К 100-летию ‚Со ДНЯ РОЖДЕНИЯ В. Й.
		 
	 
	NOMURA и
	Михаил КУЗНЕЦОВ
С
	это были не бонее, как сподвижники хат­чанина Канута!

— Но Владимир Красное Солнышко?

— Он-то самый Канут и есть!

В группе раздался общий вздох».

В другой группе на этом же сборище
ораторствует некий Болиголова (здесь
Щедрин имеет в виду Веселовского). Боли­голова сообщает › изумленной публике о
своем открытии. — оказывается, песенка
«Чижик, чижик! где ты был?» — тоже
заимствована.

«— Ужели же наконец и «Чижик, чи­жик! где ты был?» — изумлялись окру­жающие пенкосниматели.

— Подлот-с!

— Нозвольте-с! Но каким же образом
вы об’ясните стих «На Фонтанке воду
пил»? Фонтанка — ведь это’ наконец...
наконец, я вам должен сказать, что наш
почтеннейший Иван Семенович живет на
Фонтанке!

— И пьет оттуда воду!-—сострил вто
то.

— Подлог! подлог! и подлог-с! В маври­танком подлиннике именно сказано: «на
Гвадалквивире воду пил». Вею Европу, ба­тюшка, из’ездил, чтобы убедиться в этом!

~~ Это удивительно! Но как вам при­ло на мысль усомниться в подлинностя
«Чижика»?

— Ну, уж это, батюшка, специальность
моя такова!»

Интересно, что незадолго хо появления
«Дневника провинциала» Веселовский вы­ступил co своей докторской диссертацией
«Славянские сказания о Соломоне и Кито­врасе», построенной в основном на прин­ципах теории заимствования,

Конечно, Болиголоване является точ­ным фотографическим портретом Веселов­ского. 9то—собирательный образ. Сатира
Щедрина направлена против самого духа
тех иселедований, которыми занимался Ве­селовский. Характерно при этом резко­отрицательное отношение Шелряна & vTreo­рии заимствования, столь популярной в
буржуазно-либеральном литературоведении.

Русские революционные демократы бы­ли материалистами, их развитие шло к
	и мазоразиийстами, Ид развитие ШЛО в
марксизму. Веселовский же пришел не к
марксизму, а к позитивизму. ублюдочной
	марксизму, а в позитивизму, ублюдочной
философии буржуазии периода ее упадка.
Позитивизм никогда He имел ничего 0об­щего с материализмом, ибо это не что
иное, как маскирующийся идеализм. Весе­ловский жил в То время, котла марксизм
	начал свое победное тествие в Россий, ко­гда назревала революция. В эти годы Ленин
заверитил идейный разгром народничества.
Веселовский прошел мимо этих величай­ших событий.

Нет, не в идеях революционных хемо­кратов надо искать включ к мировоззрению
Веселовского. Шо своим политическим
взглядам он не ушел дальше буржуазного
либерализма. Его философией был позити­визм (т. е., по сути, идеализм), в истории
он подходил, как эволюциониет (т. е. как
	метафизию). на его работах лежит печать:
	буржуазного об’ективизма, не способного
проникнуть в самое существо явлений.
Всем этим и определялась литературоведче­ская концепция А. ЦН. Веселовекого. Ее ог­вовные пороки в общих чертах уже отме­чались в статьях 1. Нлоткина, Н. Глаго­лева, В. Вирпотина и др.

Веселовский пытался связать развитие
‚поэзии © развитием общества, и это его Ha­мерение приводило подчас к заслуживаю­щим внимания выводам. Однако вое его
определения имеют чересчур общий, туман­ный, расплывчатый характер. Признавая в
общей, отвлеченной форме, что всякое про­изведение несет печать своего общества,
Веселовский даже не пытаетея коснуться
важнейшей проблемы — обратного воздей­ствия искусства на жизнь. Этого вопроса
для него как бы вовсе не существует. А
ведь без решения этой проблемы мы нико­Tia не поймем литературного процесеа.

Поиски старого в новом — вот, по еути
дела, задача, которую ставит перед собой
Веселовский. «Определить роль и границы
предания в пропвесе личного  творче­ства>—так сформулирована им самим за­дача его «Исторической поэтики». По­искам старых сюжетов и поэтических фор­мул в произведениях более поздней поры
посвящены и «Славянские сказания о (о0-
ломоне и Китоврасе», и «Южно-русские
былины», и «Из истории романа и пове­ети»,

«На почве Италии, — пишет Веселов­ский, — среди горожан, богатых образо­вательным преданием, развивавшим само­сознание личности, при эстетическом досу­re, и не увядавшем античном культе
красоты, возможно было усвоение форм и
идеалов: сицилизнекая лирика, отблеск
провансальской, нерекочевала в Тоскану,
восприняла здесь реализм народной песни
й настроение классической культуры, и из
этой весенней встречи вышел И 901се stil
nuovo, Данте и Петрарка».

Что же породило и 901се $1 пноуо,
и Данте, и Петрарку? Оказывается, обра-.
зовательнов предание, культ античной кра-.
соты и классической культуры, прован-.
сальская и сипилианская лирика. Не в
конкретной социальной действительности,
не в жизни надо, по Веселовекому, искать
главный источник новых литературных.
явлений, а в литературной традиции. По­лучается замкнутый изолированный
круг — литература определяется литера­турой. Веселовский здесь окончательно
покидает материалистические позкции и.
в сущности, проповедует чистейший идеа­THOM.
			марев цитирует так, что может ввести в
заблуждение читателей. Приведя, наприз
мер, отдельные высказывания Веселовско­то — «Вся история состоит g Vermittelung
Чег Серепзае (сделка противоположно
стей), потому что вся история состоит в
борьбе», —= высказывание не характерное
для Веселовского, В. Шишмавев CRDOMHO
делает ссылку: «Историческая поэтика»
стр. 392». «Поэтика сюжетов» и «Истори­ческая поэтика» были завершающими ра­ботами Веселовского, где он как бы подво­дил итоги своей деятельности. Читатель
может подумать, что именно к концу жезни
Веселовский начал подходить к диалекти­ве. Но все дело в том, что цитированные
слова только включены издателями в сбор­НИЕ статей и трудов Веселовского, озаглав­ленный «Историческая поэтика», но кеа=
мой-то «Исторической поэтика» никакого
отношения не имеют Они сказаны на
36 лет раньше появления «Трех глав из
исторической поэтики» и взяты из отче­та молодого Веселовского о заграничной
командировке, написанного в 1863 году.
Тогда у Веселовского можно было еще
встретить мысли, навеянные ‘идеями Чер­нышевского и Добролюбова. Но, как ны
уже говорили выше, программа молодого
Веселовского не была осуществлена Весз­ловеким зрелым.

Последователи А. Н. Веселовского пыта­ютея с большим рвением начисто отрицать
всякую вязь его концепций с явлениями
HASKONORIOHCTBAa перед чужеземной куль­турой. В упоминавшейся выше статье
акад. В. Шишмарев много говорит о том,
	NI EEG

  ЧТО. Веселовский _ неоднократно. критиковал
	современную ему западно-европейскую бур­жуазную науку. Но это не ответ на вопрос.
Для Веселовского главным, определяющим
литературу фактором была не жизнь, не
конкретная социальная действительность,
не особенности национального характера,
а предшествующие литературные образы,
мотивы, сюжеты, поэтические формулы.
Отетда с необходимостью вытекает“и игно­рирование национального своеобразия ху
дожественной литературы.

Дело не в том, что сам Веселовский в
своих работах выступал против самостоя­тельности и оригинальности произведений
русского искусства (впрочем, можно и у
него найти примеры такого рода—в «Юж­но-русских былинах» некоторые наши бы­тины представляются им как грубая пере­делка византийских образнов, берется пол
сомнение и национальная самобытность
«Слова о полку Игореве» и т. д.). Дело зна­чительно глубже. Сама методолотия Весе­ловсвого, избравшего центром  исследова­ния литературную традицию, а не жизнь.
об’яенявшего литературу литературой
KO, может послужить (и послужила!) тео­ретичеекой «базой» для всякого рода квази­научных и политически вредных книжо­нок, доказывающих рабекую зависимость
нашей культуры от буржуазного Запада:
Ноэтому настоятельно необходима самая
решительная, самая непримиримая мао­всистекая критика всего того, что в наз
следстве Веселовского может быть исполь­зовано нашими идейными противниками.

Разумеется, марксизм не отвергает из­`вестного значения ‘литературных традиций,
Bak не отвергает и факта международного
Литературного взаимодействия. Ho мар­ксисты всегда исходили из того, что лите­ратуру порождает социальная ереда, ието­рические условия, борьба классов, жизнен­ные потребности данного народа, а не ли­терзтурные явления предшествующих
эпох. Ё сожалению, еще до сих пор можно
встретить такие работы, гле литературные
явления «выводятся» только из литерату­ры, что по существу означает сползание
на позиции идеализма.

Дискуссия о Веселовском связана с воз
просом об отношении к наследию буржуаз­ного литературоведения. Она же вскрыла,
что отдельные наши литературоведы зани­мают в этом вопросе не марксистскую по­зицию. Один из наиболее ярких примеров—
статья акад. В. Шишмарева, напечатанная
в порядке обсуждения в 12-м номере «Ок­тября». По сути дела, В. Шишмарев вы­ступает апологетом Веселовского, разделяет
в основном его взгляды и пытается огра­дить своего учителя от малейшей критики.
Но разве так должен относитьея советский
литературовед в нашему наследству?

Ленин и Сталин учат нас брать в насле­JHA прошлого самое ценное, прогрессивное
и беспощадно  отбрасывать реакционное,
устаревшее, все, что может помешать на­шему движению вперед. Ленин писал, что
нельзя хранить наследство, «как архива­риусы хранят старую бумагу», что «хра­нить наеледетво вовсе не значит еще. огра­ничиваться наследством».

Ленин указывал, что во всех класслче­ских работах марксизма мы видим «неиз­менный основной мотив: настаивание на
материализме и презрительные насмешки
по злресу всякого затушевывания, всякой
путаницы, всяких отступлений к идеа­лизму».

Ленин и Сталин учат нае непримиримой
борьбе со всякими отступлениями от мате­риализма, Принцип партийности должен
быть положен в основу всей нашей иселе­довательской и критической работы.

Речь идет не 0 TOM, чтобы «выкинуть»
Веселовского, а о том, чтобы пересмотреть
его наследство с марксистских, материали­стических позиций. Все то, что в наслед­стве Веселовского является вредным, лолж­но быть беспощадно разоблачено и отбро­meno.

-Партия учит нас смотреть в будущее,
опираться на все передовое, прогреесивное,
выносить приговоры событиям и фактам
действительности с позиций завтратнего
дня. Но есть еще в нашей среде ученые,
которые никак не расстанутся с вчераш­HMM днем науки, силятея протащить в на­ше сегодня обветшалые догны прошлого,
воскурить во что бы то ни стало фимиам
отжившему, безвозвратно ушедшему. ©
этим надо кончать решительно и беспово­DOTHO.
	Музей Малого театра’ готовит новую
экспозицию` «Островский в театре».

К юбилейным дням музей откроет свой
филиал в Шелыкове, в доме драматурга,
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
д а 2
	8. Н. Веселовский — ученый не такого
уже далекого прошлого, он умер в 1906
году. Еще и сейчас есть литературоведы,
учившиеся непосредственно у него, & влия­ние работ Веселовского сказалось на мно­гих трудах современных исследователей.

Веселовский был на голову выше зару­бежных буржуазных историков литерату­ры и являлея последним крупнейшим
представителем русского буржуазного ли­тературоведения. Обладая исключительной
одаренноетью, ° первоклассным талантом
исследователя, поразительной образованно­стью и эрудицией, он чрезвычайно расшиз
рил круг вонросов, изучаемых не только
русским, но и мировым литературоведени­ем, постапил и попыталея разрешить ряд
интереснейших и сложнейших проблем,
связанных и с историей литературы и с
происхождением искусства,

Но, говоря 0 Веселовском, нельзя забы­вать о противоречивости его мировоззре­ния. Временами (внрочем, далеко не так
Часто, как представляют это его последо­ватели) ученый становилея на стихийно­материалистические ‘позиции и высказы­Bal ценные догадки и предположения.

В статьях и комментариях советских ли­тературоведов & современным изданиям
Веселовекого, & также в посвященных ему
отдельных исследованиях. обычно екорого­воркой сообщалось о теоретических поро­ках ученого и, наоборот, не жалелось кра­сок для расписывания его заслуг. Веселов­скому  придавалея  «околомарксистекий»
вид. Так обстояло дело в статьях и рабо­тах акад. В. Шяшмарева. проф. В. Жяр­мунекого, доп. A. ‚ Соколова, проф. В. Проп­‘Ta. H OAD. .
	Спор о Веселовеком теснейшим образом
связан с важнейшей политической зада­чей сегодняшнего дня — борьбой с низко­HORIOHCTBOM перед буржуазным Запалом.
	является ли действительно концепция Ве­селовского теоретической базой для вся­кого рода лженаучных теориек о несамо­стоятельности нашей Бультуры или не
	является — вот в чем сушноеть вопроса.

Современные апологеты и последовате­ли А. Н. Веселовского всеми способами
стараются выдать его за шестидесятника, за
последователя русских революционных дез
мократов. Но доводы, приводимые ими,
весьма шатки. Разве можно всерьез счи­таться © тем, например, что в речи на по­хоронах A. Пыпина у Веселовского прозву-.
	Чала нотка сочувствия разночинцам? Или
усмотреть в расплывчатой либеральной
фразе Веселовского — «народу нало предо­ставить действовать самому» — влияние
Чернышевского? Лаже тот факт, что в офи­пиальной автобиография Веселовский
упомянул в числе своих учителей Герцена
и Фейербаха, тоже не может быть признан
серьезным доводом. Человека судят не по
тому, что он говорит сам о себе, но но
его делам, а в применении к ученому —
по его работам, Если мы обратимея в ра­ботам Веселовского, то найдем в них очень
мало родственного идеям Чернышевского и
Добролюбова.

Нельзя сказать, что этого влияния Ве­селовский не ощутил вовсе. В ранних его
высказываниях начала 60-х годов можно
	зетреатить прогрвесивные мысли 09 влиянии.
	экономических условий Ha историю -обще­ства и искусства, о создания ‘сопиальной
истории литературы и т, д. Но, во-первых,
программа, намечавшаяся им. в юности,
так и не была осуществлена, а, Во-вторых,
и эти отрывочные высказывания еще
очень далеки от идей революционных де­мократов. Так же далеко от позиций оево­ЛЮЦИОННЫ

1X демократов его понимание Ha-.
	родности искусства. Беселовскийи не ви­дел в поэзии отражения коренных интере­сов и чаяний трудящихся, их борьбы 3a
лучшее будущее, не видел в этом критерия
художественной ценности произведения.
Он понимал народность, как указывалось в
статье проф. НИ. Глаголева («Октябрь»
№ 12, 1947), лишь в бытовом, этнографи­ческом плане, :

Все прогрессивные тенденции Веселов­ского (а они у него были, его нельзя за­числять в лагерь реакции) все же не вы­ходили. за рамки буржуазного либерализма.

Добролюбов умер до начала научной дея­тельности Веселовского, Чернышевский
был сослан на каторгу — оба они не мог­ли оставить нам никаких оценок деятель­ности этого ученого. Но был еще один ве­ликий русский революционный демократ,
на глазах которого развивалась леятель­ность Веселовского — Салтыков-Щедрин.
И он оставил нам в высшей степени харак­терное свидетельство.

В «Дневнике. провинциала», где вели­кий сатирик с убийственной иронией раз­облачает российских либералов «пенко­снимателей», есть одна примечательная
оценка. В редакции «Старейшей Веероссий­ской Пенкоснимательницы» собрались ли­бералы. В одной групце распинается не­кий Неуважай-Корыто (это В. Стасов,
сводивший в своих работах русский эпос
в сплошным иноземным заимствованиям).
Он доказывает собравшимся, что русский
Чурилка—это швабский дворянин Чуриль:

«— He только полагаю, но совершенно
определительно ° утверждаю, — об’яснял
между тем Неуважай-Корыто, — что Чу­риль, а не Чурилка, был неё кто иной, как
швабский дворянин УП столетия. Я, 0а­тюшка, пол-Европы из’ездил, покуда Ha­конец в королевской мюнхенской библио­теке нашел рукопись, относящуюся к УП
столетию, под названием: «Похождения
знаменитого и доблестного швабекого дво­рянина Чуриля»... Ба! Да это наш Чурил­na! — сейчас же блеснула у меня мысль...
Й поверите ли, я целую ночь поеле этого
был в бреду!

— Понятное дело. Но Добрыня.» Илья
Муромел... Ведь они наши?

...Неуважай-Корыто с суровой непре­клонностью положил конеп колебаниям,
«ни в каком случае не достойным науки».

— Напротив того, — отдолбил он co­вершенно ясно:—я положительно утверж­даю, что и Добрыня, и Илья Муромен-— все
	Государственный академический Малый
театр широко отмечает 125-летие со дня
рождения А, Н. Островского.

В репертуаре Малого‘ театра в настоя­mee время 5 пьес Островского: «Бедность
не порок». «Правла -xopomo, а счастье
лучше», «Женитьба Белугина», «На всякого
мудреца довольно простоты» и «Волки и
овцы». Все эти пьесы, вместе с новой по­“з января исполняется сто лет во
	 

Fe fam мы УЗ Верные. {слева направо):
головы требца (к картине «Разин») и aTiIon rononer wen
	Вера СМИРНОВА
	дня рождения великого русского художника В. И. Сурикова.
ева направо): этюд толовы стрельца (к. картине «Утро 6
	этюд головы женщины (к картине «Горолок»).
	Литературные дискуссии
	заводских

 
	Ех NR BN Re a BAGCUME I, этюд
Фоторепродлукция В  Тиханова.
	Продолжаем обсуждение
романа В. Пановой
«Кружилиха»
	«hak определить пропорции, = когда
1  проотранственного представления о ве­Ци» — спрашивает себя геройня «Кру­зилихи», конструктор Нонна Сергеевна,
ywiaich над чертежом_ «приспособления»,
yoropoe eH поручили сделать для завода,

Вав судить о героях романа, o6 wx
маикоотношениях, поступках и качествах,
их новизне и правдивости изображения,
хода роман неё рассматривается в целом—
эдвижении, во времени, в том пути, кото­ым писатель идет вк задуманной цели?

В том, что написано о «Кружилихе»
ритиками в «Литературной газете», не­QBECHMO OT того, осуждают они роман или
(врут под защиту, есть, на мой взгляд, од­18 Общая ошибка. А. Ивич пишет: «Пано­и не вылущивает людей из жизни, как
3 скорлупы», а сама проделывает с ге­ями романа нечто подобное. “Роман, в
(ущности, осталея неразобранным, от всех
тьрех статей остается внечатление He­дказанности, авторы невольно или пред­намеренно отрывают
ыхватываю  из него отдельные лица, яв­ния, даже слова. Й совсем уже неубеди­юльным кажется утверждение А; Тарасен­Юва, будто сила нового романа Пановой в
1M, Что «идея  морально-политического
иинства народа воплощена в романе на
натериале индустриального труда, опоэти­ированного автором». Ham кажется, что

№ вдвойне неправильно — и по форме

(ак нельзя сказать по-русски), и по е0-
(ржанию — неверно для характеристики
мана.

 is nened ЗНАЯ Г.

tna? mAnon rerrTaAse of omnia

героев от poMana,: Hay

вошла вмвете с первой дневной сменой,
отстала от людей, — пошла в обход: по
ввартирам, по рабочему поселку, собирая
по крохам то, что не решилаевь узнать и
полюбить целиком. Словно заколдованный,
стоит перед нею завод, непроницаемый для
ee художнического глаза. Она видит лю­дей, больших и малых работников завода,
видит, что они влюблены в свой завод, в
то значительное и интересное, что проис­ходит на заводе, она жадно прислушивает­ся к обрывкам их профессиональных раз­говоров, она робко появляется у конвейера

около Лиды Ереминой;, любуясь ве рука­MH, ее чувством ритма, ее увлечением ра­ботой, даже ее капризами. Панова восхи­щается Листопадом и главным конетрукто­ром, она, как Маргарита Валерьяновна,
ходит на цыпочках около них, когда они
священнодействуют над чертежами и пла­нами. Но она не умеет внятно передать их
речи и мысли, когда они говорят и думают
0 заводе, она не’ пытается даже толково
рассказать, что же выпускает ВКружилиха,
чем трудятся десять тысяч людей
добрых. Все, что делали «епутники» в са­нитарном поезде, Панова понимала, знала,
умела делать сама, все там было ей мило.
Но она не могла заставить себя полюбить
завод. Только раз она прошла с Листопадом
по всему заводу, вместе е матерью Лието­пада, как гостья, и, в качестве гостьи,
«чтобы не огорчать его, постояла, поемо­трела, как движутся части черной маши­ны, лоснящейся от масла, и как время от
времени падает в желобок маленькая ме-.
таллическая вороночка...»
	Обвиняя других товарищей в TOM, FTO   о ое

ии «не увидели главного» в романе Пано­Это незнание «материала индустриаль­вой, Тарасенков Увидел там то, чего нет.
Kran правильно почувствовал, что
мило было и могло быть главным. Но; ®
цжалению, этого главного нет в романе, —
п оттого путаница в оценках и в пропор­Циях и Оттого неудача произведения:

Попробуем же понять, что такое «Кру­Жилиха»,

Ухача «Опутников»,
ный успех одновременно и облегчили и 3a­труднили дальнейшут работу писателя.

Несомненно, В. Панова хорошо знает, в
м она сильна. Не своеобразное дарование,
я бы сказала-—‹«актерекое» дарование, за­Рута АТА р r о Е WA ЧЕЛ ТЕЕ

их odmenpusnan--

ного труда» и нелюбовь в нему (потому
что отсутствие любви у писателя, такого
искреннего, как `Нанова, непременно’ 06-
ращается в нелюбовь) и ‘являются, по мо­ему глубокому убеждению, причиной всех
крупных и мелких ошибок романа.

Беда не в формальном повторении
«структуры» романа, как думает А. Ивич,
& в отсутствии того самого главного, Ha
чем этот роман должен был бы сгроиться,
что единственно и могло определять его
вомпозицию. Заводской коллектив — это
не соседи по квартире, это люди, лелаютщие
одно большое, общее и дорогое для всех
лело. Вне завода нельзя ло KORDA понать
	th ВНИИ: EE О Е ТК ре I RATE ARMAS
ыючается вы удивительном YM тех, кто на нем работает.

«влезть» в человека, говорить его голоеом,

пказать его изнутри, «сыграть» ero.  Тема Пановой в обеих ее книгах-труд­Форма выражения для нёе — всегда либо   Н0е счастье человека наших дней, Намере­монолог, либо диалог, где она играет за   ния ее ясны: она хочет устроить ечастли­1оих, пейзаж, обстановка —— только ре­вую жизнь своим подопечным «людям доб­марки, лирические ремарки автора. Henpe­DEM», работающим на Вружилихе. Она
рыВНаЯ трансфориания, переход из одной   зНает заранее, что они отдают лучшие си­роли в другую не создают  внечатления
разорванноети, дробности только благодаря
исключительному чувству ритма. В «Спут­никах» нас пленяет подчинение всех дей­Вий, мыслей, чуветв героев повествова­ния единому ритму стремительного без­OCTAHOBOGHOTO движения — 2т0 и движе­ние поезда, и бег времени, и ход войны,
H общее стремление к победе, и судьбы
пюдей, слившиеся в одну общую судьбу
праны. Образ нового‘ общества, образ кол­1ектива советских людей, воюющих за 0б­Ще счастье, — вот что удалось Пановой
показать нам в своем. мчащемея _ вперед
шем и ночью. санитарном поезде. Личное
ре, невзгоды, все сомнения и все труд­ности бледнели перед той радостью, какую
авало каждому участие в одном общем,
единственно важном и благородном деле —
8 работе на победу. Но вот окончилась
война, санитарный поезд остановилея и
опустел, и работники его соли на. зем­лю. Невеселым вышло y Фановой это
«приземление». потому, что распалея ма­ленький коллектив, и рука каждого вдруг
потеряла руку товарища.

В коние концов, пришлось расстаться
 «епутниками» и автору. «Спутники»
цошли в жизнь, вернулись в жизнь, а пи­сателю надо было думать о новой книге.
Поиски другого товарищества привели
писателя к большому заводу. Это был co­Знательный, вполне облуманный mar,

«Кружилиха» — так называется за­Вод, и то же название присвоено роману.
оман начинается рассветом и первым ут­ренним заводским гулком, сзывающим лю­Дей на работу. «Народ епенит к заводу—
и приливает, приливает, приливает тол­Пами к проходным. Тулупы, ватники, › во­жанки, шинели, питатекие ‘пальто, меховые
шубки. Платки, ушанки, шлемы-буденнов­ки, вязаные шапки. Мужчины и женщи­HE, брюнеты и блондины, высокие и Мало­роблые, веселые и печальные, озорные и
скромные, — десять тысяч людей добрых
всякого роду-племени сопглось на завод на
дневную смену... Протекли, ‘разлились по
цехам людские потоки, Только охрана
осталась в проходных. Смена началась».

Что же мы остановились У входа, чита­тель? Почему не идем за этими тысячами
рабочих? Гле наш вожатый — писатель?
Мы хотим видеть чавол, хотим знать, 9то
делается на заводе, хотим видеть, как р3-
ботают наши люли. Чам было это обеша­HO, нас поманили этим.

В. Панова, тем не менее, отступила сра­3У же перед великой трудностью, она не
отважилась показать читателю завод, He

лы заводу, и считает поэтому, что ей не­чего заботиться о заводе. Но вот их лич­ный быт, их семейная жизнь, их любов­ные дела, их личная культура тревожат
ее, — здесь очень много неполадок. И она
начинает распутывать сложный, как ей
кажется, клубок человеческих взаимоотно­шений,

Как в старой андерсеновекой сказке
«Валоши счастья», автор путешествует но
сердцам. Он является перед нами последо­вательно в облике разных людей е Кружи­лихи. Вот Листопад— директор завода, вот
главный конструктор и жена его, вот ста­рый рабочий Веденеев, его дочь стаха­новка, ее муж — демобилизованный е0л­дат и «новобранец» на заводе, председа­тель завкома Узлечкин и Толька—подро­сток, заводской ученик, вот конструктор
Нонна Сергеевна, парторг Рябухин, секре­тарь директора Анна Ивановна, жена ли­ректора Влаша, хиректорский шофер Мир­зоев, мать директора Настасья Ильинична,
директорская уборщица Домаха. Уже это
перечисление показывает, что главным
действующим ‘лином в романе является Ли­стопад. Он.-—как солнце в системе Кружя­лихи; все остальные образы показаны в
связи с ним. Те же, чья жизнь никав He
увязывается с Листопадом, очень быстро
уходят из романа — например, Павел Ве­денеев, уезжающий через две страницы
поеле своего появления в доме Веленеевых,
как бедная Влаша, которая не умела найти
свое место в жизни, хотела быть только
милой и любящей женой и была явно He
пара Тистопаду. Влашины заветные тет­радки, принятые почти всеми критиками
как свидетельство обвинения против Ли­стопада, на самом деле — приговор тому

‘старому типу женщины, слабой, безлич­ной, одинокой и страдающей, какая уже
не вызывает в нае сочувствия, а только
снисходительную жалость. «Ах, бедная
моя девочка!»-—говорит секретарша Листо­пада и не дает ему читать жалобные днев­ники Влавы: незачем Листопаду их читать.
Й впрямь — незачем. Они ничего ему не
откроют, ничему не научат. Он вель знает
Клашу, хотя и мало с ней разговаривал.
Напрасно критик В. Гоффеншефер напа­дает на Листопада за то, что он, «занятый
делами завода, не мог уделить ей ни одного
дня». Разве не ясно, что женщина, которая
способна только ждать, когда ей кто-то
«уделит» счастье, не годится в. подруги
Листопаду. В. Гоффентеферу недаром при:
ходится не очень добросовестно пользовать:
ся цитатами, чтобы уязвить Листопала.
Бритик © негодованием приводит фразу:
	«Кончай, Блаща, эту музыку, —= сказал
Листопад 06 ее учебе, котда они пожени­auch». Но критик забывает, что шестью
строками выше написано: «Листопад 0ео­00 присматривалея к практикантам. Из
Клавдии — он 910 сразу увидел — нико­гда инженера не получится». И непосред­ственно после этой фразы говорится пря­мо, что «Клавдии очень надоело в инети­Tyre, но бросить его она стеснялась: она
думала, что ее осудят...» Право же, Лието­пад дальновиднее Гоффеншефера.

Но дело не в этом. У нас совсем иные
претензии к Листопаду. «Просто такой
характер», — говорит о нем сама Клавдия.
Нам даже нравится такой характер—пря­мой, целеустремленный, упорный и сво­бодный. Очень хорошо о нем говорит секре­тарь горкома: «...одни работают, жертвуя
чем-то своим личным, долг выполняют... А
такие, как Листопад, ничем не жертвуют,
они за 6000й и долга-то не чиелят, они 0
долге и не думают, они со своей работой
слиты органически, чуть ли не физически...
Для других пятилетний план завода, а для
него — пятилетие его собственной жизни,
его судьба, его кровный интерес...» Но
если это так, то почему же нам Панова
показала не этого талантливого, страстно­го, умного и умелого .хозяина завода, кото­рый нам интереснее всего, а просто силь­ного, здорового, веселого человека, уверен­ного в с6бе, знающего свою силу, любя­щего „юдей сильных, красивых и здоро­вых, — человека, которому противопока­зано страдание. И когда во второй части
читатель начинает понимать, что вее уси­лия автора направлены к тому, чтобы
дать Листопаду новую «умную подругу», —
то кажется, что для этой тысяча первой
	любовной историй не нало было. не стоило
	тревожить мир мощным гулком Вружилихи.
Жизнь, сульбу, историю завода нам подме­нили частной жизнью, личной судьбой од­ного человека; Кружилиху подменили Ли­стопадом. А Листопад показан очень огра­ниченно. и мелко, не в основном и главном,
не в борьбе за выполнение плана, не в по­слевоенной перестройке завода, не в забо­тах о десяти тысячах людей, работающих
на Вружилихе, а в неленом, детеком
«коныликте» с Уздечкиным и в несколько
стремительном романе с Нонной. Этот под­вижной, деятельный человек занимается
какими-то «боковыми», случайными, мел­кими задачами. Что делает этот директор
крупного завода? Осматривает юнгородок,
лва раза неизвестно зачем ездит в коман­дировку, присутствует на совещании гто­родекого нартактива, дразнит Уздечкина и
провожает домой конструктора Нонну Cep­теевну? Маловато.

Оторваны от завода и другие персонажи
романа. И потому кажется, что они бесно­мошно толкутея на одном месте и часто
мешают друг другу. И, право, их не хо­Чется принимать за тех представителей но­вого советского общества, за которых их
выдает Панова. Наоборот, они напоминают
нам черты протоого. Уздечкин, например,
которого на первых  стоанипах  прини­`маенть с симпатией, видя. как он, «невзи­рая Ha лица», выступает против. Листопа­да, но потом он раздражает своей мелочно­стью, беспомощноетью, ограниченностью, a
«стирка» и история с пропажей профсоюз­ных денег кажутся просто‘ нелепостью,
нарочитым  самомучительством жалкого,
задавленного бытом человечка,

Обманывает нас и Нонна Сергеевна, ко­торой дана роль новой советской женши­ны, «умной подруги» коммуниста. Мы
готовы поверить ей в те немногие момен­ты, когда видим ее на заводе; когда ей
стылно за первую свою конструкцию, не
принятую рабочими, когда она сопровож­дает главного конструктора в цехах. Но
вода она решает покорить Листопада,
особенно же, когда она, придя к нему, «как
на праздник», и застав у него главного
конструктора, уходит одна, блуждает в
метели, заболевает, и вот мы уже видим
Тистопада у ее постели, как в «классиче­ской» сентиментальной повести, — нам
просто становится неловко за автора. He
поза ли — вся предыдущая жизнь и дея­тельность этой женщины в замашками
«ахматовекой» героини? Не естественней
ли было остаться, порадоваться вместе с
Тистопадом возвращению на завод глав­Horo конструктора? Нет, личное побеждает,
ий нам уже не верится, что Нонне веего
тридцать лет, что она воспитана советской
эпохой; что она и есть новая советская
женшина.

Советская = литература замечательна
прежде всего тем, что опа показывает ми­ру людей социалистического общества,
людей свободного труда. Мировая ялитера­тура до нас не знала таких героев.
	В своей новой книге В. Нанова хотела
рассказать о людях советской промышлен­ности, но’ она подчеркивает в них не чер­Th! HOBOTO, которые читателю интереснее
всего, а 70, что в них осталось от старо­го. Герои «Кружилихи» сходны © подлин­ными людьми нашей промыптленности в
мелочах, з не в главном. Поэтому они ка­жутся нам недостоверными, обедненными,
не типическими, Й з этом неудача романа.
	Академик В. Шиммарев в своей послед­ней статье («Октябрь» № 12, 1947)
напрасно пытается представить А. Н.
Веселовского диалектиком. Порой В. Шиш­= ВАО TOTES
	Малый театр к юбилею Островского
	становкой «Доходного места», будут пока­заны в течение «недели Островского», ко­торую проводит Малый театр в апреле.
Будут устроены: литературно-музыкальный
утренник из ‘произведений русских компо­зиторов на сюжегы Островского, выездные
спектакли и концерты — в академии
им. Ленина; Московском государственном
университете, на крупных’ заводах, в гос­оиталях ит д. -