фронта Петопись одною. К столетию со дня смерти Хачатура Абовяна Великий писатель Армении ВСЕГДА С В тяжелое время пришлось работать 4H творить Абоваяну. Родивигийся в 1805 то‘ду, он в детские и юношеские годы видел ьею тяжесть доли родного народа, гнувшетося под ярмом средневекового деспотизма “шахской Переспи. Любой персидский фар‘рати (жандарм) мог средь белого AHA HOXEтить девушку, кровно оскорбить старика, сжечь дом крестьянина, выколоть ему глаза, убить его. У армянина не было человеческих прав. «Духовные вожди», священники, вытались приспособиться к поработителям и усмирить мятежный дух паствы... еван‘тельской проноведью повиновения. `В начале ХЁХ вбка, с продвижением русской армии на юг, когда уже соседние страны -— Азербайлжан и Грузия — нисоединены были к России, надежда: сбросить персилекое иго вспыхнула в Армении с новой силой, она положила начало национальному пробуждению масс. В конце двадцатых годов пропуого столетия на всех пирах и свадьбах первой звучала здравица за Россию — «чтоб пряила она поскорее, освободила нас из рук этого проклятого кизилбаша» (персидекого солдата). Абовян понял эти стремления родного народа и впоследствии стал гениальным выразителем его чаяний. : Пришло время присоёдинения к России части Армении, находившейся пох персидским влалычеством. Армянский народ с ликованием принял это историческое событие, навеки связал свою судьбу с судьбой своей освободительницы. ‚ Конечно; в еравнении с персидским итом положение народа облегчилось, не было прежних насилий и угооз физического уничтежения. Но длилось тоскливое царетво тьмы. Луховенетво, феодалы, царские чиновники нещадно экснлоатировали массы трудящихся. ‚ Самым выдающимся среди армянских просветителей этого времени был сын Крестьянина села Канакир, расположенного ‘вблизи Еревана. Ему, Хачатуру Абовяну, было немногим более 20 лет, когда в голы Г русско-персилсекой войны и занятия Ёревана он служил у католикоса переводчиком русского языка. Для того чтобы нести просвещение народу, Абовяну предстояло вооружиться большими знаниями. Ему. Удалось поехать учиться в Дерит (Тарту). Здесь он совершенствуется в русском языке, овладевает неменким и французским языками, внимательно изучает историю народов. естественные науки и музыку, птироко общаетея с русскеми студентами Лерита, завязывает дружбу с, сыновьями Варамзина. Он знакомится с Жуковским, с восхищением отмечает, что русский поэт полан`национального достоинетва и это украшает его стихи. В Дерпте же происходит столкновение Абовяна с Фадлеем Бултариным, нанпиеавшим университетскому ‘вачальству. о: на Абовяна. B 1836 году Хачатур AGopau выехал на родину; первая же встреча с «духовным ‘тлавой», католикосом Озаннесом Kaptan, приносит ему горькое разочарование. Кателикос отнесся к бывшему своему пере‘водчику, как к «отшепенцу». Бее, что предпринимал отныне Абовян; вызывало подозрение; составленные им учебники сжигали, его удаляли со службы, подвергали аресту, клеветали на него, окруKaan сетью интриг. Вокруг были враждебно настроенные люди, но Абовян всякий раз, после испытаний, неизменно везвращался к педагогической деятельности и ‘занимался литературой. Писал он во всех жанрах— романы, рассказы, драмы, басни, повести, стихи, моралистические трактаты, песни, исторические и педагогические монографии, составлял новые учебники, переводил произведения Крылова, Карамзина, Хемницера. Лыитриева, Руссо, Шиллера, Гёте, Гомера. Несмотря на то, что при ето жизни He увилело света ни одно его произведение, урок глубокого дыханья, первый, потому тешсствие по самой стране. глубоко дышать станет важнейшей для вас функцией восприятия окружающего и, во всяком случае, не менее важной, чем охватывать окружающее глазами, ловить его елухомЗамечателен и неповторим здешний воздух. Нерелх тем как тронутьея в путешеетвие. мы поднялиеь 0 деревянной лесенке И зашли в деревянный домик навеетить наших друзей-писателей. Они вернулись из далекой поездки, вернее, странствия. Было по их лицам, сухим, красным. блестящим от солнна и ветра, по их волнению видно. что странствие необычное. Они и пешком пробирались через глухие леса,`и на узкой лодчонке плыли из озера в озеро, перетаскивая ее волоком, и костры жгли, и © медведем ветретились, и. даде царственного сохатого видели: он -Ci0- койно плыл co своей супругой по тому же безлюдному, безыменному лесному 0зеру, по которому скользила их лодка. При виде людей сохатый не испугался, толБко заплыл виерод, чтобы между его лосихой и людьми защитой было его могучее тело. Путь этих смельчаков (в группе были писатели -—— Антти Tumonen, Николай Якола, Александр Гитович, Николай Клименко) лежал в самую глубь Калевальского района, в один из колхозов на севере республики. А целью поездки было проследить дорогу последнего иселедователя района, прошедшего по следам Леннрота, и в свою очередь пройти уже по его собственным следам, найти новых сказителей рун, записать эти. руны... А главное — сравнить старую. страшную быль далекого времени. когда муже ственный и трудолюбирый нарэд Е тягчайших условиях ° сурэвой глухомани, безлорожья, одиночества, часто иитаясь слной сосновой Еброй, прозябал Aa НАРОЛОМ ! `БЕССМЕРТНОЕ ИМЯ. 1848 гоу в Ереване, который звался тогда эриванью, произошел эпизод: взволновавший весь город. Не то глубокой ночью, не то ‘на рассвете из дому ушел инспектор загородного уездного училища Хачатур Абовян. И больше никто никогха Лаеь на этом языке, на нем писали в66, что печаталось по-армянски, вплоть до статей в периодической печати. Но, чтобы понимать его, нужно было иметь специальное образование. Народ, в том чиеле и вполне грамотные люди, грабара`не понимал. Абовян. писал в предисловии & роману: «Ведь ежели народ не говорит на этом языке, не разумеет его, — тут хоть сыпься золото из твоих уст — что толку?» Абовян написал свой роман на эриванском наречии и тем самым сделал его литературным языком Армении, как в ИтаTun После Данте таким языком етало наречие тосканское, а в Англии после Чосера — лондонекое. Он создавал страницу за ‘страницей, главу за главой евое печальное повествование, и ему в голову не приходило, что оно принесет его имени бессмертие. В романе Абовяна с большой силой рассказано о тяжелом положении армянского крестьянства при персидском вла‘дычестве, Абовян был горячим. сторонником русских в войне Россий против Персии в 1828 голу Он писал в своем романе: «Да будет благословен тот Час, когда руеские благословенной своей стошой ветупили на наштгу светлую землю...» В «Ранах Армении» Абовян не только Ёниги, ° посвящен-- ные событиям Великой Отечественной войны, как правило, встречают хороший > П. ПАВЛЕНКО 2 му автору хватило бы на добрую по* весть. В. ЗаврутЕин вложил в одну книгу своих «Записок» конспекты нескольких . таких повестей. Такой спрессованной повестью является удачнейшая глава книги — еб Иркутской дивизии полковника Аршинцева, оставив» шей после себя поистине легендарную славу на Кубани ив Врыму. ‘Одно 13 звенгев этой главы — ночь на Лысой го ре и сражение у’Ролчьих ворот: может, на мой взгляд, служить образцом немно+ тословной, сдержанной и в. то. же время темпераментной прозы. «Я перелистываю; — пишет В. оавруткин, — свои ‘походные дневники — блокноты, тетрали, клочки бумаги, вспоминаю фамилии, липа, отдельные участки оборо ны, памятные даты и памятные места, и мне. все кажется, что я никогда не закончу перечень человеческих подвигов, что моей жизни нехватит на то, чтобы написать летопись нашей солдатской славы». В этом авторском. признании —= Bech СТИЛЬ АНИГИ прием и у читателя, и ‘у крятики. Работе В. Закруткина повезло лишь отчасти, — «Кавказекие записки» читают, ‘о них говорят, спорят, критика же обошла ВИРТ молчанием. Ростовский литератор В. Закруткин в дни Отечественной войны был корреспоядентем газеты Закавказекого фронта. < Шодобно многим своим товаришам по профессии, он вел трудную, полную превратностей, успехов и неудач жизнь рядового военного ‘корреспонлента, от которой по окончании войны не всегда остазтея даже тоненькая книжечка очерков, ‘переживших события, которым они посвящены. В. Закруткин поставил перед собой. задачу — рассказать о событиях и людях, в них участвующих, начиная со времени занятия Ростова немцами и до освобождения его советскими войсками. Дневник военного корреспондента превратилея в своеобразный «вахтенный журнал» фронта — задача огромная и к тому же трудно осуществимая, ибо фронтовой литератор — существо кочевое, не прикрепленное к точно ограниченной территории. He. бь%т прикован ко всем событиям на Вавказё и В. Закруткин. Многое он видел сам, принимал личное ‘участие, о другом знал из рассказов товарищей, третье добыл из военных архивов. Так создалась книга, которую я не знаю, как назвать, — хроникой ли, очерками ли, сборником ли документальных новелл, или репортажем. Книга читается © отромным интересом, она богата содержанием и лает нам более или ‘менее `целостное представление о жизни фронта, с момента его возникновения до неследних дней. ‘Начало повествования относится в июлю 1942 года, когда наши войска ‘впеменно оставили Ростов и в долинах Вубани началиеь военные действия: Немцы ворвались на Северный Кавказ. Сражение развернулоеь на огромном плапдарме. «Все пришло в движение, и кажется лаже, что вот-вот снимутся с мест кубанские хаты, оторвутся от земли яблори и тополя, и золотые скирлы соломы, и конны сена, и все это устремитея вперед, вслед за людскими потоками, чтобы не осталось врагу ничего, кроме сожженной солнцем пустыни». Так начинается кавказская страда. Походный дневник В. Закруткина заполняется фактами, мыслями, нублицистическими размышлениями, информационными главами, крохотными. зарисозками, этюдами. Они даны единым потоком, точно автор, вспоминая жизнь Кавказского фронта, расеказывает вее так, как замомнилось, — олно покороче, другое ‘подлиннее, тут лишь намеком, Tam — готовой повеллой. Е `В пелом получается произведение живе, строгое, почти документальное и вместе с тем необычайно поэтическое и глубоко художественное: Манера письма у Закруткина завидно скупа. Он не ‹ боится упомянуть в двадпати строках о событии, которого другоВиталий Закруткин. «Ббавказскяе записки». «Советский писатель», 1948, 438 етр. он не переставал писать для народа (ныне его сочинения издает Армянская Академия наук восемью об’емистыми томами). Самое значительное произведение Абовяна «Раны Армении»—роман, положивший ‘начало новой эпохи. в истории армянской литературы. Односельчанин девушки, похищенной персидскими фарралтами, смельчак Агаси убивает нескольких жандармов И 0 евопми товарищами вырывает девушку из рук похитителей. Далее роман повествует о странствиях и подвигах Агаси, ‘изгнанного из родного села. Нодобрав отряд смельчаков, Агаси сеет тревогу и ужае срели врагов. Далее оп записывается в русскую армию и, как русский офицер, входит в занятый русскими войсками Ереван. Среди всенародного ликования предательский удар притаиршегося врага обрывает. жизнь Агаси. ‚ Выбор героем романа бедняка Агаси — в противовес «мужам именитым» — и обет писателя «не кривить душой в угоду большим людям» определили силу книги «Раны Армении». ‚ Творчество Абовяна приобретает 060бое значение также и потому, что его демократизм не отраничивалея борьбой против иноземного гнета, призывом к свержению его. Писатель видел и классовый антагонизм в родном народе, он с большой убедительностью вокрыл эксплоататорскую роль духовенства, нарисовал ‘хищнические типы представителей торгового капитала, противопоставил труд и его радости быту захребетников и «деяниям» церкви. т кого мог народ Абовяна ждать спасения? Взгляд писателя устремился на север — к России. Зоркоеть. Абовяна помогла ему осознать исторический путь его родины. Вея жизнь и все творчество стали пропаганлой любви к русскому народу, его передовой культуре. Читаем ли мы «Раны Армении», стихотворения ли, или произведения Абовяна других жанров, эта его любовь везде ярко отражена. 0н оценил демократические силы народа и подверг суровому осуждению колониальную политику царизма. . До конца жизни, подвергаясь настойчивым преследованиям царизма, Абовян остался горячим поклонником передовой культуры русского народа. В 1845 году он писал: «Рудем стараться по мере сил и возможности приобретать полезные знания, воспитывать налну мыель и сердце, приобретать знание русского языка с тем, чтобы пасти вместе с лучшими люльми России. Именно этим, а не чемлибо иным мы сможем воссоединиться с великим русским народом, самое имя hO‘торого внушает всем ——~ лаже чужеземцам — любовь и благоговение». И тут же Абовян восклицает; «Да здравствует Рэсcus!» Передовые илеи Абовяна усиливали ненависть к нему и притеснения со стороны духовенства и местных чиновников. В архиве сохранились настойчивые требования прокурора эчмиадзинекого синода, настапвавшего на том, чтобы Абовяна выслали из Армении. Абовян писал: «В Петербурге и Тифлисе много доносов на меня; мои враги предали меня и довелут меня до ногре‘бения заживо или ло виселицы». Деятельность таких просветителей Apмении;, как Абовян, подготовила почву для тождения революционного демократизма. В гол гибели Абовяна Начал свою Деятель‘ность Микаэл Налбандян, в будушем друг Герцена, ученик Чернышевского, крупный армянский писатель и революционный демократ. Яъизнь и творчество Абовяна не прошли бесследно. У него были ученики. Дитература последующих десятилетий овеяна AYхом его творчества. В наши дни, в эпоху Ленина-—Сталина, он снова ветает пред Haun с чистым, гордым обликом, увенчанный лаврами бойца за свободу народа, за прогрессе, за братство народа. На берегу реки завги, в окрестностях города, были найдены части одежды А60- вяна. Олни предполагали, что Абован был убит. Другие думали, что Абовян действительно бросилея в реку, и об’асняли этэ его тяжелой душевной депрессией. Абовяна в городе хорошо знали. Его любили не только многочисленные учениЕВ, он пользовался болБшой популярностью ереди армянской интеллитенции п пригородных крестьян. _ Время было тревож-. ное. Шел сорок восьмэй тод. На Западе грохотали революционные бурн. В Росспи росло беспокойство, и николаевская полиция, как: всегда в таких случаях, свирепствовала. По стране прошла волна арестов. Ни царь, ни его министры еще не забыли декабрь“ ских событий 1825 года, когда ` монархии грозила смертельная опаеность. Вести с Запада действовали ка них устрашающе. Не octaль во всей империи сколько-нибудь крупного города, Tae не было бы репресвий, и Зривань не была исключе-. нием. Поэтому современники, стараясь 06’ яенить непонятное ис-^ чезновение учителя и не веривиие слухам о его смерти, шопотом делились друг с другом догадками иного характера. Они об’ясняли исчезновение Абовяна таинетвенными, но всем известными подвигами «черной кареты», т. е полицейского фурHa, потихоньку, без огласки. похищавшего людей, ставших «неудобными». Вак бы то ни было. Абовян бесследно исчез и, очевидно, погиб; ему не было и _ сорока лет. р а Его положение учителя, писпектора: уездного училища было более чем скромно. Перед этим он имел частную школу в Тифлисе, а еше раныше учился ‹*^ Леритском (теперь Тартуеком) универейтете. Успехов в жизни было как будто не очень много, В сорок лет. Абовян был. саромным учителем, но ‘после смерти в Ереване ему поставили памятник. Лелю в «Вавказские записки»-—летопись, & HE боевые зарисовки, хроника, а не воспоминания о пережитом, год жизни фронта, & не год поездок и встреч фронтового кор респондента. Они интересны новизной 1ре= шения и масштабом охвата. Язык В. Заз круткина радует. стрегой: разборчивостьы. Впрочем, я слышал отзывы читателей © суховатости языка и об’ясняю их лишь своеобразием, необычностью жанра, неприз вычно коротко рассказывающего о боль ших событиях. . Работа В. Закруткина займет не последнее место в ряду уже широко, известных читателю книг «бывалых людей» — Вов пака, Федорова, Козлова, — Вершигоры, Джигурлы. Хочетея при этом отметить, что почти вое перечисленные книги 603 даны, так сказать, на местах происшеет“ вий людьми, в искусстве очень молодыми, чаше всего «первокнижниками». И надо сказать, таких сильных первых книг у писателей, живущих в областях, до сих пор не было. «Чистая Вринина» крымчака Поповкина и «Далеко от № сквы» дальневосточника Ажаева пополз няют список писателей, выходящих на всесоюзную арену с полновесными, фундаментальными произведениями. Небывалый расцвет литературы в краях й областях за послевобнные годы внушает чрезвычайно радужные надежды. Ряды художников слова изо дня в день пополняются новыми именами, несущими с собой и новые темы, и новую манеру письма, полсказанную жизнью, а не заимствована ную у предетавителей старших литератур ных поколений. Ряды советских литерато= ров пополняются люльми практического лействия. влюбленными в самый процесе сопиалистического деяния, для которых и литература — строительство еопиализе ма, У которых нет разрыва между мыслью и действием, между собственной ЖИЗНЬЮ и собственным творчеством. В связи ео веем этим хочется Ty Ra: что в ближайшее время. усилится‘ внима ^ ние к писателю, живущему в области, св стороны редакций столичных журналов. (Кстати, книга В. Закруткина не появиз лась ни в одном из них). Пример превос= холного романа Ажаева в этом отношении во многом уже оонадеживает. том, что Абовян был не только учителем, рассказал о бедствиях армянекого’ народа, знатоком народной армянской поэзии и поэтом-любителем. Он создал одну из саных любимых в Армении книг — роман «Раны Армении», написал ряд произведений в других жанрах. Роман писалея исподволь, урывками, ночти тайком, больше по ночам. Окончательной отделки он не получил и после того, как автор его погиб, долго валялея вместе с другими бумагами в одном из ящиков его старого письменного стола: тщиков его старого письменного — стола. не Друзья покойного не без труда получили Народ ввободен, копись у вдовы, переписали 6, 9 редактировали и напечатали. Все это бы10 сделано учениками, трогательно AWбившими Абовян&. Роман «Раны Армении» открыл эру новой армянской‘ литературы. То книги Абовяна языком армянекой лион показал борьбу, которую вел армянский народ против притеенителей и мракобесов. Роман «Раны Армении» — один из caмых ярких документов освободительной борьбы армянского народа, и с самого евоего появления в печати он воодущевлял всех армянских революционеров, отстаивавших свободу и достоинство родины. Вот почему нанг народ глубоко чтит пзмять Хачатура Абовяна. Теперь армянский народ свободен, и армянская республика занимает почетное место в семье братских республик Советского Союза. Борьба, которую благословил своим романом Абовян, принесла плоды. Идеалы великого армянского писателя воплотились в жизнь, и автор «Ран Армении» по праву занимает почетное место в Пантеоне выдающихся Месячник по распространению советской книги Члены Союза советских‘ писателей Литвы выезжают-в деревню для: пропаганлы книги. В колхозах, совхозах организуются встречи писателей с читателями. Кроме того, Писатели прочтут ряд лекций с значеHHH советской книги в развитии культуры народа. Проведением месячника книги руководит республиканская комиссия, которую возглавляет заместитель прелседателя Совета Министров Литовской CCP тов. В. Ю Нюнка. В уездах также созданы комиссии. ВИЛЬНЮС. (Наш корр... ЦК КП(б Литвы. постановил провести республиканский месячник по распространению советской книги. / В городах и деревнях республики с 15 сентября открылись книжные базары. ‚Киоски по продаже литературы установлены на плошадях, железнодорожных = станциях, при заготпунктах, на. заводах, в совхозах и колхозах. В отдаленные пункты литературу понесут комссмельцы и пионе‘ры-книгоноши, ee ee ЕЕ Е, тературы был древнеармянский язык — писателей народов советской страны. грабар. Не только церковная служба веА. ДЖИВЕЛЕГОВ соавт 29099339937 2999797 77919999977977799777т91799997292$- 1. Столица республики В Петрозаводск приезжаешь на заре. Я приехала на белой заре еще не погасшей ночи. Может быть, оттого, что не знаю Севера, внечатление было очевь — стро, очень ново: словно врай света («заря с зарей сходится»). Пронзительная ясность, евежесть, обилие открытого пространства. Небо глядитея в большую воду Онежекого озера, большая вода гаядится небо, но не так, как на южных морях И озерах, из синевы в синеву, © теплой подмесью солица, а бледно, очищенно от красок, словно ветер метлой подмел и эту высокую голубизну. где расчесаны белые, плотные стайки и кудерьки облаков, и это опалово-голубое озеро внизу © сизыми ‘чайками на воде, тронутой, — как гусичая рябь наз коже ет холода, — гусиною вабъю мелких волн. ts Фород. Петрозаводск, столица реш. Dunes’ ‘ой ССР, раекинутый с невероятной едробьхьыю но холмистому, овражьему изeS LE MWe, рытому-дберегу озера, кажется какой-то rupaurawmls: тройкой. Олна его часть = гигантоку й етройкой. Одна его часть — круглая \\ плошадь се широкими радиусами дорог —\ уже закончена, спланирована, заасфальчирована; кренкие старинные ностройки Чворщы времен Екатерины, дом, тде губерназторетвовал ноэт Державин, неизменные желтый и белый пвета русекой архитектуриой классики—вкраилены в железобетон, высоту и легкость больших зланий нашого советского времени, И эта ° комбинация ‘старинного с новейшим кажется здесь органической и очень простои, словно, создавая ее, ни город, ни архитекторы и не задумывались над тем, как «увязать целое», сделать ансамбль, а он вам сделался. Другая часть города, поближе к 0360у, на первый взгляд предетавляется чем-то развероченным и не Hpi браяных после войны: огромная ямина, хающую влагу. Несколько лет назад Ras пельские большевики осушили это болото, -н земля оказалась . необызайно плолброд ной. : За городом Олонцом можно уридеть богатые колхозы, они тянутся почти непрерывною пепью характерных карельских домов. Колхозные дома ленятея 0 берегу реки Олонки и отражаютея в 15озрачных и необыкновенно чистых ее водах вместе с голубым небом п с120-белыми, плотными ‘облаками, отражаются с тахою отчетливоетью, что ты отличить не можешь отражение от реальности. Олонка петляет вдоль берегов, а вместе е нею петляют домики, и за ними несб’ятные 3619- THe просторы пшенины. ржи, ячменя. Сколько сокрыто в одном изени «010- Hel». которое” здесь по-северному произносят на «о» и с ударением на первом слоге... Север, вы ето чувствуете в петорических названиях и памятниках энохи Петра, остатках его старых заводов. . Ceвер — в постоянном. прихолямем вам неузменно в голову схолетве е Уралем и Сибирью: береза, хвоя, можжевельник, кустики вереска, гранит, затянутый бархатом мхов,-и озера, озера, озера. А какая жизнь на этом Севере, какое могучее, животворное дыхание земли, — даже в субтропиках пет такой полноты земных запахов. Окунувшись в них, я поняла, что и Петрозаводск, который мне раньше показался курортом, — не курерт, а город, что дышать в нем нечем по сравнению с воздухом районов. Й мы стали различать составные части этого густого благовон= ного. воздуха. Все в нем сплелось: клейкий и терпкий запах березогого листа, смолистый дух сосны, бальзам сена, дыхание можжевельника, брусники, белого гриба, перегноя, древесины, — да нет, не передать его, можно лишь молча впитывать в себя его животворную, целящую виду. С (Продолжение на 4-й стр.). ^ ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 76 зать доброе слово. одесь мы столкнулись с большой советской культурой. Великое это дело, когда дорога разговаривает’ с путником, разговаривает не только двумя своими сторонами, которые она, как сетранипы книги, раскрывает перед вами, но и своею собственной, дорожной, жизнью. Варельские дороги говорили е нами. Они аккуратно указывали нам пройденные километры. При в’езде и выезде из кажлой деревни они называли пам ее; они перед мостом позволяли нам прочитать название реки. И мы читали раскрытую перед нами книгу © помощью «указательного пальчика» дороги, любэвпо водившего нас от строки к строке. Xoрошо, если бы культуру дорог этих Kaрельеких районов переняли и другие районы и другие республики и чтоб привилась она у нае повсеместно. Невольно. веноминались нам чудесные птоссе Черниговщины — © их выхоленным придорожьем, скамейками, мозаикой, клумбами в местах остановки для путников, какими были они до войны... Первый pailonnsal центр, - Пряжа, мимо которого мы проехали, прошел перед намн во всем своеобразии своей северной красоты: между двумя озерами, в ‘@каймлении зеленых перелесков, холмов и долин е малиновыми россыпями ‘«иван-чая», цветущего здесь в середине лета с неистовой щедростью, — он буквально заливает ‘поляны Карелии красным цветом. За Пряжей волниетая линия горизонта начала выравниваться, и мы спустились Ha Heоб’ятную, ровную и плоскую олонецкую равнину — житницу Барело-Финокой республики. ‚ Алый цвет уступил место желтому, Haдвинулись золотые хлебные поля. Пышно цвели в июле ранние сорта картофеля (не забулем, что это — на 62-й параллели, та. ееверная точка республики, можно еказать, «в двух шагах» от полюса!). Льитницей ‘олонецкая равнина стала при соротекой власти. Раньше тут быле силошное болото. В далекие времена, отступая из Олонецкой низины, Ладожское озеро как бы оставило ей в наследство неусынас на севере Карело-финский дневник > `Мариэтта ШАГИНЯН . Специальный корреспондент «Литературной газеты» «< вернее, впадина, — HO TYT, оказывается, стадион, обсаженный свкудными деревами; за ним — взлет черных каркасов, труб, переплетение проводов и мачт — заводы и порт. Земля открыта, не замошена, не заасфальтирована; ветер носит тучи Песка; вдоль берега ходят рыбачьй лодки; в воде видны колышки и всякие приспособления для рыбного лова,—и тут же корпуса заводских построек. Й эта поMech старинного рыбацкого поселка с быстро растушим премышленным . центром принимается глазом, как нечто очень естестренное и ‘необходимое. И, наконец, улины, просто улицы, где иные жилые дома— это сколоченные из кренкого леса срубы, поееревшие от времени; и Пяхм с Вим ‘изаттные. тоже деревянные, ‘новые ностройки. а ВОЕРрУРг садики. мостки тротуаров и бугристая широкая. неровная улица. словно проселочная дорога. Весь город, паскиданный, Kak попало, строившийся без плана, сеичас перепланировывается, и очертания того, чем будет Петрозаводск. уже начинают проступать все яветвеннее, все более четко. Челореку, который приехал сюла впервые, нельзя не отметить здешнего воздуха; легкие замечают этот воздух. серлие замечает, нос замечает, покуда, надышав‘штись, вы скажете: а ведь тут курорт! В Москве иногда весною дохолит до вас дыханье липы в цвету, чуть приторный, но приятный . запах, сразу перенесящий память в раннее детство; это очень редко в Москве, — горолекой воздух: глунтит era. Но в Петрозаводске запах земли, травы и дерева не исчезает. Вы берете тут первый вемле и складывал песни про мельницусамомолку — волшебную «Сампо», что приносит народу довольство и ечастье... Сравнить ее, эту старую быль, с современной советской былью, с колхозами, где действуют десятки колхозных мельниц, 0 школами, где учатся внуки былых неграмотных сказительнии, а учительствуют Цети их; с огородами, куда продвинулись мичуринские сорта овощей, ягод, яблок, неведомых здесь раньше; се тучными лугами, где бродят колхозные етала. Писатели, как геворится на налием су‘конном ведомственном языке, привезли действительно «богатейший материал» в подарок юбилею, республики. Привезли они ий последнюю памятку ушедшей старины: ветки дожившей век сосны, под которою много раз сиживал Элиас Ленврот и записывал руны, — сосна упала в этом году, ‘и нисалели отломали на память ее сухие веточки. Мне и поэту Гуттари предстояло тоже’ постранствовать по республике, но мы ехали не’ на север, а на запад. Наелушавшись рассказов, я жадно ‘развернула карту, — какая она, республика? Вытянутое в длину, извилистое очертание; зеленое с голубым: зеленое—это леса и леса; голубое — это озера, множество озер. И жилки, множество жилок, как на хорошем куске уральской яшмы, — эт реки, речки, речушки. Нет выше наслаждения у человека, чем познавать еще не познанное, видеть еще не виленное, создавать еще не созданное, — и кажется, нет легче и лучше того короткого сна перея ранним вставанъем, которым ¥H засыпаешь, зная, что’ завтра ехать. 2. От Онеги ло Ладоги >. Перехол из бассейна Онежского озера в бассейн Лаложекого очень интересен и очень резок. Вы меняете два разных пейзажа, хотя оставляете за собой не’ так уж много километров. Не меняется только дорога, и о дороге хочется прежде всего ска-