оптературназ газета ie 8 9 г. № - В удавшемся советском художест ном произведении терой обычно возникает в «ереде» и через эту же ереду? реализуется как социальное ов. Причем между его «поступка» ми» и «системой взглядев» сущестет взаимодействие. А в неудавшем‘произведении дело обстоит иначе, и терою просто выдается толый поди`тический паспорт. Роман писателя А. Патреева «Таб\ game Крафта» по этой терминологии = неудавшееся произведение, так как pruem He только практикуется подобизя выдача паспорта, но случается и ‚на: Е паспортам приписываются ДИ. Паспорт становится на место начинает, фигурально выраэоясь, размахивать руками, Конечно, правильне, что автор за. зотел разоблачить одну из. систем хонтрреволюционных ваглядов. Ho плохо, что проводнику этой системы ученому лесоводу Вершинину — он xe сообщил реальности, а людей пария изобразил иконописно. В класоово-накаленной атмосфере, в обетановке первых лет первой пятилетки, Этот лесовод писал в своем дневнике, что «борьба деревьев в ше` ву идет по таблице ученого немца \ ‘Крафта». Это — «борьба всех про: 25ив вбед» И «Каждого © БАЖДЫМ». И` ‚ту же таблицу он переносил на чело‘зеческое общество, и, в частности, на советское общество. Он говорил, что «каждый живет в себе и для себя» я приходил к выводу, что мы не. только не «построим социализм», но х не можем ето построить. «Система» эта довольно лотически развернута в романе, она, что Haвывается, взята под свет прожекторов, но ведь «система» — это, прежде все0, «ЛЮДИ», & «ЛЮДИ»-ТО Как раз ва ней и не стоят. В жизни подобные «теории» обычно смыкались с соотвотствующей «практикой», а в ромаяе Патреева этото смыкания нет, и сам лесовод Вершинин в евоей деятельности специалиста локазан как ЧЕЛОВЕК И ТАБЛИЦА ГОРЫ HW ian Ильина во воем овоем разнообразии. ; «Мы привыкли товорить о пусты: не словами, которые всё одинаково начинаются: бесплодная, безводная, безлюдная, безотрадная, безнадежная» — так начинает Ильин свой первый рассказ «Перестройка пустыни», Прочтите ео до конца, и вы откажетесь от этого привычного представления или, вернее, поймете, что существует более правильное слово, которое определяет природу пустыни не извне, & изнутри. «Не в том беда, что пустыня безволна, а в том, 9то она «беструдна». Прочтите ero и прочтите лругие рассказы, и вы пожалеете, что вам в детстве не попадалась такая книга, которая вела бы вас, как маленького Колумба, заново открывать уже открытые земли, показала бы вам’ неистощимые силы природы в их непрерывяом движении, научила бы вас понимать мир’ и видеть, как он изменяется по разумному человеческому усмот: рению: Но вы уже поняли, почему вам, в вашем ‘дореволюционном детстве, и не могла попасть в руки такая книга. Да, конечно, только с точки зарения раокрфпощенного человека можHO ‹увидеть мир целиком», и только социализм дает этому человеку настоящую власть над приролой. Так усложняетоя тема книги. Че литературное освёжение старого материала, не отвлеченные рассказы о человеческом труде, а принципиально новое раскрытие творческой роли человека при социализме в планомерной и разумной перестройке природы — вот ев окончательные рамки. Нужно ли говорить о том, сколько трудностей вотает перед пиозтелем 8 работе над этой, почти универсальной, темой? . Не все и удалось Ильину преодолеть. енная в виде цикла из восьми рассказов («Перестройка пустыни», «Приход хозяина», «Родина хлеба». «Сотворение растений», «Живая карта», «Обуздание pers, «Разговор о погоде», «Горы и люди»), его юнита не имеет, может быть, стротой обуюловленности во внутреннем членении темы. с песками, орошение их и освоение пустыни человеком, яMO и настойчиво побеждающим плодные земли, — это интересвейший рассказ, в нем тема книги сразу звучит в полную силу. Хоропю, что книга начата без длинных вступлений, яркие, сжатые, почти сюжетные эпизоды этого описательного рахоказа говорят сами за себя и убеждают не нравоучительностью тона, & живой суммой фактов. Дальше. идут друтие рассказы, не менее интересyon) [1 зо, а все-таки жаль: круг поэтов делаетея час от часу теснее, скоро мы будем принуждены читать свои стихи друг другу Hwa Ухо». Отсюда источник такого стихотворения, как е и столь же содержательные, и тема социалистическох труда, как эстафета, передаются. и проносится: через пустыни, поля, леса и горы. Но Ильин разбивает свободное и непринужденное течение своего’ цикла рассказов, тем, что пытается. связать их более тесно, чем естественным расширением крута человеческой деятельности. И: вот тут-то получается обратное: правильно показанная ЗАВИСИМОСТЬ х явлений природы iOT других прекраюню сводит материал книги в отдельные группы, но ее нехватает для того, чтобы: методологически оправдать все построение книги. В результате, слишком. наотойчиво. следуя внешней логике переходов от одних фактов к другим, Ильин только вносит известную долю искусоственности в развертывание темы. И рассказ о пустыне, которым он, начинает книгу, может быть взят в этом смысле под сомнение; почему именно от этой горячей печки нузоно начиналь танец? Самое же интересное, — что достоинства книги ках раз вырастают из смелого творческом нарушения законов школьной систематики и жестких правил классификации, которые, казалось бы, здесь столь уместны. Никаких перечислений, минимум цифр, почти полное отсутствие дйаграмм и таблиц и как можно дальше от наставнического тона! Энаете ли вы, какое животное плавает в песке, как рыба в. воде? Где находится родина хлеба? Эачем разводят мух? Как человек выстукивает и выслушивает землю? На эти-и на тысячу других вопросов, которые звучат ‘иногда серьезно, а инотда шутливо, отвечает книга Ильина, выравнивая их в овязный и последовательный ряд. И там, где иной автор непременно бы дал хронолотическую справку или исторический комментарий, Ильин предпочитает ввести живой человеческий документ или показание очевидца. Если же нельзя обойтись, скажем, без карты, то и она оживает в книге Ильина: «реки берутся ‘ва руки», пустыни отступают перед культурной мощью `человёческого труда, исправленная природа по-новому укладывается в гтеотрафической сетке. География, история, физика, coциолотия... — трудно перечислить все научные источники, которые питают книгу Ильина. Но самая большая удача Ильина не в том, что он сумел живо и увлекательно изложить вое те сведения, которые делают его книту маленькой детокой энциклотелией; & в том, что он раскрыл в них тРорческие перспективы социалиетической действительности и показал во весь рост нового человека в ето отношениях с приролой. ГЕРМАН ХОХЛОВ МИ-ПРИ первого рода. В этой критике на первом месте — вопросы жанра и язныKa, общие эстетические оценки, основанные на так называемых «суждениях вкуса», всегда чрезвычайно харнктерныев для самото Пушкина. Такова его залцита «легкой поэзии» (в связи с «Графом Нулиным>), так называемого «романтизма» и некоторых сторон поэзии Байрона. Котла нужно было, Пушкин смело ломал традиционные взгляды. В своих ст&- тьях о драме он дает непревзойденный образец ясной и отчетливой критики, ставящей ребром самые ответ ственные вопросы жанра. Вместе ¢ тем Пушкин редко гово-. рит 0б общей теме художественного произведения или его задачах. Так, в «Горе от ума» его заинтересовали действующие лица, но, сделав ряд -замечаний о них, он в то же время ни словом не обмолвился об общем смысле комедии и ее значении. Таким же характером отличаются замечания о Гоголе, в котором Пушкин ценил главным образом занимательность, Иными словами, критика Пушкина все же держится в области эстетической культуры. Что н мот, при желании, перейти к широким обобщениям, об этом свидетельствуют ето характери: стики писателей прошлого и наброс-. ки по истории литературы. Такова оценка русских писателей ХУШ в. АРСЕН ero беззаветную любовь к социалистической родине и ненависть к’ 65 врагам. Турсун входит сначала в`раесказ незаметно, как-то «бочком», Блатодаря умело и тонко иопользованному эпизоду характер героя раскрывается с неожиданной стороны; в этом поэтическая прелесть и рассказа и образа Турсуна, который становится его органическим. центром. Вообще в оригинальном построения сюжета; чуждом штампа и шаблона, большое существенное достоинство молодого писателя: ` Тот же прием неожиданного поворота темы использован и в рассказе «На краю». От болезней, зноя и жажды умирают один 3a друтим два участника экспедиции. Киргиа Юнус предлагает своему оставшемуся 8B живых товарищу отправиться в ближайшее место за водой и помощью. Последний (из группы изыюкателей) подозревает Юнуса в желании Geжать. Диалоги и описания построены автором так, что и читатель тоже верит в правильность подозрений Арсения. Ряд тонко выписанных деталей ведет читателя именно по этому пути, м Юнус выступает перед нами человеком как будто действительно сюсобным на подлость и предательство. Но вот Юнус вернулоя с водой и Людьми, и новая встреча с Арсением рисует ето совсем другим, и таким образом, что даже из деталей, прежде отрицательно характеризовавтих Юнуса (например, его всегда отущенные книзу глаза), выступают положительные качества герон, Подозрительность же Арсения об’ясняется: его болезнью, тем, что он брёдил, и в бреду каждое слово и каждое движе ние Юнус» воспринималось им в с&- мом мрачном и безнадежном свете. Это болезненное состояние героя играет большую роль в развитии сюжета. Автор «обыграл» эту деталь очень тонко. и осторожно, „без . излишкего нажима и назойливото: указания. на \ Новую хорошую детскую книгу можно записать в актив советской литературы. Это книта`М. Ильина «Горы и люди» — о подзаголовком «Раюсказы о перестройке природы». М, Ильин, один из самых любимых `детьми писателей, счастливо сочетал в ©в0ем творчестве тонкое понимание детоких читательских запросов с личной заинтересованностью в каждой из свонх тем. Ведь в конце концов не так трудно живо и занимательно пересказать для жадной на книги детворы какой-нибудь выитрьшный сюжет или с литературной непринужденностью побеседовать © нею о вещах и явлениях, неотравимых сво_ей новизной. Да и разве мало у нас детоких вниг.м— и, право, совсем неплохих, в которых искусно найденная занимательная форма и правильно соблюденная рецептура педагогичнюсти прикрывают внутреннее безразличие автора к тому, о чем он раюсказывает. № в самом худшем из подобных олучаев, котда детский писатель работает с ремесленным отношением К своему делу, он может добиться инотда, при хорошей технике, довольно убелительных результатов. Когда же он вкладывает в работу над книгой увлечение формально-художественной стороной творческого проmecca, то результаты получаются вполне доброкачественные. Накинуть еще к этому кое-какое чутье к детским интересам, знакомство © основами детской психологии и педаготики, и, казалось бы, безукоризненный образ детокою писателя готов. Ho sor появляется новая книта подпинного детского писателя, и перечиюленные выше полезные каче ства исчезают перед ее творческой ортаничностью. Какая-то «мелочь», нечто неуловимое-в отношении к материалу, глубоко запрятамная в детских интонациях, искренность взрослото человека поднимают ее над лругими, не менее мастерски написанными книгадии. 2 Не прав ели всё-таки был Белиновнй, котда говорил, что детским писателем нужно родиться? Оставаясь верным самому cede, _ Ильин и на этот раз выбрал тему › воснитательното значения и высокой познавательной ценности. ‚ живо, серьезно и последовательно рассказать детям о подчинении человеком природы — такова ответственная творческая залача, которую он перед собой оставит, Засушенный плохими популяризаторскими книжками, обеокровленный. окучнейпгими учебниками по физической географии, неподвижный и. неизмеяный для равнодущного сознания мир «мертвой» приролы оживает в кните Высказывания Пушкина о лятературе пгироко разбросаны в полном собгании его сочинений. Помимо статеи и отзывов, изписанных на определенные темы, письма Пушкина НЕХВАТКА „ЖИВОЙ ВОДЫ“ Для характеристики произведений, подобных тем, которые вопли в новый сборник рассказов Г. Назарлы, еще у Белинокого отыскалоюсь тонкое слово. Великий критик в соответствующих случаях ограничивался едержанным указанием на то, что данное литературное явление едва ли может что-либо «прибавить к тоталитету» автора. «Тоталитет» Г, Назарлы, азербайджанокого пролетарского писателя, определенен. Назарлы’ разработал на родной основе образ большевика времен гражданской войны, обладающето громадным клаюсовым чувством и несокрушимой волей. В создании целой таллерей портретов, каждый из которых повторяет в себе излюбленную автором схему героя-партизала, и заключается «тоталитет» писателя. Мы не’ товорим о. драматургических его работах, — их эначение неизмеримо больше, а. тажже и о’раннях его. беллетристических произвелениях. В ‘некоторой схематичностя образсв— творческая незрелость Назарлы. Писатель ка бы заворожен прямолинейной простотой его героев, и не волен оживить их чувств усложнением их мыслей. Новый сборник ето рассказов, к сожалению, мало меняет дело. т у Нехватка «живой воды» сказывается прежде всего в раскрытии человеческих образов. Bor, например, тракторист Гюль Гала из рассказа «Рафаэль». Он — «неглупый, жизнералостный парень... Он пользовался влиянием и в сельсовете». Но разве eM те слова, из которых глядит WH вой человек наллего времени? В’ рассказе «Предатель» механик Мохаррам не знал; что уже давно бесоознаres € 3 mA начиная от Кантемира и кончая Державиным, оценка настолько верная, что значительная ее часть незаметно перешла в учебники, С таким же глубоким знанием исторических причин охарактеризованы отдельные этапы развития французской литературы. Все это свидетельствует о том, что Пушкин в критике — не весь Пушкин. Он писал о литературе в тех случаях, когда хотел уяснить собственное отношение к отдельным вонросам, интересовавшим ero, Поэтому критические замечания в письмах по стилю и по тону мало чем отличаются от статей, а некоторые статьи первоначально были набросажы в виле писем к друзьям. Такая. особенность критики Пушкина свидетельствует, что для изучения его творчества иевозможно обойтись без параллельных справок к его критике. Поэтому Ботословский поступил вполне правильно, расположив материал в хронолотическом порядке. Как поэт, Пушкин растет по годам, каждому тоду отвечает ряд тех или иных литературных интересов. Скажем, увлечение «романтизмом» связано 6 точными хронологическими датами. Для понимания этого периода необходимо изучить все высказывания Пушкииа последовательно, в живом развитии по годам. То же можно сказать и ‚060 всем остальном. Критика Пушкина, подозрительности в отношении Юиу: Ca, и сцена получилась психологически острой и оправданной. Читатель вместе с Арсением приходит к правильному пониманию поступка Юнуса в конце рассказа, и это лучше всего характеризует достоинства сюжета и литературное мастерство писателя, Само собой разумеется, что отсутствие достаточного художественного такта погубило бы рассказ. Прямолинейно-блатородный Юнус сразу подсказал бы развязку, с самого начала, Это было бы вполне блатонамеренно, формально верно, но.. смертельно екучно. : . Остальные два рассказа («Юность» и «Рассказ о любви») не плохи, но слабее первых. «Юность»; прежде всего, не закончена. Это ‘эпизод. из дореволюционного быта, грустный рассказ старухи о том, как страпиные кнули ее на путь проституции. Напи* санный неплохо, рассказ этот все же лишен цельной темы, четкой мысли и поэтому не производит сильного впечатления. Рассказ «Юность», более острый по теме (чувство ревности в комсомольне и моменты собственнического отношения к женщине), явно недоработан и. недодуман ‘автором, Индивидуалистически настроенному Андрею кажется, что любимая девушка увлеклась другим. Он опускает ся, пьянствует; попадает в среду злоб. ствующих обывателей и чужаков, но история падения Андрея показана утько слабо ин мёнее убедительно в сравнении © тёмн сценками, в которых появляются Леночка и Яша Гейден — «соперник» Андрея. Бледен и дидактичен образ отца Андрей, стаporo рабочего, Рассказа не получи» лось, может быть:и потому, что Арсе. ний Рутько слабее энает психологию комсомольской молодежи, ев быти отношения, Отсюда осхематичность и неубедительность рядз сцен. = В каждом рассказе А. Рутьыко исрользован прием cra. Bo cue вилат герои. книжки Сро9 чтрютлое или переносяттоя в будущее. Большой беды этот приём не представляет. но его тельно он чувствовал оуществование в обществе классовых противоречий. Hampaceo этой «форменной» фразой автор заменяет вое то, что мог бы сам Мохаррам своими горячими и, вонечно, гораздо более яркими ©ловами рассказать © 0ебе и о пред принятых им когда-то. поисках правды, Надо уметь разглядеть поихологи» ческие состояния своих героев тах, зтобы их ощутил читатель, Порой это не удается нашему автору. В рассказе «Рафаэль? молодой тракторист’ неожиданно узнает от своего отца; что его любимая сестра Сара взята стариком из школы и выдана aay за TO 1a. Yanas o6 этом посреди жи разговора, пораженвый этой возмутительной новостью, он готов ударить отца и.. Может быть, он закричал, схватилея в& го» лову? Нет. «Рафаэль расстроилояж» замечает автор, странно, ‚диосонируя с тоном всей сцены. В рассказе «Сары-Кейнак» героиня этого. же имени сообщила автору важнейшие подробности своей жизни. Автор выслушал и невольно взволновался. Он грустно шатал рядом с женщиной, которая «шла... как Живая книга». Живые книги ходят по рассказам сборника, впрочем, не только по вине автора. Это грустное обстоятельство‘ надо в значительной степени отнести за счет совершенно неулач`вото перевода. Когда Ашур идет «нвся на спине ношу», когла Рафаэль «воспрял духом», «пополановения #0» являются наружу», & «пылалашие отнём глаза Тургула встретились 6 торевшими кровью глазами Раши» Was, оледует вину возложить также и на переводчика. Когда беспризорники разговаривают, как маркизы («Эй, несносное существо», — говорит один другому), когла слово «яма» деликално переводится словами «углубление в почве» и т. д., хочется решительно возразить против таких беспомотщных переводов. Итав, Г. Назарлы вышустил сборник рассказов, свилетельствующий 0 TOM, что творческий его «тоталитет» пока ототаивается. Нало думать, что следующий сборник покажет крепкий рост Назарлы-белдетриста, подобнци росту Назарлы“драматурга. - С РЕГЕЛЬСЕН Г.. Назарлы, Рассказы, Перевод с тюркского, Закгиз, 1934. Тифлис. 104 стр. Ы, 4 руб. разграфленная и разнесенная по рубрикам, являла бы пример полного непонимания его творческого пути. Во всех остальных отношениях paбота, - Богословского выполнена © знанием дела: Во ветупительной статье автор дал общий обзор критики Пушкина, подчеркивая, на основании внимательного анализа, два основных вывода: «Тем-то ценны критические и теоретические ‚искания ` Пушкина, что известное преобладание эстетического критерия вовсе не замыкало критики Пушкина в рамки узкого эстетства или формализма», и хотя «Пушкин не создал стройной критической системы, не был послелователем какой-либо теории или школы, но, обладая необыкновенной проницательностью и опираясь на свой 60- татый творческий опыт, он явился первым и лучшим истолкователем многих явлений русской и западноевропейской литературы». Эти общие выводы прелставляются нам совершенно правильными, и они дока» sain Богословским на оснований хорошо сопоставленного материала. Книти сопровождаются фактическим комментарием, предметно-тема» тическим указателем имен и указателем произведений, книг и журналов. Это требовало большого. кро“ потливого труда от ат ’ ЛОС b> Ik застое применение вносит элемент однообразия. Язык рассказов А. Рутько.отличается тонкостью и точностью сравнений и описаний, помогающих автору передавать настроения своих героев. учительная духота, страшнее однообразие степи, одиночество людей, заброшенных в пустыне, дано простым и удачным сравнением. «Так проходили дни, похожие один на другой, как шаги», В другом рассказе: «Рыжее солнце лежало рядом @ ними, на камиях, 6елых и ноздреватых, как сыр». Вот, например, сны, типгина комнаты, любовная тоска Андрея в «Рассказе о любви» — ‹..звуки входят в комнату через распахнутое окно и, усталые, затихают в самом дальнем, темном утлу>. «До самого вечера, Пока не поблекнет за городом остывающее небо, бродят по острову песни, веселые й дерекие; они иногда пробуют перебраться через Волгу, но ине мотут: У них нехватает сил, где-то нз середине реки, обеесилев, они устало ‘ложатся на воду и умирают: вода ‚ качает разрозненные слова и уносит Зих с 6060й, туда, гле растянута над водой толубая паутина моста». В рассказе «На краю» Лабут бредит с утра. Предемертный шопот... «слова медленно, словно нехотя, срываются с туб. Мне кажется, что они долг висят в воздухе в. только потом, неслышно, как подброшенный пух, медленно опускаются». - `’ИНримеры эти взяты из разных рассказов, и они показывают серьезную. работу автора над художественным словом и, кстати сказать, работу, успешно проделанную вместе с редактором книги! Юрием Лукиным. Арсений Рутько удачно начиньет свою ‘литературную деятельность, Книжка «Под солнцем» безусловно заслуживает внимания читателей и критики, которой обязательно надо ВАПОМЕИТЬ ИМЯ ЭТОГО. ТАЛаНТЛивогО М. СЕРЕБРЯНСКИВ «свой человек». Это основная «неправда> романа. В жизни против таких «теорий» партия вела и ведет беспощадную борьбу, а в романе партийцы, ознакомившись с дневником Вершинина, качают головами и лишь отраничиваются частным разговором с лесоводом. Можно подумать, что это оппортунисты. Но нет! Они показавы ках образцовые партийцы, & один из них даже как самоотверженный герой. Сам же Вершинин дан таким заталочно-демоническим существом, ето дыхание до того «тлетворно», & Вагляд до того «мертвящ», что ни о каком реализме не может быть и речи. С «анчара» много опрашивать не приходится. И таким-то образом за «таблицей» не оказывается «человека». Части романа связаны очень сла60, и самый сюжет может быть назвай самотечным, Герои излишне мно. to разговаривают. Их поступки не мотивированы. И совершенно прав 1. Жданов, который в бытность свою секретарем горьковокого крайкома партии, при печатании романа Патреева в местном журнале констатировал в этом проиаведении «схематизм, отсутствие жизненной, основной идеи й надуманность самого замысла». Лучше всего автор знает крестьянскую среду, в частности сезонников в особенно их язык. В этой части в . романе есть удачи. Но, к сожалению, они не могут компенсировать е@сновной неудачи, и автору еще предстоит немало поработать над тем, чтобы научиться вместо «паспорта» давать +человека»_ 7 А. Патреев — «Таблица Крафта», Горьковское краевое изд-во. 1934. Стр. 243. : НЕОКОНЧЕННЫЙ ПУТЬ. Книга открывается маленькимя, ‘почти альтенберговскими по размеру, рассказами о царской войне. В новелле, претенциозно названной «Гибель ненависти», расскавываетея о братании на фронте. Но большая и великолепная тема снижена и Ha Heaprad Цезесыт ; НЕОКОНЧЕННЫИ мельчена, В новелле, даже самой краткой, надо показать типическое (пусть это будет обрисованной еднойдвумя черточками характера) в терое, “Тибели ненависти» это отсутетByet, к В таком трудном жанре, как коротВий рассказ, совсем не обязательно затромождение деталей. Это только затемияет смысл излагаемого. В рас©казе «Развенчание геройства» тема как бы придумана для того, чтобы цитата из «Похвального слова тлупости» Эразма Ротердамского, напразленная против войны, «заитрала». ода автор пишет «изысканно», <цианино рявкало и пищало, а клаВИШИ 610 походили на оскаленные зубы обозленной собани». — Дальше встречаются такие витиеватые бравReina: «Через выбитые окна ветер перелистывал (книги) вечно живумудрость людей». Автор 600бMaer: «После удушливых гадов, кро` Вавых обеден мое сердце задубело» ,CbIH PO Как и в тысяче других случаев, 91а тоненькая книжка малюизвестноС У нас краевого писателя названа очи наугал, по заглавию олного из ¥ HOINHX e¢ pacoKases. Но, проoe все двенадцать раюсказов, на> ИщЬ в названии сборника известя Ый обобщающий омыбл. Идет ли как в олноименном рассказе, о ЯХ, рааделяемых коллективом товая ей по работе, или о перевосятитаии бывшего беспризорника («О прекрасном Иосифе»), или о сравнении о вврейского пропвлото с пре(Оо полнотой нашего настоящего зом 2), —вВсюду тема рождения ночо Человека и раскрытия новых Й`овеческих чувств является для опорной и определяющей ее соomg ный оптимизм. Именно этот я Ямизм, выраженный в конкретных . ‘Зконичных образах, и фоставляет Re Новое достоинетво,* придавая Замьюловатым порой сюжетам боль* У свежесть и искренность. BCe же одной только творческой О и сознания раскрепощаАб OMB нашей эпохи не всегла mon для того, чтобы тот BUM ват Таюсваз получилоя художестте Убедительным. Нетрудно выде8 юните Штительмана ‘нескольАО, в которых сверх. этого Cay el HB его непосредотвенный рафичесвий опыт и отличное ® материала. Они’ конечно, мох рассказы оборника. И их #0 рабсматривать как несомнентитературную удачу. Но наряду \ в сборнике есть и олабые „^^“ шиком ‘незначительными да) Расоказ кончается патетической фразой: «Я смотрел в спину Туманова, думая о его словах. Они прожигали мое тщеславие и обращали в пепел теройство». От выспренной фразы Шелест .бросдается в другую крайность. В рассказе «Неоконченный путь» терои Роворят: «окореича», ‹теперя», «нада», вместо «надо» «тилитрамма», Нужна ли такая фонетическая транскринпция речи тероев? Совсем не нужна, К точному воспроизведению речи героя художник прибегает только тогда, котда это вызвано творчеческой необходимостью. — В расоказе «Партизанья любовь» Шелест показывает величие партизаха не только в бою, в борьбе, но и в самом интимном — в любви. Ломка ``быта в те-время-была-сокрунтительной. Но рожденные в огне, выношенные в походах, возникали новые отношения. Такого партизана показывает писатель. Это история о любви партизана Губанова к девушке Груне. В сборнике «Неоконченный путь» помещены также записи чисто хронихального порядка о деятельности замученного японцами прославленноге Лазо, об авантюре белокитайцев в 1929 г., заметки о партизанах, рассказы о белом офицерстве («Отчаяние», «Конец поручика Сударикова»). В новелле «Конец поручика Сударикова» автор пишет: «Поручик Судариков, стоя на четвереньках и виляя поднятым вверх мокрым шевиотовым задом (?!3), лаял то зазывающим, то отрывистым лаем. На труди у него, словно ошейник, болтался малиновый владимирский крест, и изо ‘pra капала желтоватая, пузыристая пена». Меужели автор думает, что такая‘ безвкусная фраза и есть реализм? Кроме того, в этом рассказе натромождено столько ужасов, что они уже не производят. Материал. виденного и пережитого автором исключительно интересеи, но Георгий Шелест не сумел ето художественно выразить. `` МИХАЙЛОВ Георгий Шелест. «Неоконченный путь» Севкрайгиз. Архангельск. 1935. Тир. 10.000 Стр. 125. Ц. 1 р. 15 к. ПИЛ i. Нельзя не пожалеть также и о том, что, удачно использовав в двух-трех случаях речевые интонации, автор отказался от других отилистических возможностей и в0 всех остальных рассказах. Поэтому в сумме OHH Hea ЧЕВ MIAAT :-@¢ 3-5 Е 4 oe ies ee we АЕ НЕ особеннобогаты отдельными замечигеЧернь», и торвког заключения Bo 1831 г.: «У Hac литература не есть потребность народная». Соответственно этому и‘ критика Пушкина была замкнута в кругу 060- бых специально поэтических вопросов, редко доступных широкому кругу читателей. В одном из своих набросков он замечает: «Критика — наука открывать красоты и недостатки ‚В произведениях искусства и литерзтуры. Она основана: 1) на совершенном знании правил, коими руководствуется художник: или писатель в своих произведениях, 2) на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений». 1 Первое положение звучит несколько догматически и свидетельствует, как сильны были у Пушкина пережитки французского — классицизма (Буало), второе ‘отличается другим хагажтером и предвещает Пушкина, автора полемических и журнальных статей, защищавшего литературу от невежд или от опеки Булгариных. Выступая в этой последней роли, Пушкин близко подходил к задачам критики публицистической, в то же время отграничивая ее от критики СКАЗЫ И в пёрвом и ъ5 второь рассказе: партии иоследователей, изучающие к пустыню (или в «Под солнцем», подготовляющие ироведение рельсового пути), проходят через ряд тяжелых физических испытаний, через борьбу © басмачами, и одерживает победу над вратами родины и над овоими собственными колебаниями и слабостью. Чистота и выразительность языка, художественный такт и сдержанность автора, умение немногими словами ть многое действуют особенно хоропю в сцене, когда ограбленные басмачами исследователи дотоняют их и пытаются отнять у. них материалы изысканий — результаты трехмесячных скитанийл по стети. В этой. превосходно написанной сцене главную роль играет киргиз Турсун, рядовой участник экспедиции. Турсун просит Юлая вернуть бумаги, <— Отдай, Юлай... Здесь будет дорога... будут сады, И san дети каждый день будут есть хлеб... Слылпишть, Юлай? Он опустился на колени и запекшимися губами поцеловал облезлый пыльный сапог», , Юлай ударом сапога в лицо отбрасывает, Турсуна. «На него набросились сзади, стащили в сторону и 3aстрелили», Автор сообщает 0б этом кратко, скупо, в’двух строчках, не растекаясь в подробностях, и эта выразительная краткость убедительно передает глуGoku драматизм .и предельную капряженность данного эпизода; образ Турсуна становится поэтому особенно ярким и запоминающимся, потому что читатель видит Турсуна ползающим в пыли и целующим салог басмача. Через унизительный как будто поступок Турсуна, которому казалось, что именно. так, можно спасти экстедицию, автор застаэляет читателя увидеть пусть своеобраяно проязлетениями. Н. Богословскому принадле-_ жит удачная мысль обединить BCC отдельные замечания, отзывы и статьи Пушкина о литературе и этим самым дать последовательную картину его вкусов, пристрастий и оценок!. Пушкин ве был и не мог быть критиком в широком смысле этого слова, Глубокий и принципиальный профессионализм отличает ето с самого назавонах драмы или о характерах в ноэме. Нужно было быть посвященным во весь чрезвычайно онециальный круг эстетических вопросов, ин‚тересовавших Пушкина и его друзей, чтобы расшифровать отдельные афористические заключения, наполнить их необходимым содержанием. . Сознание этого (некоторой отдаленности от широкого круга читателей) появляется у Пушкина очень рано. Уже в 1820 т. он пишет кн, Вяземскому: «Что ни говори; век наш. — не век поэтов, — жалеть все-таки нё+ Пушкин — критик «Academia». 1934. Стр; 673. Ц. 20 р, PAC & новым писательским именам, по» явившимеся в литературе за последнее время, надо прибавить еще одно — имя Ароения: Рутько, автора книги «Под ‘солнцем» Четыре рассказа, составляющих этот небольшой осборник в девяносто пять страниц, покастоящему радуют талантливостью молодого писателя, так удачно начинающего свою творческую деятельность. Не всё рассказы Арсения Рутько одинаково хороши и оригинальны, но книжка подкупает безусловной одаренностью автора, его литературной культурностью, способностью интересно. и. увлекательно рассказывать, умением строить рабоказ сюжетно и на’ остром психолотическом конфликте и сжато, немногими словами дать четкий, почти трафический рисунок или картину душевных переживаний своих героев. Арсения Рутько меньше интересуют пространные описания физического облика действующих лиц, бытовые детали, подробности места и действия. Сильная сторона. его раоеказов в том, что им несвойственна — в отличие от произведений мнових начинающих авторов — натуралистическая ‹придавленность», чрез: мерная близость к материалу, когда детали заслоняют основное, & мысль художника иочезает в предмете. Облик своих героев А. Рутько рисует двумя-тремя энергичиыми штри-’ хами, передавая в первую очередь моменты психологические, динамику душевных состояний, борьбу и смену настроений. По этим признакам прежде всего надо судить, насколько точно удалось автору выразить свою мысль в образах героев и представить читателю особенности их поведения и характеров. ее Ha четырех рассказов сборника наиболее удачны два — «Под солнцем» и «На краю». Видно, что материал, факты, типы людей, изображенные В сколько, одноообразны по тону, & коетле этот поднупающий тон собеседника явно‘ прикрывает недодуманность. темы, Но как бы то ни бымю, недостатки книги Штительмана не мешают увидеть в чей’ самостоятельные .творческие чарты, из которых в Дальней. шем может. бложиться свежая шиовтельская индивидуальность. м x cone двух рассказах, автору ближе, Lobe ETO Gomme exy энакомы, лучше изучены, М. ШНительман. «Сын родился», в Арсен! Арсений Рутьно — `«Под сопн„ Азово-Черноморское и издацем». Госпитиедат; 1335 г.` Стр: 95. ‘хельстеа. 1935 2 хх Вам