Среда, 2 января 1946 г., № 2 (1569)
	Новогодний бал
студентов
	На этот вечер дети в Колонном зале До­ма союзов уступили место молодежи,
школьники — студентам. Две тысячи уча.
щихся высших учебных заведений и техни:
кумов ‘столицы собрались сюда 1 янзаря
1946 года на новогодний бал, устроенный
для них ВЦСПС.

Красочное оформление Дома союзов, ат­тракционы, устроенные для школьников, вы­зывали интерес и у их старитих товарищей.
Юноши и девушки с интересом осматрива­ли «городок лилипутов», зал «народной яр
марки», забавные изображения зверей, боль­шие фигуры’ румяных вологодских «баб»
Студенты с увлечением кружились в «чер­товом колесе», качалиесь на качелях.
	Началась красочная новогодняя интерме­дня с появлением Нового года, с елкой,
вспыхнувшей множеством разноцветных ог­ней, с традиционным Дедом-Морозом, сло­вом, со всем тем; что сейчас, вовремя эим­них каникул, доставляет столько радости
малышам. Но и взрослые с большим инте­ресом смотрели новогоднее представление,
	Раздались звуки джаза. Сотни пар закру­жились в вальсе. Бал продолжался до пол­ночи. Танцы изредка прерывались эстрад­ными номерами. Студентов веселили клоу­ны, жонглеры, акробаты. С ними беседовал
Дед-Мороз, в’ехавший в зал на санях, за­пряженных забавными «зверьми».
	Весело прошел новогодний бал студентов
Сегодня — за учебу!
	Homa на стадионе
	„.Вюсьмиметровая стройная елка уста.
новлена в центре катка. На елке разнооб­разные яркие игрушки. Они оделаны om
специальному заказу в мастерских, а мно­гое исполнено руками юных физкультур­ников. Горят цветные электрические фонз­рики.

Карнавал начинается парадом участни.
ков. Все они на коньках, многие в масках
и затейливых костюмах.

Выступают мастера фигурного катания
во главе с заслуженным мастером спорта
Гранаткиной, юные фигуристы стадиона.
Затем лед предоставляется мастерам высо­ких скоростей — лучшим конькобежцам.
Их возглавит один из ветеранов (русского
конькобежного спорта, заклуженный мастер
спорта Найденов.

Появляются «Дед-Мороз» и «Снегуроч­ка». Они затевают массовые игры на льду,
затем ребята смотрят концерт.

Наконец, открываются соревнования по
простым конькам. Победители, получают
подарки.

Такова программа карнавала-елки на
льду. Отдел физкультуры и спорта ВЦСПС
организовал этот праздник для юных физ­культурников столицы на катке стадиона
«Юных пионеров». Карназал был прозеден
в первый день нового года, затем будет
повторен 5 и 9 января. В остальные дни ка­никул на катке будут проводиться соревно­вания «открытого старта», т: е. для всех же­лающших.
	Детский празоник
	Радостно встречает нозогодний  поаз eee
		ник советская детвора. 30 декабря для рз­OAT гостеприимно распахнулись двери Цен.
трального Дома культуры  железнод‹
рожников. В этот день сюда были пригл:
шены самые юные гости — дети дотиколь­ного возраста.

Красиво украшены вестибюль, фойе им за­лы, повсюду царит праздничное   оживле­ние. Арлекины, скоморохи, паяцы не дают
ребятам скучать. Им одинаково интересно
и в «зале чудес», и в «вагоне веселья», и
на ярмарочном балагане, и в «комнате шу.
точных звездочетов»,

Эстрадное представление открывает Дед­Мороз. Он приносит детворе много подар­ков. На сцене появляются акробаты, жон­глеры, дрессированные звери.

Центральный Дом культуры железноло­рожников обслужит в дни школьных кани­кул более 30 тысяч детей работников Мо­сковского железнодорожного узла.
	Зимние каникулы
в школах Эстонии
	`’ ТАЛЛИН, 1 января. (ТАСС). В школах
Советской Эстонии начались зимние кани­кулы,

В городах и деревнях, в школах, детских
домах и садах устраиваются новогодние
елки. .

Центральный совет профессиональных со­юзов Эстонии организует праздничные елкн,
на которых побывают 10 тысяч ребят. Стар­шие школьники встретятся с участниками
Великой Отечественной войны, артистами,
писателями. Организуются коллективные
посещения учащимися театров, кино. экскур­сии в Музеи, на предприятия. Спортивные
	общества проводят массовые детские лыж­ные походы, катание на катках.

Большая иллюминованная елка установ­лена на площади Побелы.
	Каждый вечер до тысячи детей посещают
елку в Центральном доме культуры имени
	яна Гомпа. Здесь выступают известные ар­тисты, детские коллективы художествен­ной самодеятельности. Дети получают цен­ные подарки и сладости.
	Тысячи новогодних елок зажглись в птхо­Нарвы, Пярну, в на­лах Гарту, Вильянди,
родных. домах.
	ACCRASH

ma
5
		Бчера, возвращаясь
участка, куда ходила
там готово для встречи
	с изоирательного   знание, что жить надо для того сейчас,
проверить, все ли   чтобы отстоять всеми силами нашу Роли­избирателей. я
	чтобы отстоять всеми силами Hamy Роди­ну от врага, ©вое право смело глядеть в
глаза каждому, ходить прямо, не сгиба­ЮЧИСЬ.

Велико горе матери, потерявшей сы­на, — пришлось мне его пережить. Но ве­лика материнская гордость, когда знаешь,
что сыновья кровь пролилась недаром, а.
		помогла сохранить в целости родное на­ше советокое государство.
	С такими мысхями приходила я к то­варкам на фабрику, с такими мыслями, не
покладая рук, трудилась все годы войны.
Й нанги ткачихи понимали и поддержива­ли меня. Не жалуясь, несли мы на своих
плечах тяжелую военную ношу,

В годы войны организовались у нас
молодежные бригады, и лучшей из них
оказалась бригада поммастера Нарышки­на, где и по сей день работает Зина Ми­хайлова. Нарышкин первый перешел на
уплотненную работу. Каждая из­работ­ниц его бригады работала на четверке,
т. е. на четырех станках.

Да, чего там много говорить о них. Из
месяца в месяц бригада перевыполняет
план. Сам бригадир несколько раз полу­чал в соревновании по профессиям зва­ние лучшего псммастера Московской 06-
ласти.

Именно в годы войны многие наши тка­чихи ‘показали свои вилы по-настоящему.
Мастерами стали бывшие ткачихи Блино­ва и Васильева, заместителем директора-—
работница Колчина.
	Радовалось мое сердце, видя, как растет
и набирается сил наше предприятие. Ус­пехи на фронте поднимали настроение у
рабочих, вызывали новый пол’ем сил.
	Но ни на минуту не оставляла меня
мысль о сиротах, о тех, кто потерял от­цов и кормильцев. Я вспоминала свою мо­лодость, свое вдовье горе и всеми
силами старалась помочь семьям по­гибших, чтобы каждая вдова, каждый ре­бенок знали, что фабрика заботится о них.

Решила посоветоваться с председателем
нашего фабричного комитета Кузнецовой.
	— Аорошо бы нам организовать на
фабрике опекунский совет.
	Обдумали мы с т. Кузнецовой это пред­ложение со всех сторон, и поставила она
его на обсуждение фабричного комитета,
& затем общего собрания рабочих. И что

же? Оказалось, что я только высказала

вслух то, о чем думали мои товарки. У
веех на  сердце камнем лежала мысль о
сиротах.
	Б мае мы организовали опекунский co­вет. В него вошли семь женщин: мастер
Васильева, начальник цеха ширпотреба
Орловская, весовщица Хромова, работница
красильного цеха Боброва, Акишина из
прядильного, председатель фабкома Куз­нецова и я.

С тех пор прошло еемь месяцев. Работ­ницы нашей фабрики дважды добровольно
отчисляли средства в пользу семей mo­гибших. Добавили денег фабком и дирек­ция, Все это время 130 семей получают у
нае повседневную помощь и поддержку.
Авакумовой с ребятишками дали комнату,
детей Соломатиной — жены погибшего
на фронте шофера, хоть она и не работает
У нае на фабрике, одели с головы до ног.
А ребят у нее трое.

Недавно к нам на фабрику вернулись
фронтовики Харчевников, Цвиг и Кискин.
В первый же день они пришли в опекун­ский совет, чтобы сказать свое слово
благодарности. Уж очень тронуло их,
когда они узнали, что семьи не были заб­рошены, что крепко поддерживала их фаб­рика. Приятно было и нам получить бла­годарность фронтовиков.

В новом году мы будем выбирать депу­татов Верховного Совета СССР.

Рабочие нашей фабрики выдвинули: ме­ня членом окружной избирательной ко­миссии Кировского избирательного окру­га. Думала ли я сорок лет назад, поступая
на Знаменку, что тихая, забитая Варвара
на склоне своих лет будет принимать уча­стие в делах большой государственной
важности! Бакая насыщенная, полнокров­ная жизнь теперь у нас: и у таких, как
я, — Y людей старшего поколения, и у
таких, как Зина, — у молодежи. Вее это
сделала наша советская ‘власть. Вее это
сделала наша большевистская партия, налг
родной и любимый вождь товарищ Сталин.
	И хочется долго, долго жить и еще не
один новый год встречать в кругу родной
большой советской семьи.
	В. ПАВЛОВА,
ткачиха Краснохолмского кам­вольного комбината, орденоносец.
	Рабочие сегодняшнего Донбасса— это.
в основном новички. Долг кадровиков
учить, растить этих людей. Я радуюсь
производетвенным успехам моих учени­ков Павла Яковенко и Бориса Беликова.

Труд стахановцев высоко онлачивает­сл в нашей стране. За 1945 год я зара­ботал 190 тысяч рублей. Помогая Роди­He, я подписался на государственный
заем на 80 тысяч рублей

Рядовой донецкий шахтер, я выполняю
свой долг перед государством. Мы не
остановимся на полпути. Больше угля
Родине! — таким призывом ветретили
новый год шахтеры героического `Дон­басса..

Лука ГОЛОКОЛОСОВ,
зарубщик шахты № 28 «Венгеровка».
	РОВЕНЬКИ, Донбасс.
	_повстречалаюь с зиной Михаиловой. Она

тоже наша краснохолмская ткачиха.

— Вуда торопишься, Зинуша? — ок­ликнута я ее. — Домой?

— Что вы, тетя Варя, какое теперь
домовничанье? На беседу спешу, — бы­стро, на ходу проговорила девушка.

И убежала.

Я тоже домой не скоро попала.
Зашла раньше в окружную избиралель­ную комиссию Кировского округа, потол­ковала с председателем т. Барановым,
рассказала ему, как и что, по-моему, надо
исправить на участках. Время к десяти
вечера подходило, когда я добралась к
себе‘на Вишняковский переулок.

Уж и чаю попила, и прилегла, а все
нейдет из ума Зинушка. Так и вижу ее,
уверенную в себе, веселую, краснощекую,
кровь с молоком. Не такая у нас была
кизнь в молодости.
	зина Михайлова — гордость фабрики.
На четырех станках управляетея так лов­ко, что позавидуешь. И все она успевает.
Сейчас Зина — профгруппорг молодеж­ной бригады ткацкого цеха, а кроме того
ее выбрали членом избирательной комис­сии 11-го участка нашего округа. Да
разве одна такая Зина на фабрике? В
том-то и дело, что вся молодежь напта, от­личается жизнерадостностью, напористо­стью. Все им хочется узнать, все хочется
сделать.

И вспомнила я свои молодые годы. Се­ло Павигино, где родилась, выросла и
замуж вышла. Теперь там целый город,
Красногорск называется— большими ка­менными домами, клубом, стадионом, пар­ком, водной станцией. И завод выстроили
там новый, большой, светлый. Старая
Знаменская ткацкая фабрика, где всю
жизнь работали мои отец и мать, давно
потила на слом.
	Убогая была фабрика, подстать нашей
тогдашней жизни. Мать моя была ткачи­хой, отец — сновальщиком. Но зараба­тывали они так мало, что не могли про­вормить своих стариков-родителей. Часто
и горько сетовала на это мать. Ибо неко­му было помочь ей в уходе за ребятиш­ками, а было нас у нее четырнадцать
душ. Известно, ни яслей, ни садов дет­ских тогда не имелось. Мать разрывалась
между домом и фабрикой.

Шестнадцати лет стала за станок и я.
В то время была я робкая и тихая.

В 1910 году вышла я замуж за наше­го же рабочего — бердовщика. А через
шесть лет убили его на войне, и осталась
я с двумя ребятишками вдовой.
	— Что же тебя ждет, горемычную,
одинокую? — сокрушалась маль. — Того
и гляди отец свалится! Вто же тебя с
ребятишками кормить будет?

Впервые в жизни моя мать, умудрен­ная горьким опытом, ошиблась. Пришла
Октябрьская революция и вместе с судь­бами всего народа изменила и мою жизнь.
В 1924 году рабочих нашей фабрики пе­ревели в Москву на Краснохолмский
комбинат. Мне дали комнату, и зажила
я в ней по-новому, растя сыновей, покоя
старость матери. В тому времени отца в
живых уже не было.

Заработка моего хватало на всех. Дру­гое настало время, и по-другому разгова­ривали со мной и мастер, и начальник це­ха, и директор. И от этого понемногу
стала пропадать моя робость, и хотелось
мне работать так, чтобы все видели и
знали мою работу.

Помню, как я в первый раз выступила
на собрании. Вижу вокруг знакомые лица
H не узнаю их, одни глаза замечаю. А
потом привыкла. Выбрали меня проф­группоргом, затем членом цехового ко­митета.

— Вот, мамаша, — любила я говорить
матери, — видите, как повернулась
жизнь. Понимаете ли вы теперь, что зна­чит для нас советская власть? Чувст­вуете, что внучек ваш Миша уже пом­мастера стал, а Ванечка того гляди ин­женером будет...

Вела я эти разговоры в 1941 году,
когда старший сын уже начал работать
самостоятельно, а младший, Иван, окон­чил рабфак, сдал экзамены в институт.

И вот началась война. Она надвинулась,
как черная туча, и дождем из нее поли­лись наши материнские слезы. Проводила
я на фронт сыновей. похоронила мать и
осталась бобылкой. Стоит ли говорить,
как тяжело стало на душе. Я не подда­хась. У всех была уйма забот, у каждого
кто-нибудь был на фронте. И силы мне,
старой работнице, придавало ясное со­Верные своей влятве, данной товарищу
Сталину, донецкие шахтеры по-больше­вистски восстанавливают родной Донбасс.
Тысячи тружеников Всесоюзной кочегарки
встретили новый Toy большими произ­водотвенными успехами.

Каждый шахтер старалея трудиться в
истекшем тоду за двоих-троих, чтобы
дать стране больше угля. Я работал в
течение всего года за шестерых: годо­вую норму выполнил на 600 процентов.
В угольных пластах я прошел вперед
2.500 метров. Мною подготовлено не ме­нее 20 лав, каждая из которых дает по
сто-двести тоня угля в сутки. Этих успе­хов мне удалось добиться в соревновании
го знатным шахтером Поджаровым. Изо
дня в день каждый из нас следит за уепе­хами другого и старается не ототавать.
	ДНЕПРОПЕТРОВСК, 1 января, (Корр.
«Труда»). Горняки Криворожского железо­рудного бассейна, развернув соревнование
в честь предстоящих выборов в Верховный
Совет СССР, усиливают темпы отгрузки ру­ды металлургическим заводам Приднепровья
и Донбасса.

Коллектив шахтоуправления имени Карла
Либкнехта еще в ноябре выполнил годовой
план отгрузки руды потребителям. До конца
года шахтеры отправили дополнительно
20 эшелонов. Более 10 тысяч тонн руды, до­Москва новогодняя. Праздничное гулянье вечером 1 явзаря ва Манежной площади столицы.
			ЗАВИТНАЯ ПКАТУЛАА
	говорит, давай вместо доклада по текущему
моменту».

И Сережа Попов играл так, чтобы прохо­дило перед глазами друзей все, что мы лю­бим и чем мы живем. Чтобы видели они, как
по всей земле идут полки в бой за Родину,
в бой за Сталина. Он играл так, чтобы ви­дели они, как утро красит нежным светом
стены древнего Кремля, чтобы видели они,
как свободно и легко вновь проходит наш
советский человек по необ’ятной Родине
своей. Он играл так, чтобы вновь от села до
села загудели-заиграли провода, чтобы не
зарастали больше мохом заветные стежки­дорожки и чтобы на деревенской пирушке
вновь заливчато перебирал гармонист свои
золотые планки...

Так сквозь пыль и Гарь боев видела душа
солдата отвоеванное счастье, видела мирные
поля и леса, над которыми кричат журавли,
видела, как идут косяки щедрых и теплых
дождей над зреющими хлебами, как прилег­ли на склонах берегов сытые и дремлющие
стада. И в глазах солдата еще ярче разго­рались огни любви и ненависти.

— Последнее письмо мы получили от него
из Вены, — прервала молчание Лена Ков­нова. — Теперь он уже капитан. Имеет два
ордена, несколько медалей. Вот его послед­ний портрет. Посмотрите — совсем уж серь­езный, много видевший и переживший чело­век. Но душа у него, видно, прежняя, звон­кая, молодая! Вот прочтите эти строки:

В письме он шутит:

«Ходил по следам Иоганна Штрауса, слу­шать сказки Венского леса, но мне больше
по душе сказки подмосковного леса. Как
ввалюсь к вам на квартиру, первое, что сы­граю на своем венском голубом аккордеоне,
это «Всю-то я вселенную проехал, нигде ми­лой не нашел»... А как приеду домой, най­ду. Если и не милую, так все то, что сердну
мило. Сами знаете — из-за тото, что мило
нашему сердцу, пришлось нам в боях почти
всю вселенную проехать. Мне, в частности,
довелось ехать на лафете орудия, а это не­плохой вид транспорта в военное время».

Сергея Попова ждут домой со дня на день.
	Под северным небом
	Девушка в праздничном наряде стоит на
балконе многоэтажного дома. Перед ней —
большой город. Очевидно, Москва. Девушка
положила руку на перила балкона и задум­чиво смотрит вдаль. Кварталы города, кры­ши домов, людные перекрестки улиц, лег­кая, манящая дымка на горизонте...

Это — портрет Ольги Нестеровой, подру­ги Лены Ковшевой. Так она снялась в день
окончания школы. Жизнь широко открывала
перед ней свои горизонты. Кем она будет?
Вероятно, географом. Она уже подала заяв­ление в университет и мечтает об увлека­тельных поездках по всей стране. Она хочег
знать ее всю, побывать всюду. Побывать в
заповедных пущах Белоруссии, бескрайних
степях Украины, в мандариновых рощах и
виноградниках Грузии и Армении, на горных
пастбищах Киргизии, на суровых берегах
Тихого океана...
	Все это возможно. Крылатая мечта уносит
ее в заманчивые дали, мысленно, с непосред­ственностью девушки она видит свою Роди­ну в каком-то чудесном, пышном, поэтиче­ском наряде.

Война. Ольга начинает работать на воен­ном заводе, который вскоре эвакуируется на
Урал. Лена надолго теряет ее из виду и
только осенью 1942 года получает от нее
первое письмо. Она пишет:
	«Когда я впервые сошла на этом полу­станке, мне все здесь очень не понравилось.
Оглянулась я вокруг и скучно мне стало.
Несколько серых пристанционных построек,
мокрые галки на оголенных ветвях, размы­тая дождями дорога, уходящая в сумрач­ный лес между высоких и тоших сосен. По
этой дороге и доехала я на телеге в посе­лок, в котором и живу второй год у прию­тившей меня старухи. Встретила она меня
очень строго. Как увидела меня беспомош­но сидящей на телеге и не рискующей
спрыгнуть в грязь в своих желтых туфель­ках, рассердилась и накричала на меня: «А
ты туфельки-то скинь, милая барышня, чего
уж! Обувку придется другую подыскать!»
Вслушиваясь в ворчание старухи и чмокание
грязи под ногами, я подумала — вытерплю
ли я. Не сочти меня «кисейной барышней»,
но пойми — так тоскливо было у меня на
сердце».

В этом письме Ольга подробно рассказа­ла, как в суровых условиях она училась у
простых людей скромному и тяжелому тру­ду. Люди «глухого угла» делали все, чтобы
помочь сражающейся Родине. Они вместе с
москвичами рыли котлованы, рубили и во­зилн лес, прокладывали узкоколейку. стро­илн завод. Все это делала и она, девица,
прибывшая сюда в желтых туфельках и
сменившая их потом на сапоги, надевшая
ватник и платок. Она взяла сперва в руки
топор и лопату, а потом точнейшие измери­тельные приборы, необходимые для выну­ска танкового вооружения на новом заводе.

Старуха, приютившая ее, скоро перестала
ворчать. Ольга поняла ее суровую доброту,
как поняла и суровое величие окружающей
©е природы. Она полюбила нашу землю, она
полюбила ее без пышных, сказочных одея­ний, в которые она мысленно ее наряжала,
сна полюбила ее в сереньком наряде север­HOTO дня.

Письма приходили от Ольги довольно ча­сто. Вот выдержка из писъма, полученного
уже в конце войны.

«Я все время мечтала о подвиге. Это
ведь понятно, Леночка? Хоть и успокаива­ешь себя, что не всякому же быть героем —
а все-таки очень хочется. Может это и сме­щно, но недавно один случай несколько ус­покоил меня.

Видишь ли в связи с перевыполнением
плана’ производства танкового вооружения
многим нашим работникам были вручены на­грады. Мне вручили почетную грамоту. Тог­да моя старуха написала O68 этом письмо
своему сыну Фоме — танкисту. Недавно
пришел от него ответ. Он написал несколь­ко строк и мне. «Уж не вашими ли руками,
—пишет он, — сделан крупкокалиберный
пулемет, из которого я бью немца? Толко­вая работа! Обсудили мы это дело в своем
экипаже и решили послать вам фронтовое
спасибо. А ваш портрет, что моя мать при­слала мне, наклеил я как раз у пулемета в
нашем танке, так что и вы с нами в бой хо­дите».

Очень приятно это читать, правда, Лена?
Не думай только, что у меня с этим парнем
есть какая-нибудь личная переписка. Просто
сейчас я здесь свой человек. И меня это
очень радует». )

Письма Ольги прочитаны и сложены в
шкатулку. Лена Ковшюва еще минуту дер­жит в руках портрет своей подруги, тот
портрет, когда она снялась в день окончания
школы. Она стоит на балконе и отсюда, с
высоты вглядывается в заманчивые дали
жизни. Тогда она, конечно, не видела этого
далекого уголка под северным небом. Она
искгла чего-то особенного. Ну, а теперь она
нашла это особенное и здесь, на маленькой,
скромной пяди нашей земли. Вместо галок,
понятно, не летают теперь здесь ласточки,
вместо можжевельника не растут розы, вме­сто тощих сосен не высятся стройные кипа­рисы... Но все здесь за военные годы стало
значительнее, одухотвореннее. Сделали это
люди, которых увлек общий подвиг. По­могла это сделать и Ольга.

— Fue oma сейчас?
	Все будет
	— Здесь, в Москве. Учится.
так, как она хотела.
	Голос родной земли
	На дне шкатулки лежало несколько пи­сем в отдельной пачке. Это были письма
Павла Ковшова, присланные им Лене в то
время, когда он был на фронте. Сейчас,
просматривая эти письма, Лена только
одно из них несколько дольше задержала
в своих руках.
	— Все это очень личное, — сказала она.—
Разве вот только это первое письмо Павли­ка, написанное в поезде по дороге на фронт...
Он вспоминает, как для нас началась война.
Можно прочесть, Павлик?

— Ну что ж, давайте!

В этом письме Ковшов бпращивает жену—
помнит ли она, как в июле 1941 года они по­следний раз были на концерте в зале мо­сковской филармонии. Исполнялась пате­тическая симфония Чайковского. Дирижер
взмахнул своей волшебной палочкой, и все,
кто был в зале, казалось, пошли вместе с
Чайковским в мир великих страстей, бурь,
столкновений, борьбы человека за жизнь.
Казалось, они шли по своей родной земле
и открывались перед ними все сокровенные
	таины человеческого сердца, тайны земля.
неба, морей и рек. Казалось, они слышали, .
		как в тишине ночи распускает свои листья
папортник, как тронул ветер влажные ли­стья берез, как вскрикнула птица и глубо­ко вздохнул лес. Гений Чайковского, рож­денный в необ’ятных просторах нашей стра­ны, словно подымал их над этой землей и
показывал им, как она прекрасна, как пре­красен человек, утверждаюштий жизнь,
	«...И вдруг, ты помнишь, Лена, — пишет
Павел, — словно чья-то страшная лапа пога­сила огни в зале. Раздался голос радио­диктора: «Граждане, возлушная тревога!»
И сразу умолк оркестр, погас свет. Мы под­нялись и вышли. Это была первая воздуш­ная тревога, пережитая нами. Мы не спря­тались в бомбоубежище, а стали в под’езле
ближайшего дома и смотрели в потемнев­шее небо. Вспыхнувшие прожектора нашу­пывали немецкий самолет, который, прячась
за тучами, крался к нам. И вот мы первый
раз услышали страшный вой падающей фу­гаски. Куда она летела? На нас, сюда, где
только что ззучала симфония? Или рядом—
в здание Московского университета, в Боль­шой театр? Страшно было, правда, Лена?
Страшно не только потому, что угрожала
нам смерть, а потому, что мы ясно псчувст­вовали, какое чудовище рвется к нам для
того, чтобы принести нам мрак и ужас.
Ведь, правда, ты тоже тогда это почувство­вала... Ну, ничего, будем верить, что еше
когда-нибудь мы с тобой услышим продол­жение симфонин!».
	Павел прервал чтение:
	Быть может потому, что за окном был
тихий зимний вечер, а в комнате приветли­во горел огонек настольной лампы под
абажуром, наш разговор с Павлом Ковшо­вым, начатый ещё днём на заводе, здесь, у
него дома, сразу стал задушевней и про­ще. Там, в цехе авиационного завода, где
Ковшов работает сменным инженером, он,
обмолвившись в беседе со мной о своей за­ветной шкатулке, начал было уверять, что
её содержимое может быть интересно
только для него, его жены и ближайших
друзей. Но теперь, поразмыелив над этим
у себя дома, он уже сам говорил своей же­не Лене — лаборантке этого же завода, —
что, пожалуй, содержимое их шкатулки
представляет и общественный интерес.

— Видишь ли, Леночка, — говорил он,/—
вот этот товарищ корреспондент беседовал
сегодня со мной в цехе. Ты знаешь, чело­век я ничем не знаменитый, но речь как
раз и шла о делах, мыслях и чувствах ря­‚дового советского человека. Вернее, что
сделал, что передумал, что пережил, ска­жем, я за годы войны... Ну, а я о себе-то
рассказывать не умею, не речист! Вот тут­то я и вспомнил о письмах, которые хра­нятся в нашей шкатулке. Нельзя ли кое-что
из них опубликовать?
	— [Гвои письма?
	— Нет, не только мои. И Сергея, и
Ольги. (Словом, из той пачки, что накопи­лись у нас за годы войны.
	— Но вель там много личного! И я не
знаю, удобно ли...

— А мы сейчас их сообща прочтём, даи
выберем то, что можно. Кстати, и кое-какие
примечания к письмам дадим.
	И вот перед нами — простенькая дере­вянная шкатулка, покрытая уже потускнев­шим лаком. Лена Ковшова достала ее из
нкафа, поставила на стол, любовно прове­ла ладонью по крышке и открыла её. Из
шкатулки она вынула пачку писем. Это
была переписка друзей, расставшихся в на­чале войны. У каждого была своя судьба:
кто был на фронте, кто в тылу... Но судьба
каждого из них тесно связана с общей
борьбой за судьбу своей Родины. С волне­нием перелистали мы листки этих писем, в
которых простые советские люди задущшев­но рассказали о своих радостях и горес­тях, о том святом и сокровенном, что бе­режно пронесли они через огненные годы.
	Всю-то он вселенную
проехал...
	—Не знаю, с чего начать!—<казала Еле­на Ковиюва, перебирая письма.

— Пожалуй, —- ответил Павел, — отда­дим, как и всегда, предпочтение фронтови­ку. Вот несколько писем Сережи Попова.
Это слесарь-лекальщик нашего инструмен­тального цеха. Кстати, познакомьтесь < ним
по фотокарточкам...
	Довоенный снимок. Сергей с друзьями
снят в лодке. Он сидит на корме, перекинув
через колено баян. Одет франтовато, в улыб­ке слегка прищурены глаза, кепка лихо
сдвинута на затылок. Другой снимок при­слан с фронта — маленькая стандартная фо­токарточка. Рядовой в пилотке, с медалью
на груди, смотрит прямо и строго, черты лн­ца заострились. повзрослели, на погонах —
эмблема артиллериста.
	Пожелтевшие уже странички письма, да­тированного августом 1941 года. Он пишет:
	<... Тривал. Лежу я на обочине дороги и
вижу вдали лужайку — хорошее местечко!
А на душе — тоска. К чему мне все эти бе­резки, ручейки и травки, если по этой вот
лужайке может < видом хозяина прогули­ваться немец? Если бы ты знал, Павел, как
тяжело отступать!»...
	Он ли это, беспечный паренек Сережа —
баянист? Большая беда пришла, и выдер­жит ли, преодолеет ли ее, хватит ли силы
воли, духа?

Шли дни. Изредка приходили .от него
письма, но все больше с обычной  солдат­ской краткостью на тему «жив-здоров, чего
и вам желаю». Потом пришел конверт, в
котором была вложена вырезка из армей­ской газеты. В заметке рассказывалось об
отважном пушкаре Сергее Попове. Он был
наводчиком орудия, отбившего атаку трех
танков. В бою расчет выбыл из строя, ос­тался у орудия один Сергей, но справился
за всех. Он стрелял в упор, подбил веду­ший танк, остальные повернули обратно.
На обороте этой заметки карандашом было
написано: «Отлегло от сердца, когда принял
первый бой. Остаюсь жив, здоров, чего и вам
желаю».
	Навел Ковшов шутливо спросил его в
письме — а как насчет тоски, о которой пи­сал он? Сергей ответил:
	«Брось старое вспоминать, Павел! Я и сам
тогда не знал, как силен наш солдат. Это я
не про себя, а про всех! Писал я тогла, что
у меня на сердце все вроде как выгорело от
пожаров этих да от обиды. Теперь-то я уже
знаю, что это злоба на немца в сердце го­рит, а от такого огонька только жару в
крови больше. И не только одна злоба в
сердце! Есть сила еше посильней’ этой.
Жизнь-то свою ведь мы любим? Ту жизнь,
Павел, в которой у нас так много было хо­рошего?

Взял я недавно на привале наш ротный
баян в руки и заиграл. Простые вещи играл
— ты их все знаешь, играл я их часто на гу­лянках и вечерах. И все сразу . вепомнн­лось... До чего-же много хорошего есть на
свете! И не мне олному, видно. все это
вспомнилось. Как заиграл, так и собрались
5се ко мне в кружок. Видно, каждый про
свое думает. Кто про что, а в общем про
жизнь нашу, за которую идет война. Друж­но так сидят вокруг и слушают. Смотрю,
лейтенант наш подходит и смеется: «давай,
	Нахтёрский вклад
		НОВОГОДНИЕ ПОДАРКИ
РОДИНЕ

МИНСК. 1 января. (ТАСС). Предпр!
Белоруссии встретили новый год болы
производственными достижениями. М.
восстановленные фабрики и заводы до
но выполнили годовой план Коллек
	к” змефиниин годовой план. Коллективы
витебских известковых заводов № Ти №5 3
	ке АРИЗ ХР” В АСЯ. ЗАЛ извести сверх
годового плана. Крупнейший в республике
Волковышекий цементный завол «Победа»
дал новостройкам много цемента сверх
		— Само собой разумеется, что теперь, по­сле войны, мы с Леной послушали эту сим­фонию. Но я немного отвлекусь. Уж раз речь
зашла о музыке, поговорим о ней. Мо­жег быть из-за простого совпадения —
из-за того, что свист фугаски прервал тог­да памятный для меня концерт, а может
быть потому, что богаче, сильнее стали на­щи чувства, но в годы войны я особенно
полюбил музыку. Она ведь говорит о том, о
чем словами не всегда скажешь.

Лена Ковшова закрыла шкатулку. Все
помолчали, глядя на эту, поблескивающую
лаком, деревянную коробочку, стоящую по­середине стола. С нею жалко было рас­статься, отнести и поставить на свое место,
на полку. Павел Ковшов положил руку на
лакированную крышку, погладил ее и скза­зал полушутливо, полусерьезно:

— Это наш сейф. Здесь мы храним наши
сокровиша. Письма эти очень дороги на­шему сердцу. Откроешь шкатулку, про­чтешь и вспомнишь, как много пережили мы
за эти годы, передумали. перечувствовала,
как набирались мы сил для борьбы за на­стоящее и будущее.. Прочтешь и гор­дишься большой жизнью, выпавшей на нашу
долю!

— И такие шкатулки; — сказала Лена, —
есть почти в каждом доме.

На этом мы и закончили нашу беседу.
		В истекшем году в лесах Белорусени за­готовлено свыше 3 миллионов кубометров
леса, Белорусский лесокомбннат дал 159
тысяч кубометров пиломатериалов и 14 ты.
сяя квадратных метров стронтельных дета­лей для восстановления жилых домов. Шах.
ты Донбасса в этом году получили 740 ты­сяч кубометроз крепежного леса, заготоз­ленного на лесопунктах Белоруссии.
Предприятия мясо-молочной промышлен.

ности республики, восстановленные в ис.
	текшем году, досрочно завершили годовой {
	план. В новом голу выпуск мясной и молоч­ной продукции значительно — возрастет,
Втрое увеличится выпуск колбасы, масл A
молочных продуктов.

Значительно расширится в 1946 году
производство строительных материалов. В
каждом районе республики будет построено
по 2 кирпичных завода. Впервые в Белорус­сии осваивается производство огнеупорного
кирпича, необходимого для восстановления
промышленных предприятий.
	бытой сверх годовой программы, отправили
металлургам горняки шахтоуправления им.
1 Maa.

Готовясь к выборам, передовые стаханов­цы бассейна добиваются рекордной выработ-,
	ки. Больше трех годовых норм выполнили
знатные бурщики Криворожья Василий Пас­тернак с рудника им. 1 Мая и Николай Лы­сяк с рудника «Желтая Река». Три годовых
нормы выполнил также проходчик шахто­управления имени Карла Либкнехта Григо­рий Димитренко.