дитературпая газет:
		в е М. b
красных

 
	В романе их только шесть. А еды
мое красное воскресенье? Это — гра.
дущее. —  

«Я хотел бы дождаться вот
седьмого воскресенья, дня отдыха»,
товорит Лукас Самар, один из глав.

‚ ных героев романа.

— Победы революции?

—‹ Да.

Лукас Самар, интеллитент-револю­ционер, э№ег есо автора, человек 5
«болящим разумом», которому. «apa.
вится анализировать свои душевные

г состояния» и «думать о причинах, 33.
ставляющих его принять идею соб.
ственной гибели», революционер «из
нравственной необходимости» и т. д,
‘и т. п. (Старый знакомец и в миро.

` вой литературе и в советской) в кон.
пе концов в самом процессе револю­ционной борьбы «ликвидирует в соб.
ственном сознании остатки сентимен.

`тальности и анархического’ идезлиа.
Mar.

Самар рвет последние нити, связы.
зваюзцие его. с буржуазным миром, в
муках и терзаниях порывает с Ana.
ре, ZovepLwW opuwepa, KoTOpad He Mo.

‚жет и не хочет пойти с ним до кон
ца, тибнущей от этого внутреннего
душевного разлада. =

Образы Самара, Ампаро, Стар и Ap.
высеченные автором © большой худо
жественной силой, остаются в памя­ти. Нельзя без волнения читать сце.
ны. пребывания Самара в морге у
трупа. Ампаро, смерти от пуль озве­релых твардейцев. Херминаля, Про­трессо и Эслартако — символические
‘имена, спокойное, с пением «Интер­национала», шествие на казнь Ли­берто; Кроуселя, Элиоса....

В романе — жаркое дыхание ре­волюпионного Мадрида, всей Испа­нии. Веколыхнутые массы рабочих,
забастовка, уличные сражения, раз.
тул белого террора, героизм борцов..
С едкой иронией описываются кор­тесы (парламент), депутаты-чсевон».
ники».. Роман полон действующих
лиц, событий, фактов, все это ме

°стами чрезмерно нагромождено, и нев
все понятно в этой специфике испа­ских событий.

Рамон Х. Сендер безжалостно сры»
вает маску с анархо-синдикализма

“«своей контрреволюционной сущно­етью, бессистемностью, беспланово­стью, неприспособленностью к дей:
‘ствительности, мелкобуржуазным раз­тильдяйством и т. п, сводящего на
нет все успехи движения и предаю
щего нобелу.в руки классового вра
та» (из предисловия). :
` Анархист Хизберт не желает рево­люции, «если победа революции за­висит от плана, основанного на поли­тике, власти и декретах».

«Нельзя свертнуть власть буржуа

зии, -— заявляет лрутой старый анар­хист, — потому что сказать такую
вешь -— значит сказать, что надо!
	провозгласить другую власть, а я,
согласно своим благородным анархи­бстским принципам, отвертаю всякую
власть».   >

’ Эта, в сущности, вопиющая, пре
ступная бесиринцииность «блатород­ных» анархистских принципов 696
	поцадно разоблачается Самаром-Сен-.
	дером, в ушах которого звучит одне
‘слово — «предательетво».

‚ Анархистоко-синдикалистской «те:
роике» бесплодных чувств противо­поставляется подлинная  героика
Macc, рвущихся в бой. Замечатлельна
сцена, котла выводят из строя тране­фоматор, погружая во тьму бастую­щий Мадрид. «Полумиллиметровая
	тренинка в перчатке — контакт, и.
	человек обугливается». Подлинно ве­лико6 и самоотверженное, сводимое
на-нет нелепой теорией и практикой
анархо-синдикализма.

«Если лать этим многочисленных
	и могучим силам боевую линию, ко
кретную и твердую, — разрозненная
	мятежность оформится. Боевую ли“
нию! Путь! Путеводный маяк!» —
восклицает Самар.

Этого именно и добиваются, Е это
му стремятся и над этим работают
коммунисты Испании, но, к сожале»
нию, роль коммунистов покаван8
слабо — существенный недостаток
этого значительного произведения.
	Роману местами нехватает достаточ  
	ной четкости, он слишком перару:“
	жен рефлексологией Самара, в нем.
много путаницы, но он, несмотря н8_
	эти недостатки, дает довольно ярко
представление 06 Испанин наших
	дней, и его подчеркнутая тенденции”

 
		озность служит делу революции.
_ Надо знать сложную специфику
испанского революционного движе­ния, чтобы ло конца понять ромак
Сендера, и надо внимательно, стра
ницу за страницей, читать ето, чтобы
понять внутреннюю механику этого
движения, психологию масс Hw OT
дельных героев” — их же много, —
составляющих его содержание.
 Небольшая вотупительная статья
	(i. Джерманетто и Ф. Кельиян) удат
	но раз ясняет некоторые неясности 8  
романе и сжато рисует путь автора—
одного из наиболев талантливых.
	представителей молодого поколения.
		испанских писателей.
‘ MAPTHH
		Аронина
	H oO B BI E*
«БЕССМЕРТНЫЕ»  
	` Состоялись ‘выборы новых т
«бессмертных» — членов  француз­ской Академии. ;

Выборы происходили на’ замеще­ние трех освободившихся мест «бес­смертных» — умерших в истекшем
году Луи Барту, Раймонда Пуанкаре
и Евященника Бремона,

Кресло Бремона досталось Андрэ
Bennecopy, клерикалу, сотруднику
«Журнапь де Деба»,

Кресло Луи Барту попучил рема­нист, специалист по колониальным и
батальным романам Клод’ Фаррер, ли­цо, ныне весьма близкое к лидеру
французских фашистов, полковнику
де ля Рокку.

Клод Фаррер является. постоянным
сотрудником фашистских журнапов
«Гренгаур» и «Ревю ‘де Франс», пат­роенируемых 6. префектом Киаппом,

На“ кресло Пуанкаре избран Жак
Бэнвиль, один из основателей роя­пистской «Аксион Франсез» и автор в
соответствующих тонах выдержанно”
«Истории Франции».

Баллотировавшийся против Фарре
ра` известный катопичесний поэт
Поль Кподель собрал только 10 голо­сов против 15, полученных Фаррером.
‚ Всего в голосовании принимала
участие 27 «бессмертных».
	ИЗДАТЕЛЬСТВО
«КАРЕФУР»
	.

Это революционное парижокое из­дательство, прославившееся выпус­ком «Коричневой» и «Белой» книг,
об’явило сейчас о ряде новых изда­ний, выходящих в текущем году.

Часть литературной продукции из­дательства будет принадлежать не­мецким революционным писателям,

Выпускаются: новый роман Анны
	Berepe - — «Путь через февраль» {cw
	жет романа разворачивается на фоне
февральских дней в Вене). Гитлеров­ским застенкам. посвящен роман Кар­ла Билинтера «Арестант 880», & авто­биографический роман Бодо Узе гово­рит об исканиях немецкой буржуаз­ной молодежи.)

К 50-летнему юбилею Этона-Эрвина
Киша выпускается сборник, состав­ленный из его сожженных и неопуб­ликованных работ, под названием
«Приключения на четырех матери­ках». ,
Из. немецких авторов выйдет в
«Карефур» на немецком языке новый
роман Мальро, который сейчас Ha
французском языке начал печататься
в «Нувель ревю фрамсез».

Из политических книг весной это­то тода издательство выпустит два
сборника, составленных по тому же
принципу, как и предыдущие книги
этой серии.

Олин из этих сборников будет на­зываться «Желтое пятно» и будет
посвящен «двухлетнему юбилею» тит­леровской расовой политики.

Второй сборник будет посвящен
возлушному флоту и воздушным во­оружениям Германии:
		Покойный Барту был страстным
библиофилом и коллекционером. `В
ето библиотеке находились . многие
уникумь, за которыми‘ годами: гоня­лись библиотеки и коллекцщиюнеры
всего мира. Поэтому орталиизоваляньгй
сейчас в таллерее Шарлантье в Па­риже” зукцион библиотеки Барту
‘привлек. всеобщее внимание,
	Ортанизаторы aYRIPHOHS, желая под­черкнуть ценность продаваемых книг,
разложеили лучитие эквемтутяры на
блюда, которые разносили по залу
	лаквеи в ливреях и белых перчат­ках. Впрочем, алщетит покупателей
подопреваль и не нужно. было: 40
номеров из ботатейшиего отдела, по­святтеннюго Виктору Гюто, были про­даны за. 300.000 франков. Komment
‘основанного Гюто журнала «Le Con­servateur Litteraires пошел за 18.500
франков. За экземпляр бодлеровских
«Цветов ала» с посвящением автора
былю. утлачено 57.000 франков.” Прия­мерно по таким же ценам попити кни­ти с поовящениями и автографами
Флобера. Гонкуров и др. ’
		Таж называется только что вышед­шая в Швейцарии (Шититель Ферлат,
Цюрих) книга Генриха Бухера. Чор­тов. остров: приобрел грустную изве­стность во время дела Дрейфуса. В
те времена этдт остров был местом
ссылки политических, и капитан
Дрейфус также провел ссылку на
этом острове. Затем некоторое. время
это место ссылки было расформиро­вано, © тем чтобы во время войны
возникнуть вновь. Генрих Бухер ри­сует тратическую судьбу людей, заб­рошенных на этот остров. _
		В ‚Праге состоялась премьера пье­сы ‘известного революциюниеого пра­матурга Фридриха Вольфа «Джон Д.
завоевывает мир»:

«Лжон Д.з ‘— это популярное co­кралцение имени Джон Д. Рокфел­лера.

Вольф в своей пьесе рнюует  жут­кую фигуру мультимиллиардера, при­ходящего в богалетву через престуи­ления. +
		28 марта вернулея из Австралии в
Европу 9. 9. Киш, только что осво­божденный из тюрьмы, куда он был
брошен австралийскими властями,
Желавшими помешать ему принять
участие. в антифэниетской борьбе
австралийских рабочих, Мужествен­ное поведение Каша произвело в Ав­стрални громадное впечатление. В
Мельбурне многотысячные демонстра­ции © факелами в руках, © пением
«Интернационала» проводили Киша
на вокзал. Так же провожали ero
при посадке на пароход в Аделаи­де.

 29 апреля Киш празднует своё 50-
летие. Международные антифашист­ские организации тотовят торжест­военное чествование одного из отваж­нейших борцов  антифазиистского
	—— oe

   
	 
	 
			лицо дн я
		М. мивов
	A вот и школа. Кто учит? Учи­тель «кричит во-всю, бьет ‘палкой
по рукам, хотя всем известНа, что
это запрещено. Но с тех пор, как
Войцехова вышила сорочку его. же­неё, он Франка не тронет. Попивает
	исподтишка где-нибудь в углу, от
	него часто водкой несет... А совсем
уже зараза — это ксендз».

Так проходит ‘короткое детство
	пролетарского ребенка. Таков дом,
	в котором его воспитывают. такова
	школа, в которой его учат, Немно­гие кончают школу, большинству
слишком рано приходится начинать
регулярную трудовую жизнь. И но­вые главы повести рисуют эту жизнь
у мастера, на маленьком кирпичном
заводе или на фабрике.
	«Мастер высокий и красный
Отромное брюхо он носит впереди
себя, точно сундук. Покрытый боро­давками синий нос. С редких волос
сыплется на воротник перхоть. Лапа
отромная, как лопата, тяжелая, как
обух... Жена мастера. Толетая, как
печь. Крикливая. Шатается до полу­дня по комнатам, впихивая в неза­стегнутую блузку отромные, обвис­лые, как коровье вымя, груди... На
непричесанной голове черные, вскло­коченные Космы...» -

Е такой или иной ‘чете` попадает
на обучение Флорек, Монек или
Сташек. В ужасных условиях вла­чит он TAM свое существование:
трязь, голод, холод. Но отралинее
всето то, как его обучают.

«Жена мастера высовывает из-под
перины голую ногу. Серое, холодное
утро. «Эй, вставай, уже поздно, за­топи печь». Жена мастера посылает
	его за хлебом, мастер ворчит, что на­до отнести костюм портному, жена
возражает: «Не бойся, молодые ноги,
успеет всюду». А затем: «Выстирай
пеленки. Успокой ребенка... Подмети
комнату... Вычисти ботинки... Очисти
картофель... Сотри пыль... Вымой
non...» И тах далее, погоняя, рутая,
подталкивая, «Наука» начинается не
сразу. «Помаленьку, потихоньку. Че­рез два года он не умеет еще сшить
ботинок, скроить пиджак или пере­плести книжву. Понятно — тогда он
не сотласился бы бегать на посылках,
стирать, варить, толова бы у Hero
_ перевернулась... Стало быть, поти­хонББУ...>  

«Ну, а в конце концов он не кон­чает срока обучения. Он уже слиш­ком взрослый, чтобы няньчить детей,
убирать комнату и стирать белье. Он
уже делает недовольную гримасу,
когда его десять раз посылают в го­род. В его глазах уже загорается
злой блеск, когда мастер замахивает­ся на него кулаком. Мастер меняет
ученика. Прядет новый, маленький
и слабый, послужит снова несколько
лет». .

Другой Флорек работает на кир­пичном заводе. ‘

«Барак. Когда-то здесь стояли ло­шади, Тенерь это убежище для чело­века. Во всю длину деревянные на­ры. Этажами. Тонкий слой старой со­ломы. Спят виовалку. Десять, ° две­надцать, шестнадцать, теено прижав­шись друг к другу. ‘

Сбитая штукатурка. Железная не:
чурка в углу. И все. На нарах спят,
едят и отдыхают. Нары занимают
все пространство—только и остается
места, чтобы стоять. Окон нет. Впро­чем, к чему? ‘

На ручной работе стоят у песка с
четырех утра до темноты. У печи ра*
ботают шестнадцать часов. Конаю­щие, землю —= опять-таки с рассвета
до тех пор, пока мрак не. замажет
рыжую домну. А потом уже все рав­но — спать ли на толой доске или

а кровати. Не почувствуешь. Сон
бваливается сразу, как тлыба глины,
Заносит, точно тустым илом. И. ни­чего.’ что тесно. Не приходится даже
переворачиваться на другой бок, по­тому что пора уже. вставать».

А на работе какой-нибудь Войцек
поучает: «Говорю тебе, Флорек, co­ветую тебе: не размышляй, не заду­мывайся, От того, что человек ду­мает, никогда еще. ничего хорошего
He выхолило. Это господекое дело—
думать. Ты думай об одном: сколько
песку всыпать в форму, как лучше
обернуть, — и баста! Видишь, как
малнина. быстро работает? А почему?
Потому, что’ машина не думает.
еще: если бы ты начал размышлять,
тебе, упаси боже, может быть бунто­вать захотелось бы, может быть ты
бы еще захотел ежедневно хлеб
		крать или картофель салом смазы­вать или какое-либо другое распут­ство пришло бы тебе на ум. А так
спокойно делаешь себе кирпичи, и
	хорошо тебе, как У христа sa nasy­xott>. Й в этой ировий старика Вой­цека — горыкая правда такой жиз­Кажется, ни в одной капиталиети­ческой стране, если не считать гитле­ровской Германии, не приняты такие
драконовские меры, как в Польше,
чтобы отгородить литературу от под­линной жизни, чтобы не допустить
художественного отображения мрач­ной действительности. жестокая цен­ура, высылки и аресты революнион-:
	ных писателей, закрытие и конфиска-.
ция революционных журналов, — все
	это пущено в ход. Но еслй государет­венный аппарат бессилен остановить
	роет. революционного  лвижения’/ в
	стране; то столь же бессилен он

остановить рост литературы художе­ственной правды}. литературы, отка­зывающейся фальесифицировать дей­ствительность в угоду хозяевам по­лозвения_
	И. вдруг — неожиданный перерыв
в работе. Все бегут к одному месту.
И Флорек бежит туда, Человека за­`сышало: Откатызвают:
«Флорек падает на землю и отгре­бает/ землю руками. Есть. Разодран­ная рука. Плечо. «Не тащить! Отгре­сти землю! В яме лежит Мундек.
	Сине-красное лицо. В волосах тлина.
	Андрей, который когда-то работал у
фельдитера, расстегивает рубашку и
слушает ‘сердце. Потом берет з&
пульс, хотя видно, что все это`ни к
чему. Задуцгяло его еразу. Со всего
	завода есбежался народ. В тлухом
	молчании стоят на краю ямы. Смо
	трят вниз на сине-красоное лицо, на
	спутавшиеся, полные глины воло­сы. Но тосподин надемотрщик уже
	‘пришел в себя:
	— Это что такое? Работать! зевак
	здесь не нужно. живее. Вынуть кир­пичи из печи. Вонсик. берите с Мон­чиком труп и несите в бараж.
Берут — один подмышки, другой
За, ноги. Голова свисает вниз. Флорек
	хочет поддержать ее.
	— А ты здесь. почему?

— Брат, — со стиснутым торлом
отвечает Флорек.

‘=~ Boar? Hy, так 90 с чото?
	Влвоем они отнесут его,
Так течет молодая жизнь.
	ще тяжелее доля девушки. Ве­`ронка стоит в очереди в конторе най­‘миа. Толстые барыни осматривают де­Byler, как товар. Беронке повезло—
она нашла место у старика, который
живет вдвоем с сыном. Старик 30-
вет ее Сусанной — десять лет назад
у него служила Сусанна и он не
может привыкнуть к другому имени.
Веронке повезло еще: она вотрети­лась с Эдком, они полюбили друг
друга. <Теперь текут счастливые
дни, Веронка делает вое, как во сне.
Ham во-оне, натирает блестящий пол.
Радостен и улыбчал огонь кухонной
печи. Потолок расстилается голубым
небом. Быстрым, туманящим потоком
	Плывут ДНИ».
	_ Но вот старик уезжает. Сын ночью
врывается в комнату Веронки. По
счастью, с ней Эдек. «И Веронка идет
	на кухню укладывать свой сундучок.
	Складывает свои уботие монатки, ду­мая о том, что она не успела даже
сказать Эдку самое важное — что у
нее будет ребенок». 3

Эдка арестовывают за революцион­ную работу. Веронку выгоняют. со
службы, как беременную. Потом ро­ждение ребенка. Жизнь в нужде, в
углу, последние гроши прожиты. Что
делать? Она очень долго оттоняла от
себя нашептывания хозяйки: подбро­сить ребенка. Но теперь другого вы­хода нет. Ве охватывают; Тюрьма. А
потом еще хуже. Пешком пробирает­ся. в деревню к родным. Но там та
же нужда. Ве вытоняют. Опять го­род и — улица.

Полуободранная, грязная, всегда
на углу, тонимая, преследуемая.
Пьяные тости в конуре, где ей при­надлежит только половина кровати.
Голод, насмешки, презрение. И вот
встреча с Эдком. Он опять на рево­‘люционной работе. Она опять. с ним,

 Мы недавно на пленуме правления
Союза писателей слышали речь Ко­ревановой. Она рассказывала о своей
тероической жизни. Это была жизнь
не менее тяжелая и мрачная, чем
жизнь Веронки. Но революция дала
новую жизнь, новую молодость, новое
рождение. Ждет ли Веронку новая
жизнь или снова беспощадная рука
капитализма бросит революционера
Эдка в тюрьму, а Веронку — опять
в тот омут из которото она вырва­лась? и.

Тяжела жизнь. Мрачны перспек­тивы. Порою кажется, что и вовсе
нет выхода. eo: .

«Взойти на лестницу, на самый
верх. С четвертого этажа — вниз. И
пикнуть не успеешь. Под поезд. —
только быстро, сбоку, чтобы майки­нист не задержал поезд. В воду —
лучше ночью, не то какой-либо бла­тодетель заметит и вытащит, а потом
только хлопоты, прежде чем прыг­ненть во второй раз. Веревка и крюк
— противно высунется язык, но, по­many, тебе He придется 06 этом
‘беспокоиться. А если в кармане
случайно откуда-то несколько rpomek
заваляются, можно в аптеке достать
уксуеной эссенции. А есть еще ли­зол и карболка. И трамвай. Или
нож. Или старая бритва. Наточить
на поясе, и раз — мод самое горло,
сразу кровь хлестнет..» ›,

Но все большее и большее число
		лод, которые ночуют под мостами,
которые тщетно ищут работы, пони­мают, что не в этом выход, и ищут
друтото. :

Анатоль — один из тех, которые
родились вместе с сотнями друпих
Анатолей, Флореков, Вацеков, кото­рые воспитывались. в описанной выс
те школе, которые в свой юные то­ды прошли стяжелую трудовую
жизнь, но которые с первых салмосто­ятёльных шагов вступили на путь
революционной борьбы, понимая, что
выход не в веревке или лизоле, a
в борьбе за свои права,

Анатоль не один. Аналолей мно­го. Их становится все больше.

«Все меньше слез. Все больше 3а­каленных грудей. И они закаляются
все сильнее. Твердые, черные муж­ские руки. Красные от пара и соды
руки женщин. Белые, худые детские“
руки. Бесформенные, изуродованные
зубами машин обрубки.

Уже “net прежнего — так илл
этак. Уже не - засыпать глубокую
пропасть, черную яму между теми
и этими. Никакая перекладина не
удержится — упадет вниз.  Нивакой
мост не повиснет — он рухнет в
зияющую бездну. Не протянется ©
берега на берег никакая зветвБ — она
будет сожжена отнем.

Нет уже таких и этаких путей.
Уже нет проходов, тропинок, околь­ных дорожек, Остался только один
широкий, ясный, неумолимый
тракт».
	Мы не знаем, как встретила эту
книгу польская критика, HO мы
знаем, ках отнеслась к ней польская
цензура об этом свидетельствуют 6e­Особенно урожяен в этом отноше­HEH последний год. На фоне общего
Упадка польской художественной
литературы выделилея ряд. произве­дений высокой художественной цен»
ности и большой социальной вначи­мости. И примечательно, что произ­ведения эти принадлежат перу бур­жуазных писателей, которые нашли
в себе силы критически отнестись к
действительности, правдиво и ис­кренно отобразить ee (<«Солдаты»
Рудницкого, «Квасняцы» Држевецко­го, «День рекрута»  Униловского,
очерк о польской деревне Яна Вик­тора, и, наконец, «Лицо дня» Ванды
Васипевской). В этих  произведени­ях нашли яркое. овображение и
польская военщина с ужасами поль­свой казармы, и безысходное поло­- жение обездоленного польского кре­стьянства, и ужасы безработицы, и
обрёченность молодежи — Bee 6бо­лезни капиталистической системы,
обрекающей на вымирание миллионы
	трудятцихся. Это — яркие и значи­тельные произведения, с которыми
следует ознакомить советекого. чита­теля. И в первую очередь этого за­служивает произведение Ванды Ва­силевской «Лицо дня».
	Книга Ванды Василевокой — не
	роман в обычном понимании этого
слова, автор правильно назвал «Ли­но ‘лня» романом-репортажем. Про­стым, доступным и понятным языком
Василевская рассказывает о жизни
рабочих окраин  польекого города,
рисует” отдельные эпизоды их борь­бы. И если позднее в романе развер­тывается фабула, об’единяющая ге­роев и отдельные эпизоды, TO BCe же
тлавное не в ней. а в самих эпизо­дах, в обрисовке типов. Каждый раз.
	товоря о каком-нибудь своем repos,
автор подчеркивает, что речь идет не
0б одном человеке, а о многих, ему
подобных.
	Ребенок родился. Родители обсу­ждают, как назвать ето, И автор за­ключает дискуссию:
«В вонце концов, по существу,
	это совершенно. безразлично. Важно,
чтобы можно было отличить ето. Что­бы можно было позвать. Чтобы
знать, отдубасить ли Павлика. или
Марыську, послаль в лавку Зоську
или Антека, зэплатать  штанитви
Стаську или Гиляру».

“Как ни назовенть, сейчас же велед
за рождением начинаются, заботы:
«Анатоль, несмотря на свое блало­родное имя, вечно больной. Antex
дрожит всю ночь, как будто © него
хожу содрали. Марыська жрет так
ненасытно, что искусала всю обвис­шую сухую грудь... У Антека появи­лись какие-то спазмы, и он на сле­дуюший день отправился к праотцам.
	Олним ртом меньше, Но хуже то,
	что на его место уже тотовитея кто­то другой». eo

Приходит день, когда ребенка надо
отправлять в школу. Родители доста­ли тде-то ленег, записали в школу.
«На следующий день Франеку моют
‘уши, старательно залитопывают дыр­ку на локте. Виктор получает блузу
отца, только рукава подрезали.
Анелька — в мамином платке. Ма­рыська еше дома, что-то больна, ка­кие-то болячки нз всей голове. Пле­тутся медленно, один за друтим все
_эти Владки, Бронки, Аськи, Казьки,
 Маньки или как там их назвали‘ при
крещении. Известное дело, школа.
Лаже какая-то кара полагается за
то, что не пошлешь ребенка в школу.
А в конце концов и помимо того —
пусть чему-нибудь научится, может,
ему лучше будет на свете, узнает
что-нибудь. Не быть же таним тем­ным, 9т0бы ничего о мире не знать.
Ну, хотя бы в течение этих несколь­хих часов не будет буянить дома,
можно будет отдохнуть, а то порой
совсем терненья нехватает, хоть зу:
бы стиени...>
	Ренлама германской
	 
	«Изнывающая Испания» Франциско Гойя. Неизвестный рисунок, опубли­кованный английским
	журналом «Ревью оф ревьюз»
	ЗАРУБЕЖНЫЙ ОБЗОР.
	попили в эмиграцию, Мы должны по*
стоянно показывать наптим врагам и
налним друзьям, что мы продолжаем
бороться, что у нас. есть не только
пропилое, но и булуптее.

Мы должны бороться против. Гит­лера и гитлеризма нашим оружием —
литературой.

Мы знаем, что стеория становится
материальной силой тогда, когда она
охватывает массы», из истории мы
имеем достаточно примеров, что и
литература может стать ‘MarepuaIbEon
силой. _

Ее onmmsaremsato чертой будет то,
что либо она станет литературой
борьбы, или она, как литература, пре­кратит свое существование», ~

На страницах немепкого эмигрант­ского журнала «Das, Neue Tagebuch»
недавно развернулакь дискуссвя о
том, что собственно означает понятие
«эмигрантокая литература». Ряд пи­сателей — учаютников. этой дискус­сии-—стояя ‘на той точке зрения, что
немецкая литература в. эмиграции
осталась такой же, какой она была
в догитлеровокюй Германии.

Кантарович касается в своем до­кааде и этой дискуссий и становится
на сторону тех; которые: думают, что
в эмигралии многие’ писатели лишьи­лись: наконец TeX  мелкобуржуазных
иллюзий, которыми они некогда жили

в Термании.

«Одно нам ясно. Никто из”нас, кто
считает ‘себя писателем, не пишет
сегодня, сознательно или бессозна=
тельно, для лучшего пищеварения
буржуа. Мы не хотим. успокаивать;
мы хотим звать к борьбе. Мы не. хо.
тим писать для отдыха читателя, мы
хотим подготовлять борьбу. Hama
функция — не увеселение общества,
HO его воспитание, не утверждение
существующего общества, но ето из­менение».

ke

4. В самой Германии количество
новоиспеченных «национально-созна­тельных писателей» доститло yrpo­жающих цифр. Писания этих «писа­телей» начали тревожить даже и
самою — нациюнал-социалиютское  ру­ководютво. Фалтистокий литературный
журнал «Раз БешюНе \от{» помеша­ет следующую характерную заметку:
	«На открытии совещания комиссии
по поошрению немецкой литературы
уполномоченный вождя Альфред. Ро­зенберт произнес программную речь,
в которой он изложил результат ра:
бот комиссии. Комиссия. эта, вмеша,-
лаюь, когда после захвата власти 6ес­численные авторы. сочли себя при­званными быть’ вестниками новой
эпохи. Комиссии была поставлена, з&-
дача — отобрать среди. всех проив­ведений самое ценное и оторосить,
	плохое. Комиссия составила картоте­ку всех издателей и авторов, наечи­тывающую 40.000 карточек. Заняты
этой работой 500 цензоров, составлено
уже 5000 отзывов». ,

Как видно, число «авторов, считаю­щих себя призванными: быть вестни­ками новой энохи», выражается в
	тысячах ‘О казестве их «трудов» мо­жно судить уже по самому факту Co­здания подобной грандиовной: цензур:
ной комиссни, направляющей свой
стопы уже не. в сторону «крамольной
литературы»! ав сторону’ переусерд­ствовавитих ‚ инеателен, славословя»
их новую эру. = . С 4
‘ ASI, FPAH
	 
	 
	1. В адрес налцей редакции из
Америки ‘ получилаюь открытка ©
печатным текютом. Передаем дословно
перевод этого поразительного  доку­мента.

«Дорогой друг.

«Я — кандидат в губернаторы»
и «Как меня побили» печатались
сериями в 60 газетах, и теперь нам
со всех сторон пишут о том; что
эти очерки являются самым пуч­°шим освещением американской по­литики. Фултон Ypenep пишет:
«Удивительно компактный и хоро­шю составленный отчет». Большие
тазеты, конечно, бойкотируют его,

-«Либерти» отмечает его как
отйичный — материал. — Мэконский

«Телеграф» говорит: «Как человече­ский документ большого значения,

он заслуживает быть читаемым ка­ждым американским гражданином».

Иванстонский «Дэйпи индекс» гово­рит: «Замечательная, поучительная

работа», .

Мы хотим, чтобы все наши
друзья читали и распространяли
эту книгу. Цена без переплета
4 доллар, в переплете 1.50. В. виде
особой льготы мы. за доплату в
50 центов прилагаем переплетенный
экземпляр книги «Американский
передовой дозор», — это моя авто­бнография, чрезвычайно красивая
книга, изданная три года тому на­зад и продающаяся отдельно по
цена-в 2.50: доппара, Г. Л. Менкен
писал; «Эта книга ‘содержит некото­рые из лучших произведений, ко­торые вы когда-пибо писали». Если.
вы хотите еще получить - книгу
«Вильям Фокс», то пришлите доба­вочных: 75 центов. Все это вы no­пучите франко. Указанные цены на
«Дозор» и на «Фокса» исключи­тельны — только в указанной выше
комбинации.

ЭПТОН СИНКЛЕР, Станция А.

Посадеёна, Калифорния», ь
Комментарии, как говорится, изли­DEW... .
*
	2. Издательские нравы Америке
(Синклер, кстати, сам издает свои
книти) об’ясняются, конечно, и тщет:
ными поисками читателя, котофого
приходится. заманивать всевозмож­ными «бесплатными приложениями»,
так же, как заманивают покупателя:
фабриканты духов или патентован­ных лекарств. Это, наверное, отно­сится и к книгам, о которых кричат
уже не сами издательства, а много­численные литературные журналы.
Сейчас такой каитой является только
что вышедлтий роман. молодого аме­риканокого писателя Томака Вольфа:
Котда в 1929 т. вышла первая книта
Вольфа «Лицом к дому», Синклер
Люне назвал Вольфа ‘наиболее ‘обе­шающим новым писателем Америки,

В. течение побледующих лет пресса
не переставала делать Вольфу чисто
американскую рекламу, что; конечио,
следует отнести за счет щедрот и
талантов его издателя. Писали о том,
что Вольф принес в издательство

грандиозную рукопись в миллион
слов. Вольфа просили сократить фу-”
копикь, он выкидывал пелые главы.
	но на следующий же день припис:
	Bad новые:

После такой подготовки появился
наконец роман «О времени ‘и реке»,
являющийся продолжением первой
книги Вольфа и второй частью за­думанной им четырехтомной авто­биографической сёрни. Недаром 6yp­жуззная критика трубит на всех пе-.
реврестках о громадном успехе этой
влгиги. Вольф — настоящий певец
стопроцентното американизма. Несо­мненно ‘талантливый, он воспевает
страну, в которой «его предки отва­жно воевали с индейцами»,

*

3. Значительная часть членов суще­ствующего в Париже Союза немецких
писателей-омитрантов принадлежит к
революционной писательской эмигра:
ции. Характерно, что ряд чисателей
только в эмиграции начал находить
настоящие пути, по которым они дол­RAL WITH. \

На состоявшемся в Париже общем
собралии Союза с большим докладом
выстуцил один из руководателей Со:
юз, Альфред Кантарович, который,
между прочим, сказал: :

«Недостаточно ссылаться на то, что
мы: некогда писали, и ну TO, что мы
	Рамон, Х, Сендер. «Семь красных
воскресений», Гослитиздат. 1934г»

 
	Оформление Т акта оперы д. Шоста ковнча «Катерина Измайлова» («Леда ›

muha ae a hed olen a
	Макбет Мценского уезда») в оперном театре Кливлэнда (США).
новщик Артур Родзинский
	   
	рабрики проватей. Фауст. и. и
вают © райских кроватях . ыы