ЛОВИ
	Письма Чехова к ©. Л. Книипер
занимают особое место в эпиотоляр­HOM наследии писателя не только
ввиду недостаточной изученности ос:
вещаемого ими периода жизни Че­хова. Самый характер этих писем вы­деляет их из знакомой нам по преж­ним публикациям чеховской перепи­ски. Письма, собранные в первом то­ме, охватывают период © середины
1899 г. по конец 1901 г.; это письма
к будущей жене, письма, окрашен:
ные большим и глубоким чувством,
письма любвя. Они вводят в эписто­лярное наследие Чехова почти отсут­ствовавший в нем мир интимных
чувств. \

Но переписка между Чеховым и
Книппер выхолит далеко за пределы
личных тем. Переписка Чехова и
Книппер представляет собой своеоб­разный двойной дневник великого
писателя и выдающейся актрисы. Это
монтаж документов, сквозь лиричес­кую оболочку которых проступают
любопытные черты эпохи,
	Письма 0. Л. Книппер Чехову —
это летопись молодого Художествен­ното театра. Они содержат немало ин­тересиых деталей, освещающих твор­ческую атмосферу Художественного.
	театра. Но основную ценность пере­т Чехова с Книппер по театраль­H вопросам представляет богатей­ший матернал для раскрытия еще
весьма плохо изученных взглядов
Чехова на театр и природу театраль­Horo искусства. Особенное значение
имеют те высказывания Чехова о те­атре, которые позволяют ‘по-новому
подойти к основным вопросам чехов­ской драматургии. В этом плане иск­лючительный интерес представляет
отзыв Чехова об игре В. 9. Мейер­хольда (тогда артиста Художествен­ното театра) в тауптмансвокнх «Оли­НОКИХ». . :

«Я Мейерхольду нясал н убеждал
в письме не\ быть таким резким в
изображении нервного человека. Ведь
громадное большинство людей нерв­но, большинетво страдает, меньшин­ство чувствует острую боль, но где —
на улицах и в домах — вы вилите
мечущихся, скачущих, хватающих 6е­бя за голову? Страдания выражать
надо так, как они выражаются в жи­зни, то-есть не ногами, не руками, &
тоном, взглядом, ме жестикуляцией,
а грацией». -

Одним из элементов этой чеховской
«грации» был юмор. Не потому ли в
письмах Чехова по поводу постано­вок его пьес на сцене Художествен­ного театра мы встречаемся с не­престанными опасениями по поводу
выпадения этого представлявшегося
Чехову органически необходимым
элемента спектакля?

«Не делай печального лица», «хоть
изредка упыбайся», — таковы ero
настойчивые советы Ольге Леонар­довне как исполиительнице роли Ма­ши в «Трех сестрах». Чехов мечтал
о своеобразном «облегченном» испол­нений своих пьес, об освобождения
сцены от той «жестикуляции», в Ко­торой он усматривал ложь.
гар cee Be 5

Друтая тема переписки — литера­тура. В письмах Чехова — в преде­лах выпущенного первого тома — эта
тема предстазлена сравнительно бед­но. Зато в письмах Ольга Леонардов­ны немало ценных указаний на от­ношение к Чехову со стороны круп­нейших писателей-современников.
Особенный интерес представляют
факты, характеризующие «треуголь­ник корифеев»:  Чехов-—Топстой—
Горький, ,

Внимание, с которым Толстой сле­дил за творчеством Чехова, общенз­вестно. В письмах 0. Л. Книппер ис­торик литературы найдет новые под­твержления высокой оценки Чехова
Толстым.

«Толстой, — сообщает Ольга Лео­нардовна в декабре 1900 г., — очень
жалеет, что не пришлось повидаться
с тобой. Говорил о тебе, что никогда
еще не случалось, чтобы он не мог
дочитать до конца что-либо из твоих
	ПОСЛЕДНИЕ ГОЛЫ
			м
				(Чехов в дооктябрьской критике)
	ство чеховского мышления—безволь­ность, пассивность... Чехов  прини­мает мир и даже обожествляет его,
оправдывает его весь целиком со
всей населяющей ето жестокостью,
Низостью, пошлостью>,— вещает В.

Шмидт,

3. Чехов — сторонник «великого не­делания», художник-кнепротивле­нец», «Чехов не любил и не пони­мал дела» (Айхенвальд). «Чехову
‘была ненавистна всякая цель, вся­кая целесообразность, всякое плано­мерное устремление к данному пунк­ту; это потому, что он любил и сла­вил и воспевал единое мировое на­чало, великую бесцельность, безволь­ность, самоцель и словно он дал
аннибалову клятву-—презирать, He­вавидеть, клеймить, шельмовать не
вора, не разбойника, не утеонителя.
& только того, чья речи ясны и оп­ределенны, кому известно, для чего
©н существует, кто работает целеоо­образно и закономерно» (К. Чуков­кий). .

4. Чехов — эстет, с высоты потля.
дывающий на грешную землю. «Его
вкусы и настроения были по суще­ству своему чисто эстетическими»
{Неведомский). «Чехов--оэстет чистей­шей воды» (Философов). «Чехов был
жрецом эстетической религии» (Г.
`Чулков).

5. Чехов — мистик. «Произведения
Чехова содержат в себе касания ми­рам иным. Мистика есть у него, хо­тя она и рождается из простого
Именно Чехов показал, что обыкно­венное-—мистично, что реальное—та­инственно» (Айхенвальл). «Его пове­ствования—это пеломудренное каса­ние сокровенному в реальном» (Г.
Чулков). А. Белый в реальных фи­турах персонажей wa «Вишневого
садаз—тостях на балу у Раевских—
в почтовом чиновнике в в начальни­ке станции видит «воплощение ро­ВОВОГО Хаоса», «маски ужаса».
	6. Чехов — мечтатель-утешитель.
Это излюбленное положение крити­ки. «Чехов любил мечту 6 жизни
светлой, прекрасной и изящной, А то,
что называется жизнью, — этя туск­ane, серенькие. будни беспросветной
пошлости, эти сумерки вызывают у
него только брезгливое чувство, ча­сто— страх, а в лучшем случае—
скорбную улыбку сожаления» (Волж­ский). Чехов «с особенным искусет­вом умел поить наб липовым чаем»
утешения, «Он оставляет все как есть
и тихо жалеет людей» (Д. Филосо­фов). «Чехов утешает читателя груст­ными словами: «Мы отдохнем.»
(Абрамович). «Чехов создавал в нас
благородное стремление уйти от мер­зостн и затустения той тины, кото­рую принято называть реальной дей­ствительностью» (А, Ростовцев). Уй­ти, разумеется, в мир мечты, иллю­зий, Чехов—«безвольный мечтатель,
покорно изображающий внешнюю
жизнь» (В. Шмидт), такова форму­ла этого понимания Чехова.

7. Чехов — пессимист, нытик. Это
наиболее. распространенное истолко­зание Чехова, идущее из различных

>.
	 пагерей. критики. «Тоска жизни, 4а­ет уЦае”) римлян первой импе­рии, потерявших смысл существова­ния», вот в чем, по словам А. Богда­новича, обновная доминанта, чехов­свого творчества, «Нессимизм слит с
Чеховым отганически. Единственным
утешением для писателя является
затробная жизнь, когда мы услышим
знгелов, увидим небо в алмазах»
(Ашешов):

Таков Чехов в язображении бур­жуаано-дворянской критики.

Смертный врат мещанства во всех
его видах, «беспощадно и правдиво»
показавший «людям позорную и то­окливую картину их жнони в туск­лом хаюсе мещанской обыденщины»
(М. ГорыкийН), разоблачитель пошло­ети, был загримирован критикой бе­зыдейных пибателем-обырателем. Пи­Отвралиение к жизни.
	‚ЧЕХОВ И САЛТЫКОВ-ЩЕДРИЕ
	в

J
Se

l­im

е   
	9 апреля 1888 г. Чехов писал А. Н.
Плещееву: «Получил я вчера от ва­шего Ал. Ал. письмо, в котором ов
приводит строки из вашего письма
к нему. Пишет о Салтыкове... лля ме­ня крайне лестно». И действительно,
в Рукоп. отд. Ленинской б+ки есть
еще неопубликованное и ни разу He
упоминавшееся письмо к Чехову сы­на поэта Плещеева, — А. А. Нле­щеева, который пишет: «Был отец у
Салтыкова, который в восторге от
«Степи». «Это прекрасно», — гево­рит он отцу и вообще возлагает на
Вас великие надежды. Отец говорит,
что он редко кого хвалит из новых
пибателей, но от Васе в восторге.
	Истивная же мера того, какое зна­чение могло иметь для Чехова суж­дение © нем Щедрина, определяется
не словами «крайне лестно», а самим
отношением Чехова вк Щедрину.
	Обычно имена Чехова и Щедрина
связывались между собой главным
образом как имена ‘представителей
смеха в русской литературе. Только
в самое последнее время промельк­нуло несколько конкретных указаний
на связь Чехова с Щедриным («Ду­шечка» и «Кугина Машенька» и
«Хмурые люди» и «Мелочи жизни»).
Кроме того дважды в рассказах Че­хова упоминается и самое имя Щед­рина. Рассказчик в «Человеке в фут­лярё» говорит: «Мыслящие, порядоч­ные читают Шедрина и Тургенева,
разных там Боклей в прочее, а вот
подчинились же, терпели — то-то вот
оно и есть».
	Щедрина ‹не признавали в гимна­зни» до конца его дней. Началось
же это еще в то время, когда граф
Д. Толстой насаждал в гимназиях.
«классицизм». Чехов в письме к А. Н.
Плешщееву после смерти Щедрина пи­шет следующие знаменательные сло­ва: «Мне жаль Салтыкова. Это была
крепкая, сильная голова. Тот сволоч­ный дух, который живет в мелком,
измошенничавшемся душевно рус­ском интеллитенте среднего пошиба,
нотерял в нем своего самого упрямоге
и назойливого врага. Обличать умеет
каждый газетчик. Издеваться умеет и
Буренин, но открыто презирать умел
один только Салтыков. Две трети чи­тателей не любили ето, но верили ему
все. Никто не сомневался в искрен­ности его презрения» (14 мая 1889 г.).
Голос Чехова приобретает не совсем
обычные для него по резкости тон и
выражения. «Сволочный дух. мелкого,
измошенничавшегося душевно интел­литента среднего пошиба» — это оп­ределение, достойное занять место
среди определений самого Щедрина.
Обращают внимание слова Чехова:
«Две трети читателей не любили его».
Кого здесь разумеет Чехов? Конечно,
все того же душевно измошенничав­шегося либерального интеллигента,
который любять Щедрина во всяком
случае не мог. Это огромный контин­тент читателей, который, приспособ­ляя в своем сознании ‘и опошляя Че­хова своей любовью к нему, не мог
бы выдержать встречи со Щедриным
—CBOHM решительным  разоблачите­лем. Теперь мы лостоверно знзем, что
читатель-рабочий не только уважал
Щедрина, но и ‘любил. Напечатанное:
в «Литературном наслёдетвё» в. 13
14, Щедрин, П, стр. 217—220 обраще­ние рабочих г. Тифлиса к жене Щел­рина по поводу его смерти является
ценнейшим документом, подтвержда­ющим 9то.

Когда Чехов стал общепризнанным
любнмейшим писателем. большинство
erg почитателей, можно прямо ска­зать, не знало Щедрина. не чнтал
его совсем.’

Но сам Чехов, прошел ли он мимо
Щедрина? Нет. В начале 80-х ro­дов, когда Чехов, студент-медик, з&а­нимался в больнице пол Воскресен­ском, в его ближайшем круту «Сал­тыков-Щедрив не сходил с уст, =ч
им положительно бредили» (Мих. Чеч
хов. «Чехов на кавикулах». «Чехов“
ский сборник», [, М. 1929, стр. 112).
И еще раз о том же времени: сочи­нениями Щедрина «тогда зачитыва»
лись»; срели журналов наибольшим
успехом пользевались «Отечествен»
ные записки»; «много говорили ©
ШЩедрине» (Мих. Чехов: «Вокруг Че»
xopas. cAcademias, 1933, erp. 119—
120).

В свою очередь приведу несколько
отрывков из Щедрина, в которых
нельзя не усмотреть параллелей и
аналогий с тем, что встречается В
произведениях Чехова. Все знают и
помнят слова Чехова в конце «Скуч­ной истории»; они характеризуют
идейный распад его времени: «Во
всех мыслях, чувствах и понятиах,
какие я составляю 060 всем, нет че­го-то общего, что связывало бы это
в одно целое. Каждое чувство, каже
дая мысль живут во мне особняком,
и во всех моих суждениях... даже с8=
мый искусный аналитик неё найдет
Toro, что называется общей идеей,
ботом живого человека». Вспомним
также слова Чехова из той же пове­сти о равнодушии как «параличе ду*
ши, преждевременной смерти»; о бед»
ности: мировоззрения — вообще у Че­хова жалобы на скуку жизни, вялость
и пр. У Щедрина: «Нет широких
убеждений, нет великих целей, инет
стремлений и идеалов, отовсюду вые
глядывают жалкие обрывки, стоящие
особняком, не соединенные между с0-
бой никакою связующей идеей»
(«Итоги», гл. У). «Источники замути­лись, задачи утратили первоначаль»
ный смысл; в результате — приоста­новка жизни, равнодушие, почти оце­пенение. Всякий, кто отдает .cede
серьезный отчет в том, что пронсхо­дит кругом него, должен будет с0-
знаться, что трудно представить
жизнь, более сдавленную гнетом соб­ственной вялости и бедности стремле*
ний и идеалов» (там же, гл. TD.
	Но ближе всего к рассказам Чехо
ва, конечно, «Убежище Монрепо»,
Щедрин дает картину трепета, страха,
душевной боли. В родственкых
Чехову лирических  интонациях
Щедрин рисует срелу промышленно­го капитала: «Какая, однако ж, за­гадочная, запутанная среда! Какие
жестокие, неумолимые нравы! До ка*
кой поразительной простоты формы
доведен здесь закен борьбы за сущее
ствование!» («Благонамеренные. ре­чи»). И далее опять: «Какая загадоч­ная, запутанная среда и какое жал­кое положение «дурака» среди этих
неумных, но несомненно сноровистых
и хищных людей... Все настойчивее
и настойчивее всплывала другая’ рэ­птямость: бросить! бросить все и бе­жать... Мое место совсем не тут, не в
мире продаж, войн, трактатов и сою*
зов, а где-то в безвестном углу, из
‘которого мне никто не препятствовал
бы кричать вслед несущейся мимо
меня жизни: возьми все—и отстань!»
(«Кандидат в столпы») В очерке
«Привет» из’ «Благон. речей» снова
‘читаем: «Нам нужна ноющая сердеч­ная боль, и покамест это вое-таки —
лучитий (самый честный) modus.
vivendi wa всех. которые предлагает
нам. лействительность». м

  
	Видел Шедрин и приход «хмурых
людей»: «Соберетесь, хмуритесь, ни­какого разговора последовательно де
конца не можете довести. Поемот»
рилнь на вас, точно вы и нивесть ка*
кие преступники» («Круглый год»).
	Положительное значение Чехова
для нацьих дкей во многом обязано
именно воздействию на него Щед­рина, так как Щедрин был одним из
«учителей» Чехова, способствовавитих
его внутреннему росту и сохранению
его как прогрессивной силы.
		произведений, одним словом, что AD­бит тебя как писателя, что может
иногда He соглашаться с тобой, но
всегда все читает».

Взаимоотношения Толстого и Чехо­ва не раз уже были предметом вни­мания критиков и литературоведов.
Но тема Чехов—Горький далеко еще
не раскрыта. Обычно она трактуется
весьма односторонне — Чехов как
учитель начинающего Горьком. Но
взаимоотношения межлу Чеховым в
Горьким были бесспорно сложнее.
Если \ Чехов сыграл известную роль
в формировании горьковского мастер­ства, то Горький в ‘свою очередь во­шел некоторыми сторонами своего
творчества в писательский труд Че­хова.

Эта горькойская струя в последних
произведениях Чехова еще не иссле­Rosana,

Имя Горького часто упоминается в
переписке Чехова последнего перио­да. С своей стороны, О. Л. Книп­пер зафиксировала отношение Горь­кого к Чехову в примечательных и
ярких эпизодах. В частности, весь­ма любопытно сообщение Книппер о
Горьком в роли ‘популяризатора че­ховского творчества среди крестьян.
В письме от 4 сентября 1900 г. 0. Л.
Книпиер пишет: :

«Горький сидит у нас на репетици­ях, слезы льет от умиления. Третьего
дня он обедал у нас, очаровал всех,
много рассказывал, говорил много ©
себе, говорил, как летом читал кре­стьянам твой рассказ «В овраге» и
какое было сильное впечатление.
Горький даже прослезился при вос­поминании. И с каким любопытством
н любовью крестьяне смотрели на
твою фотографию и как всхлипывали
при чтении. А читал он на берегу
Пела, в лесу...»
	посмертных произведениях Че­хова есть несколько замечательных
страниц, пронизанных глубокой и
волнующей любовью к жизин. Это —
отрывок, соединивший мастерство Че­хова-беллетриста е неповторимым оча­рованием его писем. Гимн во славу
жизни, который слагает кроткий ка­лека Игнатий Баштанов в обойден­ном вниманием исследователей от­рывке, принадлежит к вершинам че­Ховских влохновений.
	‹Меня томит жажла жизни. ия бе­ту оттуда, где ее нет, или где она
строена не на мой вкус».
	Эти строки из отрывка могли бы
	служить выразительным эпиграфом
к творческой биографии Чехова. Дру­жившие с молодым Чеховым писате­ли считали его «счастливием». Быст­рый успех приписывали они не толь­ко таланту Чехова, но и фортуне. Но
те, кто называли Чехова «Потемки­ным», едва ли подозревали о внут­реннем напряжении, о непрерывно­сти творческого

труда,

о страстном
	яскательстве жизни (искательстве, &
не только ее наблюдении о всем том,
что составляло характерные черты
писательской лаборатории Чехова и
что так заботливо и искусно скры­валось им от посторонних глаз.

Чехов выработал сложную систему
постоянного обновления своего за­пасного писзтельского фонда. Убор­вые актеров и психнатрические пе­чебницы, конские заводы и салоны,
ночные чайные и железнодорожные
станции, книги н хроника провиици­альных газет, кладбищенские эпита­фии и письма друзей (будущий ис­следователь установит любопытней­тие черты вовлёчения адресованной
Чехову корреспонденции в круг ис­пользованных им материалов) — та­ковы об’екты наблюдений Чехова или
источники, питающие дар чеховского
вымысла.

И вот все как будто оборваловь—
почти все. Оказалось, что жить оста­лось совсем немного. И существова­ние, подчинявшееся засекреченному
от носторонних труду, подчинилось
болезни, которую врачи безуспепгно
пытались засекретить от больного.
В жизнь Чехова вошел «Чортов ос­Ronn и «парикмахерский город» —

рым и Ялта. Чехов умирал.

Ох все чаще сетовал нато, что
‹ялтинсокая ссылка» суживает сферы
его писательских наблюдений, что
«жизнь проходит мимо». С взыска­тельностью замечательного художни­Ka критиковал он свой написанные  
	в «парикмахерском городе» вещи (a
это были такие шедевры, как «В ов­рате», и «Дама с собачкой»), называя
их в письмах к 0. Л. Книппер вари­антами уже использованных тем.

Пред’являя писателям требование
разнообразия, Чехов в т0 же время
признавал единственно нолноценным
лишь материал, добытый путем не­посредственных наблюдений жизни.

Ялтинский кабинет приостановил
процесс обновления писательского
фонда Чехова. Чем резче скакала кри­вая на температурных листках Че­хова, тем настойчивее овладевали им
мечты о путешествиях. Письма к
0. Л. Книппер полны географических
названий. Нил и Соловки, Чикаго н
Шпицберген — таковы были планы
‘путешествий, которым сопутствовали
замыелы новых произведений. `

Но путешествия остались неосуще­ствленными, рассказы и пъесы — He­написанными. .

В этой все возрастающей в послед­ние годы творческой тревоте Чехова
есть подлинное величие. Писатель
	умирал. Но жаждал он не продления
TOTO, что есть, а завоевания нового—
	HOBHX стран, людей, чувств и форм
о А. POCKHH
	Г «Вритики чет—писал ` Чехов в
№888 г—Дующий в шаблон Татищев,
осел Михневич и равнодушный Бу­н—вот и вся российская крити­ческая сила. Бывают минуты, когда
я положительно падаю духом. Для
кого и для ‘чего я пишу? Для пуб­‚лики? Но я ее не вижу и в нее ве­рю меньше, чем в домового... Писать
для похвал? Но они меня только раз
‚ дражают. Литературное общество,
студенты, Евреинова, Плещеев, деви­цы и проч. расхвалили мой «Припа­док» вовсю, а описание первого сне­та заметил один только Григогович.
Итд, ит. д Вудь ще у нас кря­тика, тогда бы я знал, что я состав­‚® ляю материал,— хороший или дур­ной, все равно,— что для людей, по­святивших себя ‚изучению жазни, я
так же нужен, как для астронома
звезда. И я бы тогла старался рабо­тать и знал, для чето работаю... Ио­чезла бесследно масеа племен, рели­гий, языков, культур-——исчезла, пото­му что не было историков и биоло­тов. Так исчезает на наших тлазах
масса жизней и произвелений ис­хусств, блаходаря полному отоутст­вию критики».

«Я двадцать пять лет читаю ври­тику на мои рассказы, & ни одного
ценного указания не помню, ни од­Horo доброго совета не слышал», Эти
слова Чехова, приводимые А. М.
Горьким в его воспоминаниях о Че­хове, как н многочисленные выска­зывания на эту же тему в письмах,
‘рисуют отношение Чехова к coppe­‘менной ему критике. И вся прижиз­ненная и бообенно посмертная гро­мадная по об’ему дореволюционная
критическая литература целиком и
полностью оправдывает этот 260то­хий приговор. :

Wf BOT каким сложился в дооктябрь.
ской критике образ Чехова. Предобта­вим слово самим критикам.

1. Чехов — безыдейный — писатель.
М. Протонопов писаФ: «Суждения г.
Чехова часто очень метки и остро­умны, картины его воображения
больней частью ярки и живы, но в
чем состоит в  миросозерцание—
этого никто не скажет, потому что его
у г. Чехова вовсе нет. Вся совокуп­ность литературных произведений
Чехова предотавляется какой-то бес­порядочной кучей материала, средн
которой немало хлама. Это писатель
без опоры ин без Цели». Идеология
Чехова—рто «беспринципность, во­эводимая в принцип». Критик Кадет­©кого Московского еженедельника
Ставровский называет Чехова писате­лем-‹хамелеоном»: «Чего только не
высказано на страницах его раосска­зов! Тут есть и высокое, и плоское, и.

радостное, и печальное, и-главное—
все это без всякой связи между co­бой. В этой рассыпчатости, идейной
бессвязноети чеховского творчества

надо искать главную и последнюю.

причину ” ето  хамелеонотвенности»
{1910 1.). В том же тоду в статье,
озаглавленной «Без крыльев»,
М. Неведомский заявляет, что Чехов
как писатель «был лишен пафоса»
(разумеется, идейного), он «в илболб­тическом смыелё—почти обыватель»:

Критик-обыватель утверждает: «Ни:
чему он нае никогла не поучал, ни:

чего от нас не требовал, проблем не.

решал, Америк не открывал и новых
путей не отыскивал. Жил, замечал;
раздумывал за ужением рыбы, а по­том. рассказывал себе, не мудротвуя’
лукаво, то весело, то трогательно:
так, что всем занятно было, и. понять
но, и нравилось» («Утро Робсин»,
1914 1.). о
	2. Чехов — проповедник примнре:  
	ния с действительностью, «К лрячной
жизни с дранными людьми Чехов
подходит с0 спокойной и синсходи­тельной улыбкой» (Ключевский). Че­хОвУ Мило «русское болотце»: «Люблю
кислые щи с кашей, но на этот раз
они уж слишком перекисли, да и
каша распирает бока», — вот Чехов и
его отношение к жизни, прощающее
с усмешкой, любящее, но не увазжа­ющее» (В. Розанов). «Освковное onoft­сатель, который, по словам А. М.
Горького, как никто «чувствовал зна­чение труда глубоко и всесторонне»,
был зачислен в число пророков не­делания. Трезвый материалист был
об’явлен певцом потустороннего. Be­личайший из реалистов представлен
безвольным  мечтателем-утешителем.
И, наконец, писатель, бывший  во­площением мужественности, быть мо­жет, самый мужественный из рус­ORHX писателей, каждое новое про­изведение которого «все усиливало
ноту бодрости и любви к жизни? *),
был  загримирован  беспросветным
пессимистом-нытиком.

Читая приведенные выше выска­зывания критики о Чехове, дающие
в совокупности образ какого-то кос­А. П. Чехов в Ницце в 1897 г. Не­опубликованный рисунок А. А. Хо­тяинцевой.
	мического выразителя мещанства,
мещанина с большой ‘буквы, дума­ешь: что это — сознательное ис­казкание, злобная клевета «человека
в футляре», мотившего своему злей­шему врагу, или’ бессознательное
стремление мещанина создать пнса­теля по образу и подобию своему,
чтобы иметь право. сказать: и ты та­ков же, каков есть я, стремление
	обывателя спрятать толову под кры:
	ло утешительного обмана, чтобы не
смотреть в глаза тей правде, которая
ослепительно сияет со страниц книт
Чехова. Это о себе, а не о Чехове
писали тг. Гиппиус, Мережковские,
Айхенвальды, Ставровские и дг. Это
их отчаяние, их скука, их страх и
предчувствие собственной гибели, их
стремление уйти в мир иллюзий, в
мир «воэвышающего обмана», встают
со страниц их писаний о Чехове.
	Буржуазная критика извратила
лицо подлинного Чехова, чтобы
уменьшить разоблачающую силу его
творчества, снизить силу его худо­жественной критики «России — стра’
ны казенной», символическим выга­жением которой является фигура ун­тера Пришибеева. В понимании Че­хова сказались клаюсовая ограничен­ность буржуазной критики, ее полная
		Только вооруженная учением Марк­са — Ленина — Сталина, критика
сможет понять действительного Че­хова, об’яснить его творчество, pac­крыть диалектику его творческого
			*) Эти главы взяты из замечатель.
	ной статьи М. Горького 1900 т. © no
	вести Чехова «В овраге» — одной из
немногих Настоящих критических
статей о Чехове в­Аве
перяол. 1
	 
	забывземое до сего дня чувство кры­латой радости. Чудес ее песен и
стихов, нянькиных сказок возбужда­ли желание самому творить чудеса.
Нянька  Евтенья боялась’ чертей и
брезтовала ими как «нечистью» —
лягушками, мышами, Дед тоже охот­но и даже с умилением рассказывал
0 чудесах угодников божьих, © том,
КАБ Они ловили чертей в рукомой­никах и, оседлав норта, летали вер­хом на нем из Москвы в Палестину;
в Иерусалим слушать обедню, при­Чем .путешествие туда и обратно: от­нимало всего час времени.
	NTO же дали мне песня и сказки?
Я уже упомянул, что за сказками, за
песнями мною чувствовалось какое­то сказочное существо, творящее все
сказки и песни. Оно как будто и не
сильное, но умное, зоркое, смелое,
ушрямое, все и всех побеждающее
своим упряметвом. Я товорю—суще­ство, потому что герои сказок, пере­ходя из одной в другую, позторяясь,
слалались мною в одно THO, в одну
фигуру.
	Существо это совершенно не по­хоме на людей, среди которых я жил,
и чем взрослее становился я, тем
более резко и ярко видел я различие
между сказкой и нудной, жалостно
охающей будвичной жизнью ненасыт­HO жадных, завистливых людей. В
сказках люди летали по воздуху на
«ковре-самолете», ходили в «саногах­скороходах»,  воскрептали убитых,
спрыскивая их мертвой и живой во­дой, в одну ночь стронли дворцы, и
вообще сказки открывали предо мной
просвет в другую жизнь, где суще
ствовала и, мечтая о лучшей жизни,
действовала какая-то свободная, беб­страшная сила. И, само собою разу­меется, устная поэзия трудового на­рода, — той поры, когда поэт и ра­бочий совмещались в одном лице—
эта бессмертная поэзия, родоначаль­ница книжной литературы, очень по­могла мне ознакомиться © обаятель­ной красотой и богатством нашего
AQUA.
	_ Мне было лет двенадцать, когда я
спросил деда: зачем чертям в руко­мойниках сидеть? Yopr—ne рыба,
ему в воде неудобно, Если чёрти не­видимы, как же можно поймать чор-*
та и ездить верхом на нем? Все это
непонятно. А вот в сказках понят­во: там летают на козрах, скоро хо­дят в сапогах...
	— Дурак,—<казал дед, усмехаясь,
	разбойннчью песню, я помню её не
всю и, вероятно, в искаженном виде,
в памяти она осталась крепче дру­гих, потому что бабушка пела ев,
смешно притопывая ногой и ловко
вторя треском коклюшек:

«Эх, ребята, да куда же мы

пойдем? -

Где покажем удаль, силушку свою?

городах воеводы сидят,

Мужикам воеводами’ не быть,

Золотой парчи кафтанов не носить.

Во степях —там татаре снуют,  

Ищут, где, кого пограбить им.  

Супротив ногаев — мало нас,

Заарнканят нас татара, перебьют, —

Кто останется — в полон уведут.
- В деревнях нища братия живет,

Нам отцами доводится,

С господами хороводится.

Замахнешься на боярина,

А ударишь — крестьянина!

Эх, ребята, горе-горькое!

Да пойдемте-ко во темные леса

На просторные дороги погулять,

‘Со купцами кистенями поиграть!

Наиграемся — покаемся,

Захороним себя в монастыри,

Понаденем монашьи клобуни,

Атаману быть игуменом,

Есаулу — обедню служить,

Нам, монахам, — монашенок пю­биты!»

Разбойников я любил, дед раюска­зывал о них так хорошо и похваль­30, что мне казалось, жалеет он, что
не пошел х разбойники, а на всю
жизнь сделался красильщиком. В
добрый час я даже спросил его: жа­яеешь? -

— Разбойников казнят, плетями
секут,—ответил он, и это было неубе­дительно: меня тоже секли за озор­ство, а я все-таки и все больше 030р­ничал—к этому меня толкала тяже­лая и сердитая скука жизни. Чудеса
сказок и песен были ие ежедневны
й даже не очень часты, но. ежеднев»
но у нас в доме, полном мелкой, хи­тренькой и подлой «нечистой силы»,
творились другие чудеса.

‘кухне, под печью, жил «хозяин»,
«домовой», бабушка сказывала, что
это маленькое, мохнатое зеленогла­306 существо, похожее и Ha ежа и
на котенка, но двуногое. Днем он ©и­дел смирно, а ночью вылезал, топал
по всем комнатам, возился на черда­ке, тонял крыс ‘и мышей под полем
и вообше развлекался  пустяками;:
удерживал под печью кочергу тах,
что ес нельзя было сразу вытащить,
бросал на пол ухваты. налбивал по­еУду—на горшках, плошках, тарелках
	тем нахмурился и добавил: —
	лан.

После чего крепко ударил меня по
затылку и выгнал вон из комнаты. Я
уже тогла пробовал служить ‹в лю­дях», был некоторое время «мальчи­Ком» в магазине обуви, у меня под­живали руки, обваренные кипящими
щами, бабушка забинтовала BX тряп­ками, и я маялся от нестерпимого
зуда в коже.

Помню—выскочил в сени, встал в
двери на двор, Дальше путь был за­навешен густейшим дождем, он изли­валея на землю обильно и стреми­тельно, даже с воем, со свистом. Мне
тоже хотелось выть волком, Я высу­нул забинтованные руки под дождь,
и он быстро успокоил и зуд кожи,
и обиду. Может быть, с того дня я
потерял уважение к деду — и вся­кий интерес к чудесам угодников
божних. И мне еще больше дороги
стали герои сказок. Позднее, когда я
внимательно почитал литературу
церковников, ежития святых», мне
стало ясно, что чудеса, о которых
рассказывает перковь, заимствованы
ею из мудрых древних сказок, тах
что я тут—как везде и во всем —
церковники жили 83 счет здоровой,
возбуждающей разум творческой си­лы трудового народа,
	являлись трещины, наполнал дом
торохом, скрипом, треском, и вооб­ще мелко, но непрерывно н назой­ливо вредительствовал.

Я в домового верил. Ночами, про­выпаясь, прислушивалея к тихому,
воровокому шуму ero забав. ждал,
470. он -BCKOUNT ко мне на сундук,
начнет щекотать или откусит нос,
оторвет ухо. Было очень неприятно
ожидать таких поступков, и некото­рое время я даже пратал под поду­шку фунтовую ‘тирю для обороны
против «хозяина». Но однажды рано
утром, когда ниляи чай, на чердаке
что-то упало, затем раздался еше и
еще удар. Кто-то крикнул:

— Ой, что: это?  

Дед, изхмурясь ‹ перекрестился,
взял железный артин и пошел Ha
чердак, AL ним последовал мастер.
Григорий, испутанно, молча пошли и.
все другие. Дед вернулся очень ско
ро ин ‚сердито сказал:

— Домовой балует, три кирпича из
дымохода выломал. Это он не к до­бру. :

A кирпичи выковырял я, выковы­рял, но, чтоб они не выпали, укре­Ria их лучннками. В ту пору был
петров: пост, в доме благочестиво вли
постиое — щи с трибами сушеныхи,
  TOHORHO, овсяной кисель, квашеную
’ капусту. Мне все это не нравилось.
Работая пол крыс, я таскал кури­ные яйца и питался ими, но сырые
они были не вкусны. Тогда я рептил
оделать в дымоходе горнушку, наде­съ, что яйца исопекутся в ней, но

нь, чем я успел убедиться в
правильности этой затен, «Домовой»
разрушил ее. Этим он убил сам се­бя,—я перестал верить в то, что он
существует.

Домовой ночез, остались черти. Они
элостно действовали всюду: в под­полье, в погребе, ма чердаке и по
всем комнатам дома. Они выпускали
квас из бочки, топили крыс и мышей
в рассоле огурцов, подсовывали ко­шек под ноги людей, воровали и пря­тали разные мелкие вещи — нож­ницы, ключи, паперстки. Нужно бы­ло ходить нз комнаты в комнату, уп­разштивая:

— Чорт, чорт, поятрай, да назад
отдай! J

Эта фантастика домашних чудес
быль обыдениа, мелка, бесцветна и
очень скоро надоела мне, Черти были
приатво забавны только тогда, ког­да о них рассказывала бабуттка, но
она 060 вбем умела рассказать так,
Что от 66 слов воегда оставалось ие­с
		ЧЕХОВ НАШИМ СОВРЕМЕННИКАМ
	Ю. ОЛЕШЕ
	С. АМАГЛОБЕЛИ
Всякий человек может написать
пьесу, которую можно поставить. -
Запиеные книжкы
	В. ВЕРЕСАЕВУ
Шокотом почтительно: он ва двуз
факультетах курс кончил,
 Запиеные книжки
	ВС. ВИШНЕВСКОМУ
Горячий такой, быстрый... слова т6-
бе путем не скажет, & все — фырк,
	<ило в мешке»
Е. ГАБРИЛОВИЧУ
„ Да-с. Что ни говорите, а в русском
языке очень много лишних знаков
препинания.
> «Мыслитель»
	ЛЕОНИДУ ГРОССМАНУ

„На столике, таком же пеумытом в
засаленном... все есть: гребенки, нож­ницы, бритвы, фиксатуара на копей­ку, пудры на копейку, сильно разве­денного одеколона на копейку. Да и
вся пирульня не стоит больше пяти­ANTHRO. :
	Е. «В цирульнме»
С. ДИНАМОВУ
Мнение профессора: не Шекспир
главное, а примечания к нему.
Записные инижки
	КОРНЕЛИЮ ЗЕЛИНСКОМУ.
< Говори умные слова, вот и все.
философия... экватор,

”.. Записные KHIR:
	МИХ. ЗОЩЕНКО
„И всегда у него было такое вы­ражжение, что нельзя было понять:
шутит он или говорит серьезно.
«Hones
	Б. КОРНИЛОВУ

Вы человек молодой, у вас вперели
будущее, надо вести себя очень,
очень осторожно, вы же так мачкяру­етё, ох, как вы манкируете.
	«Человек в th

утпяре»
	Horna нечего больше сказать, $8
	«Чайка»
	1 оворят; молодость,

молодость
	Б. ПАСТЕРНАКУ
Все люди, как люди, один я изобра»
жаю из себя что-то такое... этакое...
, «Пустой случай»
	ч”
	БОР. ПИЛЬНЯКУ
Пишут — пишут, а 910 пишут —
и сами не понимают. Лишь бы напя*
CATh.
«Не в духе».
			Это был герой, решительный, не­устрашимый человек, и рычал он так,
что, стоя за дверьми, в самом деле
можно было подумать, что это тигр...

«Мальчики»
	Она любит слово «компромисс» и
часто употребляет его; «Я неспособ»
на на компремисс»...

Записные книжки
	И. УТКИНУ
Положительности нет в этой пта­«В Москве на Трубной площади»
	МАРИЭТТЕ ШАГИНЯН
	Это была женщина высокая, 6
темными бровями, прямая, важная,
солидная и, как она сам® себя пазы
	вала, мыслящая, +
: «Дама с собачкой»
	В. ШКЛОВСКОМУ
Что? Писатели? Хочешь, я за вол.
тинник сделаю тебя писателем?
Записные книжки
		Бездарен не тот, кто не умеет пи­саль повестей, а тот, кто их пишет в
не умеет скрыть этого.
	«Ионы»
	 
		Доыик А. ЦП. Чехо ваз Ядте. Столовая,