окумент великого.
	gg ED ст АЕ
отечественной войны множество советских
людей в армии и в тылу, в осажденных го­дах и в эвакуащии, в одиночестве и сре­ju MHOTOTONOCOTO JNONCKOTO ToBopa вели
Дневники. Их диктовала неистребимая пот­$

Павел АНТОКОЛЬСКИЙ
©
	ность ‘фиксировать хотя бы для себя ве­дикие дни истории по свежим следам еже­дневных впечатлений, разговоров и разду­мий, Их вели безо всякой мысли о возмож­ности Когла-нибудь поделиться с другими
написанным.
	Большинство этих человеческих докумен­тов тк и Останется неопубликованными.
Прежде всего потому, что личные излияния
должны обладать рядом явных достоинств
и бесспорных качеств, чтобы стать печат­ным текстом, который интересен и поучите­лен для читателей. Автор дневника должен

деть и запомнить самое существенное, и
9то должно быть отобрано в случайном шла­к, на который так .щедра всякая жизнь.
Автор дневника должен рассказать об этом
связно, выпуклю, свежо. Коротко же говоря,
к нему пред’являются те же требования, что
як любому писателю, автору романа, пове­сли. очерка.
	Вот почему вызывает такой интерес книга
Веры Инбер «Почти три года» — дневник
человека, проведшего в Ленинграде все три
года блокады. Мне кажется, что‘ для писа­теля этот интересе особенно жгуч, Ведь
здесь к автору невольно пред’является уйма
требований и вопросов: честно ли, верно ли,
правда ли, интересно ли, умно ли?..
	С первых же страниц книги убеждаешься
в главном: да, это — подлинный дневник,
без подделки, то-есть. действительно поден­ная затись всего происходившего с автором
в суровые дни и Ночи ленинградской бло­кады,

С первых же страници ясно и другое: да,
gm записи сделаны писателем, человеком
	“сного ума. За каждой из них стоит опыт
	жизненный и дущевный, мастерство наблю­дательности и мастерство отбора.
	Героиня книги — это живое, стралающее
лействующее лицо большой народной тра­гедии. Она абсолютно предана своему тру­ду и, захлебываясь, рассказывает о TOM,
как движутся главы ее поэмы. Она знает,
чо такое отношение к труду характерно
для МНОГИХ МИЛЛИОНОВ советских людей.
Она юношески азартна в своей работе, как
и следует всякому искреннему и творческо­му человеку... А где-то далеко на востоке,
за ледяной Камой, у нее взрослая лочь и
внученок, грудной младенец. Когда мы уз­наем из дневника, что крохотная, хрупкая
жизнь годовалого человечка оборвалась, эти
страницы нельзя читать без того, чтобы к
	Вера Инбер, «Почти три года», «Советский ци­тел». 1948.
		В книге И. Баукова «Вторая весна» есть
несколько стихотворений, обнаруживающих
несомненное дарование автора, его умение
перевести свои переживания, свои ошуще­ния на язык поэтических образов — под­вижных, Легких, почти неуловимых и в 10
же время точных и неожиданных.

Весна.

Кричат грачи невнятно,
Воркуёет голубь на повети..
	И на пол солнечные пятна,
Как листья хмеля, омилет ветер.
	Почему же, несмотря на ряд удачных
троф и образов, книга И. Баукова в целом
вызывает чувство неудовлетворения?

Большинство стихов этой книги связано
с темами Отечественной войны, но лириче­ский герой Баукова -— свидетель и участ­ник побед Советской Абмии — существует
	словно‘бы сам по себе. Будто волшебной
	палочкой очертил юн круг, за который не
может переступить ни один человек, ни ‘од­но событие, не причастное к миру его сугу­бо интимных переживаний. Эта ограничен­НОСТЬ, поглощенность своей собственной
	судьбой, своей собственной личностью при­водит к тому, что герой стихов Баукова
не может ничем глубоко заинтересоваться,
не умеет по-настоящему осмыслить собы­тия исторического масштаба. Герой Бау­кова бродит по странам. Европы, одинокий
и непоикаянный, твердя о «чортовом Запа­де» и своей «черной грусти». Ничто не
способно вывести его из состояния уныния
и меланхолии, вызванного разлукой с лю­бимой, — даже величайшие победы Совет­ской Армии, вместе с которой он продви­гается на Запад.

Что бы ни происходило вокруг, все для
него лишь повод к тому, чтобы вернуться
к самому себе, к своим интимным пережи­ваниям, — даже взятие Берлина — собы­тие, знаменующее конец войны, от исхода
которой зависит судьба нашей родины,
судьба человечества:

Лвести десять до Берлина,

До конца разлуки нашей.

Любовь для него — не одно из звеньев,
еще больше углубляющих связь с миром, с
людьми это для него не новый стимул
		Иван Бауков; «Вторая весна», Стихи.
1945 гг. «Советский писатель». 1948.
	Книга о
	горлу Не подкатил ком сострадания. Боль­шой любовью к советским людям освеще­ны страницы дневника. На них теснятся ста­рушки, потерявшие продкарточки в сутробах
снежной ленинградской НОЧИ; ребята, ранен­ные осколками вражеских бомб, широко рас­крытыми глазами смотрящие в черноту свое­го несчастья и еще не знающие истинных
ето размеров; студенты, юноши и девушки,
готовящиеся в общежитии к экзаменам у пе­чурки, которую приходится топить облом­ками мебели; молодые работницы ленин­градеких заводов, великодушные, не сгиба­ющиеся под непосильным трудом; моряки­ии. EEE BES

балтийцы... Я перечислил едва ли треть из
	тех, кто запоминается после чтения КНИГИ.

Героиня дневника, так же как и все эти
люди, полна неистребимой належлы. He
	 
	времени .
	зуками и большим, горячо бъющимся серд­цем, не сдавшиеся мраку блокады, не заро­бевшие, не завопившие истошным голосом,
не бившиеся о пол лбом какому-нибудь
деревянному истукану. Несмотря Ha вою­щее железо, на голод, на утраты близких,
на тьму, на обледенелые стены жилищ, они
продолжали делать свое скромное и вели­кое дело у станков, у очагов, на дежурстве,
у койки больного, на любом посту, который
нам и не разглядеть уже сегодня, за дымкой
времени. И этим они спасли великий город
Ленина. Такими же, как автор—героиня
книги, могли быть и действительно были и
швея, и текстильщица, и артистка, и убор­шина, и медсестра... Но здесь незачем пе­речислять все женские профессии, тем 60-
лее, что такой список мало чем отличается
OT списка мужских. .
	В книге Веры Инбер много о страшного,
много смертей и зияющих, только что на­несенных ран. Все это зарегистрировано му­жественно и точно: без снисхождения к чи­Иллюстрации В. Ладягина к книге Арк. Первенцева «Огненная земля». (Детгиз).
		В. ГЕРАСИМОВА
		Немерннущая молодость
	Беть книги, неразрывно связанные с судь­бой и жизнью автора. Они выходят за рам­ки обычного литературного значения, при:
обретая некую вторую — значительную;
непреходящую жизнь,

За ровными и, казалось бы, такими обыч­ными печатными строчками повести Алек­сандра Бойченко стоит мир великого чело­веческого страдания и его великого прео­доления. И мужество это невозможно све­сти только к личным особенностям данного
характера, данного человека. Источники
его сложнее, глубже. Это угалали и почув­ствовали многомиллионные читатели Пико­‘лая Островского. Это же ощутит и пере­живет тот, кто раскроет повесть «Моло­дость» Александра Бойченко.

Повесть «Молодость» переносит нас в
первые годы революции. Промежуток вре­мени между Х и Х! С’ездами РКП(б). Место
действия Украина. Смертельная схватка
трудового народа возглавляемого комму­нистами и комсомольцами, с украинской бе­‹логвардейшиной, всех мастей: с петлюров­цами, жовтоблакитниками, «самостийника­ми» и многими другими. Кое-кто из врагов
втерся в рабочую среду, орудует в ней, пы­тается методами «разложения» изнутри ос­лабить единство рабочих. Кое-кто из замас­кировавшихся ‘даже проник в руководящие
органы...

Послевоенная разруха, холод. голод ду­шат молодую советскую страну. Неисчис­янмы трудности, из которых с честью вы-.
	ходят горои повести — коммунисты и ком­сомольцы; секретарь партийной ячейки же­лезнодорожного узла Софрон Искров; мо­не усматривая, что именно в повторяемо­сти этого явления скрывается нечто
большое, закономерное, волнующее. Когда
повесть «Молодость» вышла в свет. автор
не смог даже поднять руку. чтобы взять
ее.. И Александр попробил-—положить кии­гу ему на грудь. Так он лежал, покрытый
белой простыней, потому что даже прикос­новения одеяла причиняли ему невыносимую
боль, — с скрытыми за желтыми очками
ий невидящими глазами, с окаменевшим те­лом, скованным страшной болезнью, — ан­килозом...

Первые предвестники этой беды Алек­сандр Бойченко ощутил еще в 1931 году,
когда по поручению партии был направлен
на хлебозаготовки. Работа проходила в тя­желых условиях. Однажды в донецкой сте­пи, в пути, Бойченко захватила свирепая
степная пурга. Целую ночь проблуждал
Александр. А когда, наконец, почти без
	 

 

сознания, выбрался к станции, с застывших
ног уже нельзя было снять валенки, —
пришлось разрезать... После этой же ночи.
пришла к нему странная скованность во
всем теле.. Но молодой организм и воля
коммуниста, привыкшего преодолевать все
трудности и недуги. временно как бы за­тормозили болезнь. Но через два месяца,

‘когда Бойченко снова работал в Донбассе

в штреке, под землей. в шахте «Смолянка»,
болезнь снова сразила его: без сознания
упал он на груду угля. А очнулея уже с
одеревеневшей правой ногой, с недвижной
шеей...

A затем наступило еще горшее — помер­кло зрение... угас правый глаз...

И, наконец, уже в дни Отечественной
войны этому свыше десяти лет чнедвижно
прикованному к постели человеку  при­шлось подвергнуться еще новому испыта­нию — ампутации правой ноги. И это в да­лекой эвакуации, в те дни, когда фашисты
лютовали на родной Украине, когда топта­ли, взрывали, душили все то дорогое, что
завоевывал Бойченко, что завоевывали его
товарищи своей кровью, своей жизнью...

Но недаром товариш Бойченко когда-то
возглавлял Комсомольскую организацию
железнодорожного узла; недаром впослед­ствии был руководителем одного из райко­мов комсомола Киева, а впоследствии и
секретарем ЦК ЛКСМУ...

Почти невероятно, но когда эвакуирован­ные в далекую волжекую деревушку орга­низуют колхоз, товарииг Бойченко стано­вится секретарем колхозной партийной ор­ганизации. Партийные собрания происходят
у его постели; он разрабатывает темы до­кладов и лекций; организует стенную газе­ту. За хлеб для фронта, для страны борет­ся бывший боец комсомольских отрядов...

Задумывает он и продолжение своей по­вести «Молодость», вторую и третью ее
части.

Скажем прямо — далеко не все совер­шенно в этой книге. Можно упрекнуть ав­лора в несколько схематичном изображения
людей, в Недоработанности отдельных эпи­зодов, в неумеании сказать то новое, неот­емлемой частью. чего является сам автор
Александр Бойченко, по-новому свежим и
ярким языком .Но, несмотря на’ эти литера­турные недочеты, неоспоримо одно: с боль­НЙ волнующей правдой рассказано на
страницах этой книги о моральной чистоте,
о несгибаемой душевной силе советских
людей, беззаветных борцов за коммунизм.

И это будет понято и по заслугам оцене­но советским читателем.
			Хороший учеоник

В советскую эпоху, в связи ¢ общим
под’емом  историко-литературной науки,
внимание к нашей литературе ХУ в. зна­чительно возросло и вызвало появление не­малого количества серьезных исследований.

Куре проф. Д. Благого — новый удач­ный опыт самостоятельного, очень вдумчи­вого осмысления русского литературного
процесса ХУШ в. и критического пересмот­ра спорных вопросов, накопившихся в ис­ториографии литературы ХУШ в. Книга
свидетельствует не только о безупречном
освоении автором материала, но и о его
длительном педагогическом опыте и лите­ратурном вкусе словесника, умеющего до­вести до сознания читателя подлинные
ценности художественного слова. Развитие
литературы ХУШ в. показано в книге в
тесной и органической связи с движением
исторического процесса, которому  подчи­вена периодизация литературного процес­са, и в связи с развитием других областей
культуры, науки и искусства. Автор уде­ляет много внимания судьбам  литератур­ного языка, непосредственно связанным с
судьбами литературы,

В огромном большинстве случаев творче­ский путь писателей ‘прослежен в книге
обстоятельно и всесторонне, характеристи­ки их сделаны выразительно и место в ли­тературном процессе определено правильно.
При этом Д.: Благой всегда помнит, что он
имеет дело с художественным творчеством,
специфические черты которого историку
литературы необходимо вскрыть, и он поч­ти всюду это делает с тонким чутьем ху­дожественной ткани произведения, умея хо­рошо подметить характерные индивидуаль­ные черты того или иного писателя. Осо­бенно удались Д: Благому главы © Кан­темире, Тредиаковском, Ломоносове, Дер­жавине, Радищеве, Карамзине, Княжнине,
о романах Чулкова и Эмина. Убедительны
его сопоставления отдельных тем и моти­вов у писателей ХУШ в. со сходными те­мами и мотивами, встречающимися у позл­нейших писателей, в частности у Пушкина
и Гоголя.
	Существенным достоинством КНИГИ
Д. Благого является то, что в ней нагляд­но уясняется идейное содержание русской
литературы Х\УПШ в., насыщенной перело­выми публицистическими темами. Учитывая
неизбежное и в ряде случаев плодотворное
влияние на’нашу литературу ХУШ в. ли­тературы западноевропейской, Д. Благой в
то же время очень убедительно показывает
самостоятельность путей, по которым пло
развитие русской литературы в ХУШ в. в
соответствии с теми требованиями, кото­рые пред’являлись ей национальной исто­рией и живыми интересами русской совре­менности. Мы вполне присоединяемся К
тому итоговому заключению, которое хо­рошю сформулировано Д. Благим на осно­ве его тщательного анализа особенностей
литературного процесса русского ХУШ ве­ка: «Литература ХУШ в.... явилась огром­HOH лабораторией, в которой вырабатыва­лись формы нашего литературного языка,
стиха, впервые ставились почти все пробле­мы нашего последующего литературного
развития. Именно в этой лаборатории бы­ли выработаны начала, положенные в ос­нову того величайшего художествевного
синтеза, который вскоре явил нам наслед­ник всего нашего литературного протило­го и провозвестник нашего литературного
будущего — Пушкин».

Отметив. большие достоинства книги
Д. Благого, остановимся вслед за этим на
том, что в ней не вполне нас удовлетво­ряет. :
	В самом начале книги Д. Благой пра­вильно указывает на то, что «русская ли­теёратура ХУШ в. вырастает на почве, под­готовленной древней русской письменно­стью (правильнее, литературой — Н, Г.)
и устным народным творчеством». Но если
в дальнейшем стихия устно-поэтического
народного творчества в литературе ХУШ! в.
прослеживается Д. Благим в достаточ­ной мере, то нельзя сказать того же отно­сительно древнерусского  Литературкого
наследства, живучесть которого в ХУ в.
подтверждается большим количеством епи­сков старинных литературных памятников,
во-первых, и, во-вторых, тем, что эти поо­изведения в ту пору нередко перерабаты­ваются в духе литературных вкусов и тра­диций ХУШ в,

Крупной фигурой, замыкающей собой ли­тературу ХУШ в., у Д. Благого является
Карамзин. Между тем Карамзин едва ли
не более связан с литературным пропес­сом ХГХ в., чем с процессом ХУШ в.
Деятельность Карамзина определила собой
литературное движение первых десятиле­тии ХХ в. и юный Иушжин и его едино­мышленники в вопросах поэтического
творчества в борьбе с отживавшими тра­дициями ХУШ в. выставляли имя Карамзи­Ha Kak знамя литературной новизны. Сам
Д. Благой приволит известные слова Бе­линского: «Карамзиным началась новая
эпоха русской литературы» и вслел 34
этим поясняет, что «Белинский прямо на­ходит возможным говорить © целом боль­OM «Карамзинском периоде» в истории
нашей литературы, сменившем ломоносов­ское «книжное направление» и непосрелет­венно. предшествующем пушкинскому», и
что карамзиназм в большой мере предопре­делил и сентиментализм Озерова и Жу­ковского и деятельность «Арзамаса» —
«колыбели Пушкина-лицеиста».! Как бы то
ни было, Д. Благому следовало бы ука­зать на лискуссионность этой проблемы.
В очень содержательной главе о Ломо­носове слишком бегло говорится о его тра­гедиях и о таком характерном для Ломо­носова ‹агитационном» жанре, как ero
«надписи». Значительно большего внима­ния заслуживает лирика Сумарокова.
Едва ли правильно утверждение, что
«поэзия Державина, за отдельными исклю­чениями, по существу своему представля­ет полное разрушение ломоносовско-сума­роковской системы», как ‘и утверждение,
что Державин «He смог... поднять наше
литературное развитие на Качественно но­вую ступень». К тому же оба утверждения
взаимно друг друга исключают. Вряд ли
правильно говорить о неспособности Дер­кавина дать подлинно реалистическую кар­THHYS действительности. Замечательный
язык молодого Крылова-прозаика, стоя­щий ближе к языку Пушкина, чем лаже
язык Карамзина, заслуживал бы того, что­бы 0с0бо подчеркнуть его высокое каче­CTRO.
	Все‘ это и другие замечания, которые
сделаны здесь и могут быть еще сделаны,
оставляют в силе основное суждение о
книге Д. Благого, как о труде, представ­ляющем собой бесспорно значительную
научную и педагогическую ценность,
	ИЛоктор филолог. наув проф. ДЛ, Д. Благой,
«История русской литературы ХУИГв.», Учиед­гиз. №. 1946, 429 стр. Тираж 75.008 Иена 23 руб,
		о д ВЫ ee
	ЗНАЮ лодка еее oo ee 122: тателям, Но и. без истерики, на которую было
знаю, может быть, автор, когда отдавал кни.   im PERM, у

. =
ре 4 о ЗЫ isemnnoont Beate
	так шедро искусство первой мировой  вой­ны. Проза дневника — ‘это деловая, скром­ная, сухая проза.
	И, наконец, еще ‘одно. Эта книга — про­‘изведение искусства. Она могла бы обой­тись и без признаков художественного ма­стерства и все равно осталась бы сильным
документом великого времени. Но надо
быть благодарным автору за то, что дыха­ние искусства нет-нет да проступит в его.
скупых записях.
	- Bor мертвый лес около какой-то желез­нодорожной станции, сожженный и искале­ченный вражеской авиацией. «На опушке—
’березка. Ее кора с крапинками, скобочками,
‚ пигрихами и точками напоминает стенограм­ay. Здесь вся история ее жизни. Теперь эта
‘ запись обована на полуслове...»
	Вот лунная ночь где-то на аэродроме.
«Месяц, блестящий, похожий на какую-то
часть самолета: не то алюминий, не то се­ребро...»

И тут же рядом: «Хотелось бы написать’
 о Балтийском флоте, о трагедии военного
корабля, который все не может плавать:’
негде ему. Он как бы пустил корни в воду.
Могучий броненосец, морской орел, on 34-
вилует «мелким птахам», маленьким суде­нышкам, торпедным катерам, морским охот­никам.. Можно дать песню корабля, пол­ную романтики, гнева, накопленной ярости:
где моря, по которым я плавал?»
	Книга «Почти три гола» — маленького
формата, такого, что можно спрятать в кар­ман. Средней величины повесть бывает куда
	больше и толше. Между тем. содержания
книги хватило бы Ha три повести и на
	столько же пьес. Это бывает в нашем труд­ном и суровом труде: маленькая, сжатая
книга оказывается «томов премногих тяже­лей»: Тут есть чему поучиться!
	нам Европы, говорит о своем «праве» на
безразличие и равнодушие!
	Что общего эта «декларация» имеет с мо­ральным обликом наших воинов, которых
вели в бой и вдохновляли слова товарища
Сталина:
	<На вас смотрит весь мир, как на силу,
способную уничтожить грабительские пол­чиша немецких захватчиков. На. вас смотрят
порабошенные народы Европы, подпавшие
под иго немецких зэзхватчиков, как на сво­их освободителей. Великая освободительная
миссия выцала на ван’ долю»,
	Сознание своей великой освободительной
миссии, гордость за свою родину, ставшую
в авангарде всех свободолюбивых ‘народов
	  мирах — вот что влохновляло наших 0б0й­цов. Вот что определяло их идеиную высо­ту. И вот чего не видит и не понимает ге­рой И. Баукова, замкнувшийся в кругу пе­реживаний узко-личного характера.

Разве уже одно это не свидетельствует
о бедности внутреннего мира героя Бау­Koga?
	Именно нотому, что автор не в силах вы­браться за пределы узкого, замкнутого
круга переживаний и интересов исключи­тельно личного характера, не удалось ему
выразить существо Отечественной войны,
дух наших бойцов, нашей молодежи, широ­ту ее интересов, ее благородный, мораль­ный облик. Это‘и определило невысокий
уровень книги «Вторая весна».

Чем иным, как не чисто ученической
подражательностью, является попытка вы­разить любовное чувство в таких стихах;
	..Вотда ей станет тяжело,

Bruna б она. тихо за село,

Где так часто мы встречались с ней,
Где поет веселый соловей...

Й вздохнет любимая легко,

Станет близким слово «лалеко»,
Тотому что в роше соловей

Ей расскажет о любви моей,
	Удачные стихи сборника тонут в груде
  сырого аморфного материала.
	Излательство явно поторопилось с опуб­ликованием этого скороспелого сборника.
Нужно было поработать с автором и ото­брать стихи по принципу: «лучше меньше,
да лучше»,
	й вводит в текст описания таких сражений,
как Абукир и Трафальгар. Этот сравнитель­ный анализ, юстати сказать, впервые встре­чающийся в литературе об. Ушакове, дает
интересный результат. Ушаков, как новатор,
оказывается не только равным прославлен­ному английскому адмиралу Нельсону, но
в применении основных элементов новой
морской тактики явно опережающим его,
При этом автор подчеркивает, что здесь не
было и не могло быть никакой преемствен­ности: «Искусство морского`боя развивалось
во времени. Никто никому не подражал».

Все это делает книгу Шторма еще более.
интересной и убедительной ‘и как нель­зя лучше опровергает ложность распростра­ненного на Западе мнения о якобы «конти­нентальном мышлении» русского народа, ‘©
том, что Россия-дё — не морская держа
а русские — не моряки.

Сам Ушаков горячо отстанвал свою са­мобытность. Шторм показывает, как реаги­ровал он на нелепые предписания началь­ства, приказывавшего ему учиться у англий­ского адмирала Роднея. «Так уж у нас ве­дется, — с горечью. восклицал он: — своего
не видим, не ценим — чужому хвалу поём».

Немало страници своей книги автор. уделил
Суворову. И это оправлако не только тем;
что жизненные пути Суворова и Ушакова’
пересекаются не один раз, Великие совре­менники, они. оба воплошали самые яркие
черты русского напионального военного ге­ния. Их военные принцилы связаны вчут­ренним неразрывным единством,

Ушаков долго готовил боевой коллектив
эскадры к тем нескольким часам сражения,
в течение которых флот доказывал, что Рос­сия содержит ero не напрасно. Подобно
Суворову, Ушаков’ прекрасно изучил  бие­ние сердец своих воинов; его матросы и
команлиры блавились своими боевыми каче­ствами, а при применении новых тактиче­ских приемов только отличная подготовка и
выучка могли обеспечить успех. Думается,
что живому перу автора удалось бы ярче
	го состава флота, если бы в повести была
полнее изображена будничная жизнь эскад­ры, жизнь тех чудо-богатырей ушаковцев,
которые кровью своей стяжали славу Чер­номорскому флоту. В книге почти нет мат­росов; и в этом — ее нелостаток.

Через все повествование ‘проходит цепь
сражений. Их много, и все они между собою
связаны. Это как бы своеобразные «дейст:
вующие лица» со своим драматизмом, харак­показать Ушакова как воспитателя =
 
тером и своею судьбой. На материале боев  
	ГУ в печать, и вычеркнул в ней какие-ни­будь горчайшие тирады или ‘восклицания,
вырвавизиеся в особенно трудные часы... мо­жет быть, но это совершенно не важно. В
лейтмотиве, сопровождающем весь дневник,
— «я верю, что жизнь победит», каждый
из нас узнает ‘самого. себя. Так советские

люди жили всю эту войну. Поэтому они жи­вут и сейчас.

В декабре 1943 года, накануне нового го­да, автора дневника принимали в партию.
На бюро Райкома. Происходил диалог,
обычный в таких случаях. В дневнике он
воспроизведен точно. Вот его конец. «Во­прос: Не пугает ли вас строгая партийная
дисциплина? Ответ; Нет, не пугает. Я
организованна по природе».
	Дневник убеждает в том, что это правда.
Как принято говорить в армии, героиня все­гда подтянута, наедине с собою так же, как  
на людях. У нее есть рабочий план, отсту-!
	пить от которого кажется ей противоесте­ственным. В каждом своем поступке, в каж­дом помысле она профессиональна. Ее доб­рый дух или домовой — пишущая матинка.
Если бы не было машинки, таким добрым
духом стала бы бутыль незамерзающих
чернил. Кончились бы они, их заменил бы
	огрызок каранлапта.
	Зо о
	Ну так что же, — выходит, что эта книга
— дневник писателя, — «отличника», по
своим производственным и общественным
показателям, и только? Только в этом
поучительное значение книги?
	Нет, совсем не так! Сила произведения
гораздо шире. Любому непредубежленному
читателю яюно: таких женшин, как эта. изо­браженная здесь. поистине десятки тысяч в.
	нашем обществе и в нашем народе. В суще
ности, это все ленинградские женщины —
милые, нежные, терпеливые, с маленькими
	формата, такого, что можно спрятать в кар­лодой чекист Василий Бойчук. комсомоль:
	‘цы Вадим Родына, Наташа, командир бое­вого коммунистического отряда Антон Яб­‘луненко...

Без волнения нельзя читать страницы. где
 попавшему в руки белобандитов комсомоль­цу Василию Бойчуку палачи вырезают на
груди красноармейскую звезду.

«Вы можете замучить меня, но помните,
я большевик, чекист, и нет в мире такой
силы, которая заставила бы меня стать
предателем», — преодолевая мучения, бро­сает палачам Бойчук.

Но не только боевая героика волнует в
этой книге. Автору, в прошлом рабочему же
лезнодорожного депо, отлично известен и
незаметный героизм рабочих буден, повсе­дневная, упорная борьба с такими, казалось
бы, обыденными трудностями. Замерзает
депо; комсомольцы, залитые водой из не­исправного. паровозного котла. продолжают
работу в обледенелых одеждах; дома почти
такой же холод — нет дров, а У секретаря
парткома Искрова нет даже вторых рам...
Вместо чая — горячая вода, вместо за­варки — ржаные корочки, самодельная, ве­ревочная обувь на ногах...

Но, преодолевая ‘все это, не дрогнув. не
усомнившись, не отступив, стоит человек.
Человек — ленинской, сталинской эпохи.
Тот, кто отважно пошел в бой с неправдой
собственнического мира; кто поднимал на
сзойх элечак пятилетки; кто, наконеи. ло­блестным победителем вышел из всемирно­исторической битвы с фашизмом. Тот ве­ликий Советский Человек. чье мужество,
воля и разум © такой силой раскрылись в
самом авторе «Молодости» — Александре
Бойченко. В сульбе этого писателя много
общего с судьбой Николая Островского,
Скептики могут сказать: «А, опять то же!»,

 
	Алексанлр Бойченко «Молодость», «Молодая
гвардия», 1946 г.
	ской мысли в ХУШ веке и таким мутем ско­взывает одно из звеньев сюжета. Так сю­жетно и образно обыгрывается Штормом
поведение французского адмирала Вильнева
в двух боях. При Абукире Вильнев коман­дует арьергардом и, не решаясь притти на
помощь товарищам, является виновником ги­бели французского флота. Ири Трафальгаре,
командуя соединенным Франко-Испанским
флотом, OM проигрывает сражение потому,
что ему самому не приходит на помошь его
юдчиненный — Дюмануар...

`«Флотоводен Ушаков» значительно шире,
чем только военная и военно-морская книга.
Это — книга о морской политике России,
которую в конце ХУШ столетия проводил
выдающийся русский человек за собствен­ный страх и риск.

Значительное место в повести занимает
Средиземноморская эпопея русской эскад­‘ры 1798—1800 тг. Международная обстанов­ка заставила турок ‘изменить своей традици:
онно-несамостоятельной внешней политике и
отвернуться от Франции, у которой она бы­ла на поводу в течение многих лет. Турция
вступила в союз с Россией, и вооруженные
силы их  об’единились для борьбы с
французами. Это был первый в истории слу­чай совместной для. обеих держав обороны
`Проливов. Договор’ об этом, заключенный
между Россией и Турцией 23 декабря
1798 г.. не только не нанес Порте никакого
‘ущерба, но, напротив, немедленно дал стра­тегический и политический эффект.

Ушаков, находясь в Средиземном море
и еще не зная о заключении этого договора,
естественно, не был уверен в безопасности
русской эскадры, имея Дарданеллы у себя
в тылу. Хорошо зная переменчивость турок
и опасаясь, что недоброжелатели России мо­гут. «подбить Порту переменить мысли», он
необычайно метко выражал свое мнение о
Проливах: «Мы черноморских вод с турка­ми совладельцы: А чей двор, того и ворота,
полагаю так!».

Будучи союзником англичан и турок, он
	высаживал десанты, штурмом брал крепости
и освобождал города. На Ионических остро­вах, в Неаполе, в Риме — всюду, где ни по­являлись русские, жители встречали их
восторженно. Георгий Шторм об’ясняет чи­тателю причину этих чувств. Они были вы­званы Не только тем, что ‘русские держали
себя благородно и дружественно. К этому
времени французская армия из армии-осво­бочительницы превратилась в захватниче­скую, и население ве ждало мира от ее сол­лат. Поборы и контрибуции чили вместе с
батальонами генерала Бонапарта. Русские
	Мир малых чувств
	жизни, борьбы, работы; нет — это нечто
замыкающее, уводящее в узкий мирок, от­гороженный от большого мира. Герой Бау­кова настолько поглошен своей тоской.
	что все воспринимает с каким-то унылым
	безразличием,
	Государства, юсвобожденные усилиями
и кровью наших бойцов, являются для ге­роя стихов Баукова всего только «чужби­ной», к которой он внутренне безразличен  

1
	и равнодушен, — недаром наиболее харак­терный в этом отношении цикл стихов так
и называется «На чужбине». Находясь
на Западе вместе с частями Советской Ар­мии, он недоуменно спрашивает:
	Зачем я здесь? Чего мне надо
В дому ©бвсем чужом?..
	и не нахолит ответа...
		Но любой боем Советской Армии мог бы
ответить поэту на его чнедоуменный» во­прое. Какой ограниченностью кругозора на­до обладать, чтобы в самом конце Отече­ственной войны задавать такие вопросы и
не находить на них ответа!

И при любой погоде нам

Казалось хмурым небо.

Немало стран мной пройдено,
Но счастлив я в них не был...

В этих стихах сказывается непонимание
великих исторических событий, свидетелем
и Участником которых был автор.

В Праге — столице дружеского государ­ства, освобожденной героическими усилия­ми Советской Армии, И. Бауков пишет:
	Казалось бы, чего мне горевать:
Чужой здесь край, чужая стонет мать.
Пожар чужие кровли охватил,

Чужие лети плачут у могил,

Й я, видавший родины печаль,

’Мог эти беды здесь. не замечать.
Отоять бы мог спокойно у могил,—
Никто. никто меня б не осудил...
	Правда, в конце этого стихотворения
автор невнятно говорит, что «язык печа­ли — он везде один», говорит о «пёребоях
в груди», но сама эта декларация «права
на равнодушие» ничего общего не имеет с
духом наших людей. И напрасно Бауков
утверждает, что «никто, никто меня б не
осудил», ибо нельзя не осудить человека,
который при виде неисчислимых бедствий,
причиненных фашистскими убийцами стра­великом
	Иллюстрация А. В2-
невского к рассказу

А ПП. Чехова «Уи.
	рургия» в книге

«Ю мор и стические
	рассказы» FLEETS).
		же избавляли мирных жителей от оккупа­ции, от вечного страха за свой кров и хлеб.
	Больше того — на Ионических островах
Ушаков учредил республику с выборным
самоуправлением, сильно урезав при этом
права местного дворянства. Это было не­слыханной смелостью по тем временам.

‚ Одновременно с Ушаковым в Средизем­ном море действовала эскадра Нельсона.
Англичане относились к русским недовер­чиво и даже недоброжелательно. Вежливо,
но настойчиво пытались они навязать <вою
волю Ушакову, но тот так же вежливо и
настойчиво отклонял притязания англичан.
Он вел политику самостоятельную, и это
крайне раздражало Нельсона. Георгий
Шторм тонко описывает сложные взайимоот­ношения обоих адмиралов, используя для
этого новый материал,

Особенный интерес представляет ульти­матум о «генеральном прощении республи­канцам», пред’явленный Ушаковым неаполи­танскому королю. Это дипломатическое
представление русского адмирала было сде­лано им вскоре после разгрома Нельсоном
революции в Неаполе и в связи с неслы­ханным террором, свирепствовавшим в стра­не, -

Большой интерес представляет также ди­пломатическая интрига Нельсона, которую
на основании новых документов раскрывает
перед читателем Шторм.

Ушакову было предложено занять Рим,
где находились французы, причем ему бы­ла дана гарантия, что пока русские не вой­дут в Вечный город, туда не двинутся ни­чьи другие войска. Но пока русский отряд
снаряжался к походу, англичане приняли
капитуляцию французов, после чего не.
только не отобрали у них оружия, но еше.
перебросили их на фронт против. Суворова
на английских военных судах.

«Бесполезная и вредная капитуляция, —
написал по этому поводу Ушаков, — не co­ставляет то, чтобы Рим освобожден был от
французов, но неприятели французы OCBO­бождены из Рима и от рук войск наших».

До последней страницы повести живет
в ней Ушаков, Забытый и оскорблен-.
ный императорской Россией, он доживало
‘свой век в родной деревеньке, мечтая об
одном: увидеть новую славу Отечества. И
он увидел ее в 1812 году.

«Флотоводеи Ушаков» —- произведение
патриотическое, `вдохновенное. Добросо»  
вестный и серьезный труд вложен Teopru­ем Штормом в эту книгу, которая, несом­ненно, привлечет ‘внимание и юного, и
взрослого читателя и, конечно, не там  
читателя-моряка.

 
	iO. ЛАВЫДОВ
	русском флошюволце
	хорошо показал рождение нового в BOCHHO­морском деле. Вто описания морских сра-.
	жений слеланы со знанием этого дела, про­сто и строго. Читатель впервые знакомится
с подробным анализом тактики флотоводца
и расширяет свое представление о. нем.

В 1787 г. началась русско-турецкая война.
В первом же сражении Ушаков; презрев
традиционные правила и сочетая огонь и
маневр. жестоко разбил флот Блистательной
	Порты. Эта победа над неприятелем, пре­восходивиим русских вчетверо, была значи­тельной. Турки перестали чувствовать себя
монопольными хозяевами черноморских про­сторов. Ушаков победил потому, что отка­зался от рутины и смело вступил на нова­норский путь.

Крейсерство у турецких ‘берегов, бои в
проливе Еникале, между Гаджибеем и Тен­дрою, и, наконец, битва у мыса Калиак­рии — картины всех этих сражений встают
со страниц книги, и читатель видит, как
складывалась новая военно-морская такти­ка, как в боевых испытаниях она утвержда­ла и оправдывала себя.

В решительном разгроме противника
‘усматривал Ушаков конечную цель и смысл
боя. «Боязливая тактика, — утверждал он;—
лишь вредит государству. Только полное
разбитие неприятеля оканчивает войну».

Он достигал этого смелым и свободным
маневром, невиданным до него выделением
разерва, сближением < противником на ди­станцию картечного выстрела и стремитель­ной атакой, поддержанной ураганным огнем.
Обычно свой первый удар Ушаков наноеил
вражескому флагману. Расчет был прост и
разумен: если турецкого флагмана удава­лось связать боем, его командиры, не знав­шие, что такое инициатива, теряли голову
и обращались в бегство. Все эти характер­ные особенности военно-морского искусства
Ушакова отчетливо выявляет Шторм. Это
искусство показано им, как глубоко само­бытное, возникшее исключительно Ha pyc­ской почве, «нигде ни у кого He занятое».
Самобытность тактики Ушакова станозится
особенно наглядной, когда автор сравнивает
ге с западноевропейской морской тактикой
	«Флотоводец Ушаков» Георгия Шторма—
книга нового, своеобразного жанра о много­трудной и славной жизни русского адмира­ла-новатора, орден имени которого украшает
грудь многих советских моряков. Название
книги вполне выражает замысел автора, все
усилия «го сосредоточены на образе Уша­кова — создателе нового военно-морского
искусства.

Георгию Шторму ущалось избежать стан­дартов биографического повествования. Его
книга — исследование ни повесть в одно и
то же время. .

Широко привлекая неопубликованный ар­хивный материал и не досаждая читателю
описаниями «милой старины», ее внешними
эффектами и деталями, автор широкими
штрихами создал могучую фигуру великого
русского моряка.

Борьба новаторства и рутины — одна из
тем этой сложной, насыщенной историче­скими фактами книги,

Известно, что в середине ХУШ века про­стые и ясные воинские предначертания
Петра {были преданы забвению; так была
утрачена петровская решительность 8 сухо­путном и морском! бою. Иностранцы, запо­лонившие Россию, принесли и в армию и во
флот тяжелый груз окаменевшей догмы. Из
Окаменевших шаблонов и доктрин они сло­жили крепость, за стены которой не смела
перелетать мысль военного. человека. Одна­Ко уже во второй половине ХУШГ столетия
русский национальный гений выдвинул Cy­ворова Ушакова, которым оказалось под.
силу крепость эту взорвать.

Книга Георгия Шторма открывается опи­санием Морского корпуса, где будущий ад­мирал задумывается над вопросом: что важ­Hee для флотоводиа — искусство или ре­месло? ‘

‚ Лвадцать лет прослужил Ушаков на ко­раблях и был уже капитаном бригадирского
ранга прежде, чем окончательно убедился и
убедил других в том, что «морская бата­лия» — высокое искусство, Георгий Шторм
		в»,
Георгий ТИторм. «Флотоводек у таков»,
Гиз. 1946.
	Л итературная газета
		прослеживает автор развитие военно-мор-‘батальонами генерала Бонапарта.