К 500-левило со дия рождения Алищефа Навои ОПАЛЯЮШЧИЙ СЕРЛЦА > С. ЛИПКИН . > Пространны и разнообразны вступительные и заключительные главы поэм Навои. Здесь и посвящения, и просьбы о милости неба, и восхваления предшественников. Здесь стиль эпохи и ее заблуждения. Здесь — и это для нас наиболее ценно— философекие, политические и литературные взгляды поэта. «Семь планет» — четвертая поэма Наpon. Она закончена в июне 1484 гола. Позади — «Смятение праведных», «Фарxan a Ширин», «Лейли и Меджнун», позади — бурная политическая деятельность и удаление от двора, позади-—иллюзии 06 идеальном монархе, развеянные жеCTOKHM правлением султана Хусейна. Еше. сильны в ToaMe обольшающие обманы юности, еше ясно обозначается в ее замысле желание наставить самодержца на путь справедливости, но уже начинает поHHMaTh поэт, что це к самодержцу, а к народу он должен обратитьея (co словами 10бра и правды’ Иди, мое творение, в нарол, Пусть он в тебе святыню обретет. Вак и другие поэмы Навои, «Семь планет» является ответом на поэмы предшественников: «Семь красавиц» великого азербайджанца Низами и «Восемь раев» индоперсидекого поэта Эмира Хосрова. Поэма представляет собою рассказ о любви шаха Бахрама и певицы Диларам, в который чрезвычайно искусно вставлены семь повестей, ничего общего не имеющих с повестями Низами и Хосрова: узбекский поэт ироко использовал сказки и легенды, бытовавшие у народов Средней Азии. Да и «рамка» поэмы -— сказание о Бахраме и Лиларам — по своему внутреннему смыслу, по характерам героев и мотивировкам их поступков отличается от пред: пих образцов. Между тем в западноевропейском востоковедении укоренилась мыель, что Навой — всего лишь подражатель, переводчик знаменитых ‘персидеких поэтов. Франпузекай востоковед Эд. Блоше утверждает, что Навои «ограничивается паесивным подражанием великим поэтам, имена коих были прославлены в анналах персидской литературы». Отчасти Tex Re взглядов придерживалиеь и другие исследователи. Такого рода утверждения, нервооеновой которых является высокомерное пренебрежение к «нецивилизованным» нациям, робость перед литературными традициями, оказалуеь результатом поверхностного знакомства с произведениями Навои, формального подхода к его творчеству. Эти утверждения часто подкреплялиевь словами самого Навои, писавшего, что по сравнзнию с Низами иди Хосровом он только «пылинка на солнце», «капля в Море», «муравей» и т. д. Bee эти самоуничижительные эпитеты-— не более, как риторические фигуры. В действительности же Навои спорил со своими предшественниками, критиковал их, подчеркивал их оптибки. Он упрекает своих предшественников: Те двое, о которых шли слова, Явили нам вершины мастерства, Явили ткань прошедшего они, Но ткали опрометчиво ОНИ... Но я ошибки нахожу у них. Послушаешь — я расскажу о них. Hanon считает, что образ Бахрама, c03- jana Низами, противоречив. Мыелимо ли, чтобы благородный человек, каким Низами изображает Бахрама, приказывал своим наложницам: ..Хочу послушать вас. Без отговорок вы должны сейчас Мне сказку рассказать: пришла пора Вы, бодрствуя, томитесь до утра, А я; поев в насладясь вином, Х Забудусь тихим, безмятежным сном... Где слыхано, чтоб умный человек К такому принуждению прибег? Но помимо знакомства © «письменами», у Навои, по его мнению, есть ещё одно преимущество перед «несравненными Maстерами». Здесь Навои парадоксален: он считает, что его неопытноеть, его слабый и безвеетный дар помогут ему достичь с0- вершенетва. Эта парадоксальность ‘кажущаяея. За нею скрываются глубокие мыети? Тот мастер, что искусством знаменит, Не зная страха, жемчуг просверлит. И что ж? Испортит жемчуг дорогой Умелой но бестрепетной рукой. Кто слишком горд и слишком знаменит: Тот в промахе себя не -обвинит... Незряч самоуверенный певец, Не видит упущения слепец. Я — робкий подмастерье, без. заслуг. Неискушен, неопытен мой слух. Как я боюсь в приемах согрещить, Страмусь невольный промах соверитить! В сравненьи с прежними—ничтожен я! Вот почему так осторожен я! И все же, несмотря на эти преимущества, поэт не уверен в себе. Ему нужев судья, беспристрастный и строгий, & 6806 он таким судьей быть не может: Как мне понять достоинства стиха! Работа хороша или плоха? Известность обретут мои труды, Иль даром пропадут мои труды? Когла же труды поэта пропадают даром? Навои отвечает: когда они чужды народу. Формула «искусетво для искусства» показалась бы Алишеру просто нелепой. Ш его понятиям, поэзия должна учить наpol — вот ее елинственная цель. Когда нельзя стихом зажечь сердца, Бессмысленны все тяготы певца. Увы, мы скажем о певце таком: «Стремился в храм, попал в питейный TOM!» Высокое значение литературы, ее учительскую роль не понимали многие представители литературного окружения Навои, упрекавшие его в том, что он пишет не Ha персидском — придворном-—языке, а на языке простого народа — на етароузбекском. Навои противопоставлял этим «знатокам» свой «пожар и смуту сеюпий глагол», он умел поражать их метким и мудрым стихом: Творенья моего звезда взошла,— Что для нее ничтожеетва хула? Пусть онемеет у того язык, Кто постоянно порицать привык! Навои вел упорную, длительную борьбу в критиками, «привыкшими постоянно порицать»: порицать выбранный поэтом «презренный» язык, порицать антиклерикальную сущность его газелей. С горечью говорит Навои: Не потому ли я страдал и чах; Что проходили дни в пустых речах, В той смене лживых и правдивых слов, От коих я лавно бежать готов? Елинственным утешением Навои было сознание, что его нееня «и возмутит и опалит сердца», что «примет песню ¢0- ловья народ». Только народ — выеший и беспристрастный судья поэта. Этой мыелью завершает Навои свою поэму: Мой труд! Найди к душе народной путь, Hapony моему желанным будь, Чтобы могла сердца людей зажечь Моя правдовзыскующая речь! Многое в творчестве Навои, конечно, устарело, ` но осталось плавное, вечно живое, то, что будет веками служить развитию узбекской литературы, что навеки с0- хранится в благодарной памяти всего прогрессивного человечества. заказу Правительственного юбилейного комитета при Совете Министров Узбекской COP художники Е. Мандельберг и Б. Симонов выполHHH светящимися красками огромный портрет Алишера Навои (22 кв. м.). Портрет будет установлен на сцене Большого Академического театра оперы и балета имени в Ташкенте. По Здесь выражено требование цельности образа, здесь уже намечается противоноставление жизненной правлы литературной условности. Навои развивает это противопоставление. Он критикует самый замысел Низами — заставить наложняц Бахрама, дочерей владык семи частей земли, рассказывать своему повелителю чулесные повести, Как могут царевны, выросшие в гаремах, не переступавшие по` рога дворцов, рассказывать повести, исполненные народной мудрости, метких ‚наблюдений, знания жизни и быта различных стран и племен, различных слоев населения? Так делают не дочери царей, А дочери сказителей скорей! Вот почему Навои, желая приблизиться Е реальности, вкладывает свои семь повестей в уста странников, умудренных жизнью, много видавших на’ своем веку. Навой облагораживает образ Бахрама, делает его более цельным; душу его героя возвытает любовь. Навои убеждает поэтов: Когда. созвучья ищешь слову ты, Любовь клади в его основу ты, Чтобы серлечной глубины доетиг Огнем любви воснламененный стих. Мы видим, что Навои достаточно суроBO отнаситея к творениям своих предшеетвенников, Какая уж тут «пассивная подражательноеть», которую выдумал 94. Блоше! Французского ориенталиста обманули восточные комплименты Навои, но эти комплименты прикрывают строгую, подчас жестокую критику. Эмира Хосрова Навои величает «колдуном», «хмельною чарой», «храмом огня любви». Но в поэзии Хосрова, как заметил советский востоковед проф. Е. 9. Бертельс, «есть что-то напудренное». Не случайно прилвоерная аристократия ценила Хосрова больше, чем Низами: в поэзии Низами =— народная мощь, в ноэзии Хосрова = гремучий жемчуг стиха, нарядное о письмо, изящество. Навои, воздавая должное стихотворному блеску Хосрова, первый обратил внимание читателей на летковееность его писаний. Вот как он сравнивает Низами и Хоерова: Всю прелесть первозданную дворцов Украсил позолотою Хосров. Тот нам раскрыл иремских роз красу, А этот пролил на цветы росу. Привел нам ‘тот, чья родина Ганджа, Красавицу: она была свежа, — Индус, преемник Низами прямой, Натер ее румянами, басмой... Тот нам красавиц скромных показал, А этот их явил без покрывал. Не удовлетворяют Навои и другие нперсидские поэты, писавшие Ha Té же темы. 06 отном из них, Ашрафе, он замечает довольно едко: Неважно, был он плох или хорош, Но зажно что неплох и нехоронт. Посредетвенности, холодные «умельцы» раздражали Навои, поэта огненного темперамента, стремившегося «и возмутить. и опалить вердца». Навои защищает свое право отходить от исторических источников, вотупать в полемику с летописпами, критически относиться к аетописным данным. Низами и Хосров, по мнению Навои, пользовались непроверенными источниками: кроме того, многие сведения о Бахраме и его эпохе открыты позднее, Вот почему «их грехи — невольные грехи». Они с наукою ветупили в Спор, Ученые винят их до сих пор... Я письмена открыл, и в этот MAI Увидел. что желанного достиг, На снимке: художники Е. Mane Б. Симонов за работой над портретом. пережитках буржуазного национализма в белорусском литературоведении > В ГАЛЬПЕРИН В активе белорусского советского литературоведения немало ценных работ. До Октябрьской революлии иселедований по истории белорусской литературы не существовало вовсе. В трудах советеких криTHROB и литературоведов освещены многие важнейшие вопросы белорусской дореволюционной и советской литературы. Но отдельные идейные ошибки, результат непреодоленных националиетических влияний, свойственные некоторым критикам и литературоведам, могут стать серьезным препятетвием на пути дальнейшего развития науки о делеруеекой ‘литературе. Нанионализм в белорусских условиях всегда соединялся с откровенным и циничным низкопоклонством перед буржуазной культурой, Агентура международной реакции в Белоруссии превозносила буржуазно-номещичью культуру санационной Нольыни и сметоновской Литвы. Пытаясь оторвать белорусский народ от русского, реакционеры-националисты в 6в0е время выдуManu легенду о «золотом веке» белорусской культуры, который, по их утверждениям, приходится на период. порабощения Белоруссии польскими и литовскими магнатами. Мрачная эпоха, когда белорусский народ не имел собетвенной письменности, изображалась ими кав время невиданного политического, культурного и эвономиче: ского расцвета. Проповедники этих взглядов, фальсифицирующих историю, маскировали ненависть в русскому народу ссылками на гнет царского самодержавия, игнорируя ленинское ‘учение о двух культурах — культуре демократической й культуре буржуазно-помещичьей. Илейным источником подобных «установок» является печальной памяти «История белорусской литературы» махрового, националиета Максима Горецкого. Миф о «золотом веке» должен быть окончательно разоблачен, kak издевзтельство над национальным достоинетвом белорусского народа. A между тем до самого последнего времени авторы работ о крупном белорусском поэте конца ХГХ века Ф. Богушевиче стыдливо обходили молчанием то обстоятельство, что Ф. Богушевич. изображал насильственное присоединение Белоруссии к duтовскому княжеству, как «лобровольное», и имеализировал жизнь трудящихея масс в эпоху этого мнимого «золотого века». В работах некоторых белорусских литералуроведов неправильно и поверхностно освешается связь белорусской культуры с русской демократической литературой xix и ХХ вв. и усиленно возвеличиваются второетененные писатели-——проводники западных влияний тица Я. Чечота, Я, Боршев‘ского, А. Рипинского, А, Ельского, А. Га‘руна, деятельность которых была направнию, впадает в упрощение, ставя soHdb равенства между патриотизмом Белинского и. Толстого, Чернышевского и Тургенева, Салтыкова-Щедрина и Гоголя. В другом месте М. Лыньков категорически заявляет: «Макеим Богданович унаследовал лучшие патриотичесние (подчеркнуто мною.— В. Г.) традиции русской классической литературы». 0 М. Богдановиче следует поговорить 0с0бо. Как поэт, М. Богданович складывался под влиянием В, Брюсова и А. Блока. Его творческая деятельность протекала в период от поражения революции 1905 года до 1917 года — года ранней смерти поэта. Творчество М. Богдановича полно глубочайших внутренних противоречий. В лучших своих произведениях он поднималея до смелого протеста против капиталистической действительности. Но число стихотворений с революционными мотивами у Богдановича невелико. Рядом с ними мы найдем много стихов, отмеченных нечатью пессимизма и созернательности, с0- зданных под влиянием теории и практики символизма. Отдельные нроизведения Бот: дановича навеяны напионалистичеекой романтикой. В статьях. последних лет o Боглановиче белорусские литературоведы, — вопреки фактам, отрицают ‘воздействие на поэта националистического ‘окружения, изображая Богдановича в виде `последовательного революционера-демократа ‚в цельным оптимистичесвим мировоззрением. Именно на примере Богдановича видна вся несостоятельноеть теории о том, что белорусская литература, благодаря своему «национальному» характеру, не знала якобы декадентских влияний. М. Богданович не видел ничего положительного в присоединении Белоруссии в Роесии, целиком включая Белоруссию. в сферу влияний Западной Европы. М. Богданович разделял националиетическую точку зрения о «бесклассовом» характере белорусского народа и его культуры. В 1915 тоду в статье «Белорусы» он писал: «Белорусский народ, как и его’ интеллитен‘ция, военело принадлежит в трудовым классам населения» — («Творы», т. ЦП, стр. 156). Совершенно понятно, что было бы неправомерно целиком сводить общественно-нолитические взгляды М. Богдановича к приведенным выше высказываниям, но они показывают, сколь далек от исторической правды и М. Лыньков, говоря 00 унаследованных М. Богдановичем «лучших патриотических традиций класеической русской литературы»... Вступительная статья С. Майхровича к’ тому «Избранных произведений» М. Вогдановича (Минск, 1946) лакирует образ писателя, обходя молчанием глубокие внутренние противоречия его творчества. 0с0бенному искажению подвергся М. Богданович в «юбилейных» статьях, приуроченных в 30-летию’ с0 дня смерти (статьи В. Варпова и Я. Шараховекого в журнале «Полыма» №№ 4, 5 за 1947 год). Вопроесы связи белорусской литературы е литературой других славянских народов Ве всегла находят правильное освещение в работах белорусеких литературоведов. В журнале «Беларусь» (№ 8, 1947) опубликована статья Н. Перкина «Алам Мицкевич и Ян Чечот». Деятельноеть Яна Чечота, сомневавшегося в том, что «Пелорусский Язык когда-либо станет письменным», была направлена на примирение противоречий между польскими нанами и белорусCREM трудовым крестьянством. Игнораруя эти факты, И. Перкин восхваляет Чечота за’ «искренность стремлений и близость (?!) к трудящемуся народу». В статье Н. Неркина националистическим студенческим кружкам «<филаретов» и «филоматов» приписывается «прогрессивность». Автор «обосновывает» свои утверждения, указывая на «оптозилионноеть» этих кружков, в то время как известно, что и «филареты» и «филоматы» вели борьбу за отрыв Белоруссии от России и если и представляли собою оппозицию, то чисто напионалистическую. Следы некритического отношения к западной буржуазной науке обнаруживаются и в белорусской фольклористике. В полной зависимости от западноевронейских ученых Аарне и Томнеона строит свое формалистическое исследование о белорусской фантастической сказке Л. Вараг («Велорусская фантастическая сказка», «Полымя», №1, 1947). Фигура сказачного белорусского мужика приводится путем сложных умозаключений в генетическую связь 6 инлийскими богами Сани и Лактими, Плодотворная работа белорусевой квритики и литературоведения возможна личть при условии улучшения соответствующих отделов журналов «Полымя» и «Беларусь». Только в ренгительной борьбе с рецидивами буржуазного национализма, с любыми проявлениями низкопоклонства перед бужуазной культурой Запада сможет преодолеть свое отставание белорусское советекое литературовеление. ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 38 ee 3 лена на отрыв Белоруссии от русского освободительного движения. Типичный представитель этих исевдобелорусских писателей, А. Рипинекий, живший в середине Х]Х века, доказывал, что Белоруссия— польская провинция, & белорусский язык— диалект польского языка. Восхваление А. Рипинского и А. Ельского содержится в стальях М. Ларченко («Беларусь», № 6, 1945), А. Доминиковского («Беларусь», № 8, 1946), который даже снабдил свою статью о помещике-резкционере А. Юльском патетическим заголовком «Выдающийся белорусекий этнограф и краевед». В том же журнале М. Ларченко выступил в защиту «горячего патриота» А. Гаруна, который на деле был активным членом контрреволюционной «Белорусской рады». Вритик Л. Фигловская («Беларусь», № 1, 1946), говоря о второстепенном писателе К. Ваганце, не раскрывает реаклионный смысл националистической романтики в его произведеНИЯХ. Отдел «Наш справочник» журнала «Беларусь» неоднократно восхвалял Ученых «западной» ориентации или просто пеевдоученых наподобие помещиков — графев Тышкевичей, занимавшихся коллекционнрованием раритетов и, между прочим, «этнографией», с недвусмысленной целью доказать, что исторически Белоруссия — часть Польского государства. В некоторых из тех редких случаев, когда журнал обращалея к темам революционно-демократичеекой литературы, его постигла неудача. Так, В. Агиевич в статье «Путь народного поэта» («Беларусь», № 10, 1946) ни словом не обмолвился об органической связи дореволюционной поэзии Якуба Коласа с передовыми традициями русской литературы, об идейном влиянии Максима Горького на поэта. Это не случайно, ибо еще слишком мало сделано в области изучения таких актуальных проблем, как влияние русских революционных демократов, поэзии Некрасова, творчества Горького и Маяковского на развитие белорусекой литературы. Белорусские литературоведы должны смелее выходить за рамки национальной ограниченности, рассматривая белорусский литературный процесс в более тесной и органической связи в русской класвической и мноронациональной советской литературой. В «Литературной газете» уже говорилось в программах и учебниках по белорусской литературе, составленных М. ЛТарченко. ПЕ КП(б) Белоруссии осудил ошибки этих учебных пособий, в которых национальная борьба белорусского народа искусственно отрывается от его общественно-политической борьбы, тесно связанной с освободительным движением русского народа. Велед ва М. Ларченко отдельные ошибки буржуазно-напионалиетического характера допустили Ю. Шпирков и М. Влимкович. Их статьям присуще желание уетановить «единую напиональную литературную линию» от Я. Борщевекого и А. Рипинекого* до Я. Купалы и Я. Воласа. 10. ПШиирков (ст. «Я. Вупала — редактор «Нашей Нивы», «Беларусь», № 5—6, 1946) ‘утверждает, будто все писатели, грунпировавитиеся вокруг газеты «Наша Нива», «стремились создать народную (подчеркнуто мною. — В. Г.) литературу, такую . литературу, которая высказывала бы думы и чуветва народа, его мечты, веру и уверенность в лучшее, будущее». Критику не мешало бы вепомнить о раеКоле писателей-нашенивцев на два лагеря—националистов-либералов и революционных демократов. Не менее грубые ошибки содержит статья М, Влимковича о творчестве В. Дунина-Марцинкевича («Полымя», № 2—3, 1945). Отарательно замазывая реакциолные взгляды значительного писателя ХХ века, он представляет дело так, что этот типичный либерал, который идеализировал патриархальные отношения между барином и мужиком и выстунал проповедником классового мира, был, якобы, «выразителем интересов угнетенного крестьянства». Для ряда литературоведов Белоруссии характерна серъезная путаница в обращении с понятием натриотизм. Просветитель ХУ века Г. Окарина, основоположник йелорусской советской литературы Я. Купала и либераа В. Дунин-Марцинкевич оказываются в одной компании писателей-«патриотов», «просветителей». Больше того, в семью <«аросветителей» и «патриотов» зачисляются и такие откровенные мракобесы, как польский помещик А. Ельский. Справедливо указывая на эти ошибки, один из руководителей белорусской писательской организации тов. М. Лыньков в статье «Идеи патриотизма в белорусской дореволюционной и советской литературе» («Полымя», № 8, 1947) сам, к сожалеИван АРАМИЛЕВ характер, тип. Они не согреты обогащающим дыханием художника. Все внимание писателя сосредоточено на братьях Рубанюк, и эти образы представляют собою несомненную удачу. В характере Петра Рубанюка воплощены лучитие качества нашей советской молодежи. В беседе с другом он говорит ‘о назначении человека: «У каждого из нас своя дорога, но все мы идем к одной цели — к 698- стью... Вели я понял, что мое счастье — в счастье и радости моего народа, должен ли я, вернее, могу ли стремиться туда, где только мне будет лучше и cnononней?» Петр блестяще окончил Тимирязевекуло академию. Он мог остаться в аспирантуре, в Москве, но вместо этого едет в родную Чистую Криницу, чтобы занять скромную должность агронома, выращивать к01х03- ные мичуринские сады. В первые дни войны райком предлагает ему, kak CDE пиалиету, броню. Ho Петр добровольно надевает солдатскую итинель, Уходит На фронт. На фронте он становится пулеметчиком, участвует в ряде сражении, проязляет себя мужественным бойцом, расторопным командиром: раченый, остается в строю, получает орден Красного Знамени. Его фронтовая «карьера» типична для многих интеллигентов, не получивитих военного образования. Иван Рубанюк, в отличие от Петра, — кадровый офицер. Война застает его в звании подполковника, в должности ROмандира стрелкового полка. Это Отлично подготовленный, властный, требовательный командир. Полк, воспитанный им, попадает на фронте в сложную обстановку, дерется умело и отважно. Истории этого подка на протяжении первого года войны в романе отведено значительное М8- ето. г Сульбы геровв. Чистой Бриницы еще не завериюны. Мы расстаемея с ними Ha рубеже второго года войны. Им предстоят новые иснытания, радости, горести. 06 этом будет рассказано во втором томе р0- мана. нал которым автор сейчас работает. в лагерях, за колючей проволокой и работа в усальбах прусских помещиков могли внушить Малынну симпатии в $4- шистской Германии. Павел Сычик вырос в годы советской власти. Что ето толкнуло в стан врага, — неизвестно. Также He об яснено преступление агронома Збандуто. Страницы романа, посвященные колхозному селу в дни мира, наиболее впечат-_ ляющи. Е. Поповкин убедительно показал, как проникает социалистическая культура в деревню. Волхоз создает свою интеллигенцию. Старший сын Остапа Рубанюка Иван — подполковник, Петро кончил Тимирязевку. Hows Кузьмы ОДевятко, Оксана, учится в киевском медицинском институте. Сыновья многих колхозников =— инженеры, механики, учителя, летчики. Заметно повысился общий уровень культуры колхозников. В, Поповкин подчервивает это в изображении быта, моральнзго облика людей, их языка, обогащенного множеством слов, не известных ранее В деревне. Когда бригадир Тятгнибеда презрительно говорит о лентяях: «психология нотаная», пли Octan Рубанюк: «Примечаю, сынку, твое настроение», — городские слова не режут слух, потому что они стдли уже обычным явлением в сельской Жизни, Части романа, посвященные Отечественной войне, слабее колхозных. Автор был на фронте, пишет о военных операциях 6 достоверностью очевидца, иногда создает ‘яркие батальные сцены. Однако в этих страницах нет собранности, той концентрации материала, которая отличает картины колхозного строительства и труда. Автор вводит десятки военных персонажей. Вомандир дивизии полковник Осадчий, бригадный комиссар Ильиных, К0- миссар полка Путрев, капитан Тимковский, комбаты Стрельников и Яскин, Капитан ° Каладзе, лейтенант Татаринцев, сержанты, рядовые, — все действуют, ках положено по уетаву, некоторые совершают выдающиеся подвиги. Но в этих образах нет обобщенной правды и глубины, преврашающей «моментальную» фотографию в портрет, человека в собирательный Судьба семьи Рубанюк отдает общественному служению, создаст образновый плодовый ‘питомник, завоевывает вевобогую любовь колхозников. Интересны образы бригадира Тягнибелы, тракториста Отепана Лихолит, стахаHOROR колхозных полей Ганны Рубанюк, Нюси Костюк и др. Это — люди широкие в мечтах, неутомимые в труде, новаторьг, искатели. Несомненная удача писателя — образ секретаря райкома партии Игната Семечовича Бутенко. Волевой большевик, организатор и вдохновитель колхозных добед, “я прекрасно разбирается в людях, знает, RTO Ha что способен, руководит без крика в суеты. Юму чужды методы администрирования, приказа. Начинается война. Район оккупирован врагом. Приходят черные дни. Немпы 3ЗА>. бирают скот, ле, угоняют на Баторгу девушек и подростков. В романе правдиво показана Ненависть колхозников к 9ашистеким захватчикам, борьба советского народа с врагом в тылу немецкой армия. Вригалир Тягнибеда и Ганна Рубанюк гибнут на виселице, как «непокорные». Игнат Бутенко уходит в подполье, организует партизанский отрял кляь борьбы 6 немпами. По директиве Бутенко, старый садовод Остап Рубанюк принимает пост сельского статюеты, чтобы саботировать мероприятия врага. Менее жизненны отрицательные герои. Агроном Збандуто, ставший при немпах бургомистром, nominal Павел Обычик и почтарь Никифор Малынеп в роли старосты и немецкого согляхатая выписаны по стандартным схемам, Они не живут па странидах романа, а лишь выполняют павязанную им «функцию», Их измена, поступки не мотивированы. Почтарь МалыHey B годы первой мировой войны был в плену Y немпев, знает немецкий язык. Олнако этого недостаточно, чтобы Tod против своего народа. Вряд ли пребывание В прошлом году на страницах журнале «Октябрь» был напечатан в сокращенном виде роман Евгения Поповкина «Семъя Рубанюк». Издательство «Молодая гвардия» выпустило теперь это произведение полностью под заглавием «Чистая Вриница». Излательство серьезно порабогало © автором, и новый вариант значительно лучше журнального. . В первой части романа Е, Поповвин изображает мирную жизнь украинского села Чистая Криница в последнем предвоенном году. В книге показан могучий колх0з-миллионер, оснащенный первокласспыми машинами, освоивший новую агротехнику. Плодороден чернозем Приднепровья, тучны нивы, богаты фруктовые сады, велики стада общественного скотз. Самоотверженно трудятся люди Ha свободной земле, и социалистический труд прянес им зажиточную, культурную жизнь, о которой тщетно мечтали поколения предROB. Председатель колхоза Кузьма Степанович Девятко нетороптиво, с палочкой В руках обходит за день 866 бригалы И. звенья, ПТИЧЬЮ И животноводческую формы, пасеку, кузнечную столярную мастерские. «И веюлу, где бы он ни. появлялся, его встречали © искренней почтительностью. Знали, что если ий подметит Кузьма Степанович какие-нибудь упущеч ния, то бранитьея не ставет, & спокойно Bee растолкует, покажет, но зато назавтра наведается снова. Bee, ло последних мелочей, он держал в памяти, не запиеывая». Левятко — самобытная фигура, умный и рачительный хозяин, новый человек советской деревни. В одном ряду с Девятко стоит бывитий батрак, партизан гражданской войны, кдлхозный садовод Остап Григорьевич Рубаtor. On энтузиаст своего дела,’ ве силы Крг. Поровкин. «Чистая Кринида». Изд-во «Молодая гвардия», 1948, 51 СТР.