шающемуся. Досадно подумать: цЪлыхь два ana вдругъ обращаются въ ничто!.Для чего-же было показывать намъ ихъ? Досада эта увеличивается, когда примешь въ разсчетъ разныя несообразности этихъ ABYXb актовъ и ихъ длинноту, особенно втораго. Зачфмъ, при словахъ неизвъстнаго: «Мери, узнали вы меня? ›— было взвизгивать Мери и принимать такой испуганный видъ, если этотъ человЪкъ впослдетв1и оказался ей чужимъ, если она не была связана съ HM никакимъ преступнымь чувствомъ ? Неужели Увство простаго участя могло породить въ Мери Испугъ? Какъ могла Берта принимать отца за моТодаго красавца? Если она слфпа, то она не Тишена соображешя. Къ тому-же извфетно, что природа не терпить упущен въ своей эконом; полной пустоты она боится, полныхъ утрать не допускаеть и, обдъляя человЪка од= Нимъ какимъь либо чувствомъ, она развивает въ Oe на счетъ этого одного чувства всЪ осталь‚ вс отправлешя которыхъ принимаютъ гораз-