еще реальной вооруженной силы; что успех
партизанской войны зависит от последовательности ето политики партийного’ руково”
дителя, от-умения вести за собой массы и
понимать каждого человека в отдельности.
Kx perneranio обкома с просьбами и Ж9-
AN
К секретарю обкома © про,
лобами шли на всем пути, его скитаний, Он
нес в себе идею партии, образ народной
власти:
oe ae д о А аа т . Ug
К обязанностям крупного партийного › И
государственного работника ‘федогоз ‘был
подготовлен всей своей жизнью. Он сам называет свою биографию тиничной. Федоров
был пастухом, KQHOFOHOM, рабочим, служил
в Красной Армий, потом учился, был на
партийной работе и постепенно поднимался
к тому положению, которое занимал перед
войной. Е
Когда В. И. Ленин в. речи, посвященной
памяти Свердлова (в марте 1919 года), говорил, что «пролетарская революция впервые дала прежним одиночкам, героям революционной борьбы настоящую почву, Настоящую базу, настоящую обстановку, Ма”
стояшую аудиторию...», Федоров был 18-летним юношей. Он и подозревать ие мог в те
дни, что со временем слова Лелина будут
иметь прямое стношение к нему самому —
деятелю нового типа.
В партизанском движении Федоров нскал
не военной славы, Не удали. «Я чувствовал,
— говорит Федоров, — что гожусь для NOAпольной работы». А ведь о том, что такое
подполье, он имел смутное представление.
Но он верил в себя и в свое призвание, Пожалуй, наиболее характерная для Федорова черта: — сознание значения своего дела,
гордость им и в то же время трезвая самооценка, 2
После долгих скитаний и стычек с немецкими отрядами Федоров дошел до последней стадии физического истощения, был го‘лоден, раздет, разут. Но боялся он не этого. Его страшило, что он утерял на какой-то
момент связь с народом, вышел из привычного ритма своих обязанностей,
Для Федорова самая мысль об одиночестве невыносима. Стоит отметить, что даже
в лучших французских романах Сопротивления, когда герой в силу обстоятельств OCтается один, он уходит целиком в свою
внутреннюю жизнь, в мйр дорогих ему теней. Тема одиночества, которая, по выражению Горького, была «темным призраком
мировой литературы», в скромных записках А. Федорова теряет свой мнимый ореол
и приобретает новый смысл.
«Я человек массовый, — говорит Федоров, — человек для людей. Одиночества я
никогда не знал, не искал и не нуждался в
нем. Прятаться в одиночку лишь для того,
чтобы сохранить себе жизнь, я долго не
МОГ».
Федоров смело входит в районы, занятые
немцами. Редко, в самых крайних случаях
прибегает к конспирации и поступает так
не от безудержной храбрости или героической позы. Он трезво учитывает настроения масс и стремится к тому, чтобы его появление в районах казалось естественным и
будничным — «секретарь обкома знакомится с деятельностью низовых организаций».
И как только он устанавливает связь с
верными людьми, начинает чувствовать себя хозяином положения. «С этого момента
я уже не зверь, за которым охотятся, которого травят. Нет, теперь я охотник». Подпольный обком начинает действовать,
Книга Федорова ценна не только
как вклад в историю партизанской борьбы;
она поучительна и для нашей литературы
своей высокой партийной идёей, силой познания действительности. Поэзия и правда
народного подвига слиты в ней воедино.
Многосторонний социальный опыт, который принесла с собой война, потребовал от
литературы такой полноты изображения и
всеоб’емлемости, что рядом с художественной прозой непосредственно возникла проза
документальная, с гораздо большей легкостью откликающаяся на текущие события дня, Война, связанные с ней нолытания, ни с чем в прошлом не сравнимый об ем
внечатлений побудили обратиться к литературе множество людей, ранее о том не
помышлявших. Так появилась серия воспоминаний и записок деятелей войны. Книги
эти, отвечающие нашей потребности в углубленном. познании нового общественного
опыта, разумеется, не могут заменить —
да они на то и не претендуют — большую
художественную прозу. Но сопоставляя
послевоенную документальную литературу
с вышедшими за это время романами и повестями, мы видим, что границы, их разделяющие, становятся все менее четкими, роман приближается к действительности, кее .
реальным фактам, а в произведениях так
называемого «документального жаноа» все
заметнее проявляется стремление к THITA3aции и художественному обобщению. И в
этом смысле появление записок Федорова
{
‘кажется нам весьма знаменательным.
Почти полгода назад в журнале «Новый
мир» появились воспоминания A, Федорова
«Поднольный обком действует». Самый
факт их публикации привлек внимание критики. Но потому ли, что была ‘напечатана
только первая часть, а может быть, и потому, что помимо Федорова‘ в ее создания
участвовал писатель. Евг. Босняцкий и неизвестно, что в книге от мемуариста, и что
от литератора, — до, сих пор не отмечена
художественная ценность этой партизанской
эпопеи. Между тем, воспоминания `Фелорова уже‘и теперь имеют самостоятельное:
значение — в них дана цельная каотина
народной борьбы на Украине в первые месяцы Отечественной войны. Что же касается соавторства, то в отличие от многих книг
подобного жанра здесь оно сводит-я как бы
к невидимой режиссуре-——0браз автора, ход
его мысли воспроизведены в книге с модлинностью, какую нельзя подделать иикакими приемами литературной стилизации:
«ПЛневниковых записей я не вел, — FOROрит Федоров: — Жаль, конечно. Однако
память у меня пока хорошая, а тэ, что не
запомнилось, по всей вероятности, пли о не
очень важно, или плохо мне известно». Таковы два критерия Федорова: очень зажно
и хорошо известно. Достоверность фактов,
взятых в основу книги, бесспорна, но. сами
факты расположены с такой непринужденностью и так освешены мыслью автора, что
за ними вы видите нечто большее, чем хронику событий или воспоминания очзвидиа.
Память Федорова вмещает и трагические
картины фронтовых дорог, и первые нартизанские подвиги, и образы природы, и 0брывки случайно услышаняых разговоров.
При всем том его записки лишены какой бы
то ни было импрессионистской зыбхости:
Федоров смело отбирает самое характерное
для картины целого. Театральных эффектов,
которые встречаются в иных книгах о партизанах, здесь нет и в помнив. «Может
быть, не очень стройно, не очень красиво, —
говорит автор, — но с большевистской искренностью я стараюсь рассказать, как подпольщики и партизаны Черниговинны и Волыни дрались за свободу и чезависимость
нашей Родины».
Но значение записок не исчерпывается
богатством сведений о первом этапе партизанской войны на. Украине. Рассказывая 0
своих встречах и скитаниях, Федоров фактически касается всего исторического опыта советского общества. В его книге нет
героев, которые переходили бы из эпизода.
в эпизод; портреты спутников своих скитаний, как правило, он набрасывает несколькими штрихами и только в редких случаях
разрешает себе быть обстоятельным. Но
‘каждый из этих обозначенных силуэтом людей выражает какую-то. важную. чер‚ту нашей советской жизни. Книга обогащает
нас познанием трех, тесно связаяных друг
с другом сфер — это, во-первых, партизан‘ская борьба на Украине (она составляет
непосредственный сюжет), затем традиции советского общества и его жизненные
принцины я, наконец, внутренний ми) автора — патриота-большевика.
_ Повествование Федорова обрывается на
середине ноября 1941 года. Главные события
эпопеи еще впереди: пока что все едвинулось с места, и ничто не определилось, линия фронта отошла на восток, люди, оставшиеся в тылу, предоставлены самим себе,
они должны выбрать свой дальнейший путь.
В боевой истории партизанского движения
этот период собирания сил занял небольшое
место, но именно тогда стало особенно ясно, как глубоко зонтла в сознание масс боль:
невистская идея и как незыблема связь между партией и народом.
«Подавляющая масса колхозного крестьянства в исключительно трудных условиях
оккупации видит в коммунистах своих руководителей», — говорит Федоров. И’ В том
выборе, который каждый из них сделал, не
было ничего внезапного: нартизанский нод-.
виг естественно завершал их духовной раз-.
вятие.
`В испытаниях войны Федоров видит не
только психологическую или нравственную
коллизию. Душевные побуждения его героев всегда связаны с общественной идеей,
иначе говоря, мораль и политика в записках
Федорова нерасторжимы.
Федоров рассказывает, что в период организации подполья ему часто приходилось
заниматься «диагностикой трусости». Но,
пожалуй, правильнее было бы сказать, что
он искал в человеке не его слабости и несовершенства, а то важное и значительное,
что воспитано в нем всей предшествующей
жизнью в советской стране и нуждается
только в толчке, внешнем стимуле, чтобы
стать основой характёра.
Руднев, каким мы его узнали из книги
Вершигоры, воспитывал людей в ходе
боев, ему часто приходилось внушать им
новые понятия коммунистической морали
(вспомним роту.Карненко), а для людей, с
которыми пришлось столкнуться Федорову,
эти принципы были незыблемы, хотя им в
условиях партизанского подполья приньтось
многому переучиваться. :
«Подпольный: обком действует» захваты»
вает широкую . историческую среду = и
картины прошлого и образ будущего, к к®-
торому постоянно устремлены и автори остальные участники эпопеи Это книга о зрелости советского общества, о том, как вме”
сте © героями партизанского подполья вы.
держали испытание и все институты нашей
власти, все принципы партийного руководства, советской демократии, весь. распорядок жизни сверху донизу. Героический мотив книги Фелорова— деловой, спокойнососредоточенный; тут нет и речи о жертвенности. Подвиг украинских партизан автор описывает, как нечто само собой разумеющеёся, как естественное проявление
стойкости их убеждений и патриотического
чувства.
Рисунок работы худ. А. Ермолаева к книге А. Барто «Я живу в Москве» (Детгиз).
oo ©
И. ГРИНБЕРГ
Председатель колхоза, честный KOMMYнист Егор Бодько по недоразумению перед.
и он WUeсамой войной был исключен из партии.
править ощибку не успели, так как нужно
было выполнить формальности, для KOTOрых не оставалось времени, — немцы подошли к Чернигову. По. заданию подпольного
райкома Болько стал заместителем старосты
в оккупированном. немцами селе, Задача эта
была тяжелой. «Положение мое очень даже
щекотливое, — говорил Бодько Федорову.
— Артистом никогда я не был, притворяться мне трудно. Да и роль не написана». Но
О a
‘именно В ЭТОЙ «ненаписанной роли» рядостал смелым и Cdмостоятельным творцом новых форм борь:
бы. Открытый и страстный человек, он за:
ставил себя вести эту вынужденную игру и
не отступил от своего долга до смертного
часа.
0 Д.А, 159
Болько. — Я приучен считать. Подсчитал..
ЕБеть в селе 206 трудоспособных мужчия И
512 трудоспособных женщин, Без - старух,
без стариков, без подростков... Ведь это <ила. И с мирной точки, и с военной... Как жз,
ну как, товарищ секретарь, эту силу против немца повернуть, чтобы каждый 6оролся?!»
Если нравственное воспитание человека должно заключаться в том, чтобы действия и поступки, представляющие общест»
венную пользу, стали его HHCTHHKTHBHOH
потребностью, то в этом случае цель была
полностью. достигнута,
В образе Бодько мы узнаем черты целого
поколения советских людей, пришедших к
революции еще у самых ее истоков, представителей низовой власти, людей как-будто маленьких и тем не менее составляющих
опору государства. . = -
«Председатель колхоза -— это ведь HE
только должность. Новый тип деятеля... —
говорит один из спутников Федорова о Бодько, — никогда не виданный тип общественного деятеля, поднятый из гущи, народной
гением Сталина».
Федоров пытается представить себя на.
месте Егора Волько и ответить на вопрос—
а ‘способен ли он на такое? Ему кажется,
что подобное испытание выше его сил: «Я
бы, верно, взорвался». Но интересно то, что
Федоров. как бы видит себя в этой
роли. Так он поступает всегда, когда сталкивается с высоким проявлением человеческого луха. Он извлекает уроки из опыта
народной борьбы, из многосложной .практики партизанского подполья,
Есть нечтс общее в судьбах авторов партизанских повестей, ноявивиихся в послевоенные годы, — в прошлом люди мирных
профессий, они стали крупными. военными
деятелями, руководителями подполья, и
понятно, что, обращаясь к недавней. истории, они говорят о себе и о тех переменах,
которые с ними ‘произошли. Но ни одна из
появивитихся до сих пор книг «партизанского цикла» не казалась нам столь нелогредственно связанной с предвоенным личным
опытом автора и с его биографией, как
«Подпольный обком действует». :
В жизни Федорова не было такого скачка, как, скажем, у инженера Ливькова или
кинорежиссера Вершигоры. И, однако, перемена; которую внесла война в его положение, пожалуй, еще более разительна. Федоров был секретарем Черниговского обкома КН(б)У и остался на посту, когда обком
перешел в подполье. Он продолжал жить
на той же земле и встречаться с темн же
людьми, для которых был представителем
партии и прежде. Его военная судьба сложилась так, что первые недели оккупации
он был вынужден провести в скитаниях по
дорогам отступления, Путь Федорова на ceвер Черниговиины, где были сосредоточены главные силы партизан, шел глухими
тропами, но он попадал и в села, и в районы, где ему часто приходилось бывать разьше, где его знали в лицо: да и на далеких
проселках Федорова ждали встречи, полные необычайной значительности. Он пони-.
мал, что и теперь, в подполье, преследуемый врагом, он не «частное лицо», хотя
действует пока в одиночку и за ним нет
на себе действие «украинола», студент
Игорь Надеждин, дотоле самый незадачливый спортсмен, становится мировой знаменитостью и покоряет сердне молодой девушки, влюбленной в спорт. Однако известность и слава ни в какой мере не соблазняют Надеждина: на. свое участие в
состязаниях он смотрит только как на экс:
перимент, по окончании которого и открывает секрет своего успеха,
Насколько мы можем судить, не будучи
‘специалистами, «украинол» физиологически возможен и технически осуществим,
ничего антинаучного в фантастике Г. Гуревича и Г. Яеного нет.
пельзя сказать, однако, что основное
требование жанра авторы выполнили, Цен
тральная, по сути дела, физиологическая
тема у них оказалась загнанной в коней
повести, и развита она в длинной беседе
супругов Надеждиных совершенно так, как
это делается в «беллетризованных» научнопопулярных книжках. Сама же повесть
строится, как приключенческая, как «роман
тайн». Молодые авторы, что, к сожалению,
случается и не с молодыми, недооценивают читательского интереса собственно к
науке и потому прибегают к обрамлению ге
таинственными приключениями спортемена, не понимая, что всякое научное исследование, всякое открытие есть в конечном
счете раскрытие некоей тайны и, будучи так
читателю представлено, неизменно вызывает острый интерес.
Авторы, очевидно, не различают этих
двух жанров и к своей цели идут как-то
онтулью, чему причиной, вероятно, полное
отсутствие у нас теоретической литературы
по данному вопросу. = Е
Отсутствие теоретических исследований
по вопросам жанра заставляет начинающих
авторов не столько учиться у виднейних
его представителей, сколько подражать им.
Именно грубым влиянием Уэллса об’ясняется, по нашему мнению, в повести «Человек-ракета» и то, что фантастика, привлеченная авторами для популяризации физниологической науки, На деле скорее служит
канвой для приключеннй. Тем же грубым
влиянием, конечно, об’ясняется и реклам.
ный шум, поднятый в повести вокруг «Челозека-ракеты», характерный для капиталистического общества, но явно противоречаший духу советской действительности.
Пожар в лаборатории Ткаченко, уУничто‚жающии документы, и тому подобные трюки, введенные авторами в. целях «сведения
концов с концами», заимствованы также из
чужих выдумок. Тем не менее Г. Гуревич и
«Маркутье» (Литовская СОР), Так вазы.
вается небольшая дача в окрестностях
Вильнюса, принадлежавятая Григорию
лександровичу Пушкину — сыну великото русского поэта, «Маркутье» было раврузнено немецкими оккупантами и сейчас восстанавливается, Тенерь в этом доме разме.
щены музей и «Утолок Пушкина», посвящен.
ный памяти поэта, Музей посещают житеди
Вильнюса и других городов.
НА СНИМКЕ: экскурсанты у тлавного
флигеля «Маркутье», в котором находится
«Уголок Нупизина», р
Стихи пиколая праснова
Сеголня мы печатаем стихи молодого
поэта Николая Краснова. Окончив среднюю
школу, он ушел на Фронт, был пулеметчиком, заптитал Ленинград, штурмовал
Выборг. После ранения был демобилизован. В пастоящее время живет в г, УльнHOBCKe, учится на заочном отделении Ли’
тературного института Союза советских Nhe
сателей. В центральной нечати выступает
впервыте,
А. ТВАРЛОВСКИЙ.
В долине,
По густой лесной опушке,
Бежит она, проворна и быстра.
Прохладная и светлая речушка
Зовется нежным именем — Сестра...
Июньский ветер пополам с металлом
Гудел вокруг,
И я упал в траву,
Увидел кровь свою,
И душно стало, —
Ползу к реке,
Сестру зову, зову.
Отяжелевшую забросил каску,
Стараясь боль, чем можно, облегчить,
Глотка воды и полсловечка ласки
Мне нехватает для того, чтоб жить,
И я ползу сквозь чащу сосняка,
Сбестру зову, зову...
И вдруг — река!
Река —
Родная дочь твоя, Россия! —
Дала, напиться, заглушила боль,
Своей прохладой раны оросила,
Шептала мне о Волге голубой.
И сердце налилось вдруг теплотою,
Как будто здесь родного повстречол
И если б не звалась река Сестрою,
Ее сегодня так бы я назвал.
Карельский перешеек,
1944 год.
м
НОВЫЙ ДОМ
Вот и дело с концом!`
Только что с топора
Дом —
В росинках смолы,
Словно в капельках пота,
Удаляются плотничьих дел мастера,
Гбрделиво поглядывая на работу,
Их стекольщик сменил, =—
Улыбнувшись тепло, р
Смерил окон просветы
Прищуренным глазом.
Солнце,
Солнце само
Он поймал на стекло
И его на квадраты
Линует алмазом,
И — на раму;
Любовно стучит
И гвоздки,
Будто фокусник,
Где-то в усах добывает...
Месит глину печник,
Подвезли кирпичи —
Пусть хозяев
Добротная печь согревает,
Кто — за что
Принялись трудолюбы села
Тянет, провод монтер,
Вот он звякнул железом,
«Когти» ловко приладил
И стал косолап,
Цепок стал — ы
Хоть на самое небо залезет
Лишь бы только в дому
Загорелась звезда
И всегда под рукой
Были радиоволны...
И маляр внес посильную долю труд
Улыбается, .
Как именинник,
Довольный...
Всем известно в селе,
Для кого этот дом,
Ладно срублен
И прочен,
Словно вылит из стали.
И садится хозяин
Впереди за столом,
На груди поправляя
Ордена и медали.
К небу подступившая вплотную,
Степь гудит,
На целый мир слышна...
Это, вся в испарине, лютует
Посевная,
Страдная весна.
‚ _ Мелкоперепаханный,
Завидный, \
Напоенный потом и дождем
Пахнет духовитым
Теплым сйтным,
Крошится,
°Как сдоба,
Чернозем.
Вздрагивая,
Словно в нетерпеньи,
Тракторы без устали кружат
По степи,
Проходят мимо звеньев,
Мимо полеводческих бригад.
И кричит сельчанам с повор
Тракторист
Чумазый, озорной;
«Хорошо-0-0!.,
Нажми еще... пехота!» —
И пилотку треплет над собой,
г. Ульяновск, 1947 гол.
Альманах туркменских
писателей
АШХАБАД. (От наш, корр.). Союз совет»
ских писателей Туркменистана готовит К
30-летию Великой Октябрьской социалистической революции литературно-хуложественный альманах на русском языке.
В нем будут напечатаны лучшие произведения туркменских писателей, посвященные
современной теме.
Большое место занимает
творчество молодых авторов,
ем альманаха 25 печатных листов.
в альманахе
Стихи о Югославии
® В стихах Николая Тихонова мы 063
труда улавливаем намерение автора раздвинуть рамки поэтической речи, передать всю
сложность современной жизни, об’ять ее CO
всех сторон. Николай Тахонов при
этом не оставляет лирику ради эпоса. Точнее говоря, он сохраняет лирическую форму
выражения, наполняя ее эпическим содержанием.
Многие сборники и циклы Тихонова могут быть названы путевыми дневниками,
Средняя Азия, Кавказ, Западная Европа—
вот темы его «Юрги», «Стихов о Кахетии»,
«Тени друга». Это книги разного достоинства, Они не лишены слабостей, но в них
никогда не было равнодушной описательности. Всегда в его стихах присутетвует сам
поэт, пристрастный, взволнованный, деятельный современник. Мы слышим его голос, знаем его точку зрения, его отношение
к виденному.
В двадцатых годах, когда декадентские
влияния еще ощутимо сказывались в нашей
поэзии, Николай Тихонов бывал нарочито
косноязычным, зашифровывал свои стихи,
затруднял их течение. Эта игра с темой, со
словом, с образом сковывала поэта, делала
его стих холодным, становилась преградой
между художником и жизнью.
В стихах последних лет Н. Тихонов стремится как можно полнее и глубже раскрыть
действительность, яснее выразить свое отнотнение к ней. <... всей стиха живучестью
хочу я в жизнь врасти», — писал ОН в одном из стихотворений, вошедших в сборник
«Тень друга», и эти слова точно определили
направление работы поэта.
В <Еени друга» Николай Гихонов: рассказал о своей первой встрече с капиталистической, обреченной Европой, на которую
упала мрачная тень надвигающейся войны,
разжигаемой фашистами и их пособниками.
Но советский поэт увидел не только силы
империалистической агрессии, он увидел
также силы народа, зреющую в массах волю к борьбе против фашизма.
Сейчае Н, Гихонов опубликовал новый
большой цикл зарубежных стихов. On HanHсал о свободной Югославии, о молодой народной республике. И как непохожа эта
встреча с Западной Евротюй на первую,
описанную в «Тени друга». Новая, демократическая, исполненная сил Европа встает
перед нами в строфах югославских стихов
Тихонова.
Павле Килрич, один из тероев пьесы
«Судьба Реджинальда Дэвиса», произносит
исполненные глубокого значения слова: «И
нам уже никто не страшен, тем более теПерь, когда мы в Европе — не одни».
ева о Югославии» Николая Тихонова—
еще одно свидетельство того, что былой
раз’единенности славянских народов нолоKOH конец: русский советский поэт создал
о народах Югославии стихи, покоряющие
своей искренностью, проникновенностью,
увлеченнослью. Глубокое — органическое
слияние поэта с люльми и событиями, им
изображаемыми, составляет самую сильную
сторону нового цикла Николая Тихонова.
Эти стихи = яркое доказательство расширения границ советской поэзии, ее. тяготения к просторному, перспективному изображению жизни.
Н. А. Некрасов в своей рецензии на «Деревенский случай» Н. Д. Хвоцинского писал:
«Прозаик целым рядом черт, — разумеется, не рабски подмеченных, а художественно схваченных, — воспроизводит физиономию жизни; поэт одним образом, одним
словом, иногда одним счастливым звуком
достигает той же цели, как бы улавливает
жизнь в самых ее внутренних движениях»,
Своеобразная, особенная сила’ поэтической образности, поэтической изобразительности отчетливо выступает в югославских.
стихах Николая Гихонова. В них нет эпической повествовательности, в них всегда преобладает лирическая стихия. И тем не менее они изображают, они содержат ясную,
достоверную картину прекрасной, юной
страны, в упорной и кровавой борьбе завоевавшей себе свободу.
Перед нами встают города и села Югославии — маленький Сень, «от которого только руины», дневной и ночной Сплит, улицы и дома которого хранят следы великих
исторических бурь; «село, сожженное в
бою, таких в Югославии много», село ереди скал, на которых начертано <«)Kuneo
Сталин», столица республики — Белград.
Николай Тихонов дает нам почувствовать
красоту югославской природы, то строгой и
суровой, то шедрой и обильной: Ядран —
Адрнатическое море, его «кипящее веселье», его «зеленое пламя» в розовом утреннем дыму; гроза, уснувшая в листьях
платанов Загреба; полуденная тишина
дремлющих рощ селения Филипи-Яков; все
эти образы городов, скал, селений, рощ;
моря сливаются воедино. Не вереница нейзазкей, а образ страны создан поэтом.
, Что же составляет основу этого единства?
Мюди, — люди, живущие среди этих скал
И рощ, люди, боровшиеся за свободу и незавненмость своей страны и отстоявшие
право строить жизнь на разумных и справедливых началах. Жители Силита, взволнованно слушающие рассказ о героическом
«Ленинграде; хозяйка полуразрушенного дома, с гордостью говорящая: «Я по-русски
сама уже Ленина том изучила!», люди сожженного села, начертавшие на скалах «Живео Сталин», белградские женщины, *несущие цветы на могилу красноармейцев, похороненных «между радостных улиц в земле прилунайской столицы», — вот герои
югославских стихов Николая Тихонова, вот
те, ради которых и о которых написан этот
ЦИКЛ, .
В «Тени друга» была изображена еще не
воевавшая. сияющая огнями, нарядная ЕвНиколай Тихенев. «Стихи 6 Ютославии».
Знамя» №№ 1, 38; 1947:
ТАШКЕНТ. (От наш. корр.). В Узбекской
государственной публичной библиотеке им.
Алишера Навои широко идет подготовка’ к
500-летию со дня рождения ролоначальника
узбекской литературы. Работники библиотеки совместно с сотрудниками Института воропа. Но в этой беспечной и обманчивой нарядности таилась мрачная угроза. В «Стихах о Югославии» перед нами проходят
картины разрушений, произведенных немекцкими захватчиками. Но в этих картинах
нет уныния, потому uffo хозяином страны
стал тенерь сам народ. Он зашитил свою
независимость не только от немецких и
итальянских оккупантов, но и от иных империалистов, под видом «демократии» навязывающих свою волю другим народам.
Эту радость завоеванной свободы, эту бла-.
городную гордость народа, уверенного в
своем будущем. и выразил советский поэт.
Отсюда светлые, строгие и мужественные
тона, в которых нанисан весь цикл.
Почувствовать и передать героизм юго:
славского народа Н. Тихонову помог. его
собственный опыт, — опыт советского поэта, участника Великой Отечественной войны против немецкого фашизма.
Поэт входит в ночной Сплит:
Оборванные провода.
Звон стекол, стоны сада,
Как будто я привез сюда
Твой черный мир, блокада!
Но не только он сам вспоминает о подвиге осажденного Ленинграда. Окруженный
еще незнакомыми друзьями, поэт спрашивает:
— В такую ночь о чем сказать?
и слышит единодушный, от сердца ндуший ответ:
— О Ленинграде, друже.
И ожил в Сплите город. мой,
Не стало расстояний,
Жак будто я пришел домой
Из боевых скитаний...
Я видел бурю братских глав,
Подернутых туманом,
Я счастлив был, что мой рассказ
Рассказаи над Ядлраном,
Тема боевого`единства, братского содружества славянских народов проходит через весь цикл. В стихотворении «Шумадийские леса» югославский партизан на Зверинской улице в Ленинграде поет советскне песни. И «качаются сербские буки,
касаясь светлопесенных русских берез», и
«Нева здесь сливается с синей Моравой,
чтобы течь по пути одному». Это: — образы. А вот их реальная основа, точно и
даже несколько суховато сформулировянная Тихоновым.
..Потому что фашист, сербекой пулей
пробитый,
Над Невой не’ вставал — из могил,
Потому что фатиет, над Невою убитый,
ПГумадийским лесам не грозил. .
Воплотить в творческом образе славу народов Югославии — вот задача, которую
ставит перед собой Тихонов:
Я хочу огнем обрамить
Стиховым ее лицо
И оставить ей на память
Строк светящихся кольно.
Поэт упорно ищет нужные слова —
точные и впечатляющие, пластические и иеполненные движения, eTporne и, вместе с
тем, возвышенные.
Правда, порою встречаются в стихах Тихонова строки, где не проза, а докучные
прозаизмы, где мысль будто увязает в тяжелых, громоздких оборотах речи.
Вот, например, строфы, в которых автор
пытается уподобить своих квартирных хозяев — реальных людей нашего времени —
изваяниям, созданным Юрием Далматинцем.
«за век до Грозного еще». ^^
Моих хозяев облик свежий,
На утре трудового дня,
С тех прошлых дней отнюдь не реже,
Как сон, преследует меня,
И это жизни новторенье
Их как-то чудно молодит.
Как те великие творенья,
Что вне оценок и обид. .
Раздумья прихотью гонимый.
И!ибеник. вопомнил неспроеча:
Две головы неповторимых
Из камня тесанные там,
Книжность и натянутость замысла повлекли за собой надуманность и неестественноеть образов, холодную витиеватость, рассудочную нарочитость определений. И на‘против, в стихах «Витязь», «Сплит», «Пол:
день в пути», «Зимний день», «Ядран»,
«Сень», «Югославия» широта и ясность поэтической мысли находят полное и естественное выражение в’пластически точных н
напряженных строках.
Пафос стихов Николая Тихонова — в раскрытии подвига, совершенного ‹ югославским народом — простыми рабочими, рыбаками, земледельнами, Н. Тихонов смотрит
на обитателей разрушенного городка, скрывающих под бедностью одежд богатства
души, слушает их высокие речи, и «Этот
маленький Сень» кажется ему уж «не таким... малым». Он воспевает «великого и
вольного боснийского мужика», потомучто
разожженные этим мужиком костры «светили... в европейскую тьму». Здесь сказывается способность советского поэта оценивать людей и события по их истинному
значению для дела свободы и счастья народов. Точность анализа, партийная страстность н есть источник подлинного поэтического воодушевления.
В стихотворении «Югославия» поэт будто
окидывает единым взглядом всю страну, ее
прошлое, настоящее, будущее. Он видит и
сгоревшие города, и блестящие глаза стронтелей, знающих «дороги большой мечты»,
возводящих «мосты Дуная; как в будущее
мосты», Он вспоминает героев прошедших
веков, сражавшихся за вольность, и солдат
Сталинграда, освободивших Белград.
Ветавая в труде и славе,
— заключает поэт, —
Весны и свободы весть, -
Вот она — Югославия,
Такая, какая есть!
Да, поэт почувствовал и передал весну
свободной‘ страны, высокую одухотворенность народа в борьбе и труде, твердую
решимость народных масс итти по пути подлинно демократического развития. Он передал самую атмосферу страны — атмосферу
сурового героизма’ и радостного созндапия,
эти искренние, сильные строки стали
еще одним звеном’ в нерушимой дружбе
свободных народов.
сточных рукописей организуют большую выставку, посвященную творчеству Навои и
его современников.
Составлен и скоро выйдет из печати обширный научно-библиографический указатель «Родоначальник узбекской литературы». .
В библиотеке устраивается ряд читательских вечеров, посвященных жизни и творчеству Навои. В этих вечерах активное участие примут узбекские писатели,
А, Ф. Федоров — дважды Герой Советского
Союза. «Подпольный обком действует». Литературная запись Евг. Боснацкого. «Новый
мир», № 2. 1947.
ЗАКОН ЖАНРА
Многие выдающиеся ученые и инженеры
свидетельствуют в своих воспоминаниях,
что первоначальный интерес к науке и технике был пробужден у них чтением научно-фантастических произведений. Вовлекая
читателей в интересы науки и техники,
пробуждая смелую мысль, научная и техническая фантастика может иметь огромное
значение в деле воспитания нашей молодежи и подготовки ее к творческому труду.
Конечно, никакое творчество невозможно
без фантазии. Однако в произведениях
Рабле или Свифта, в романах Жюль-Верна
или Уэллса фантастика служит совершенно
различным целям. Уэллс пользуется ею для
постановки социальных и психологических
проблем; Жюль-Верну она нужна для геог”
рафических описаний; Рабле и Свифт: обличают существующий общественный строй.
В зависимости от служебного назначения
фантастического элемента в художественном произведении меняется и наше авторское отношение к нему. Если писатель переносит своих гёроев на Луну для того,
чтобы в занимательной форме рассказать о
ee природе, то он может не слишком заботиться о ‘достоверности некоторых уеловий полета на ракете или в специальном
снаряде. Но если он ставит своей целью
ввести читателя в какую-нибудь область
науки или техники, то фантастика в таком
произведении должна быть строго научной,
технически возможной, и во всяком случае
ни при каких условиях она не может быть
антинаучной,
В повести молодых советских авторов
Г. Гуревича и Г. Ясного «Человек-ракета»
фантастика служит прямой цели — ввести
читателя в интересы физиологической науки, раскрыть перед ним широкие перспективы, лежащие перед этой наукой, указать
приемы исследовательской работы. Фантастический «украинол», изобретенный craрым ученым Ткаченко, побежлающеий усталость и возобновляющий: физические силы
j
человека, лежит в центре всех происшествий, рассказанных в повести. Испытывая
Т. Гуревич и Г. Ясный. «Человек-ракета». Рисувки Л, Смелова, М.Л, Леггиз. ИТ, 80 erp.
Г. Ясный так и не свели всех концов, Так,
строжайшая тайна, в которой держат свое
изобретение и Ткаченко и Надеждин,
вдруг оказывается выболтанной тем же самым Надеждиным своей невесте, хотя в повести подчеркивается, что «украинол» должен служить «военным целям» прежде
всего.
Там, где авторы не имеют готовых схем
и шаблонов для построения рассказа, как,
например, в описании способа применения
«украинола» или его воздействия на организм, их повесть и свежа и оригинальна,
Можно думать поэтому, что фантастика
Уэллса скорее угнетает их творческое’ воображение, нежели возбуждает его. Г. Гуревичу и Г. Ясному следует претендовать
на звание «советских фантастов», а не на
звание «советских Уэллеов».
Еели не ошибаемся, повесть «Человекракета» является первой книгой Г. Гуревича и Г. Ясного, и она свидетельствует, что
в их лице мы имеем писателей, способных
к тому, чтобы «освоить» полезный и очень
любимый молодежью жанр научной фантастики. Без некоторых размышлений о свойствах жанра и его законах тут не обойтись: строгое подчинение им обязательно.
Но и самое тщательное соблюдение законов собственно жанра не дает писателю
права уклоняться от выполнения общих
требованнй, пред’являемых к. художественному произведению.
Можно еще примириться с некоторой
схематичностью отдельных характеров в научно-фантастическом произведении, но во
всяком случае среда, в которой развивается действие, должна быть ‚характерной.
Советское студенчество в повести Гуревича
и Ясного занято личными делами, спортом,
развлечениями, интригами и предстает перед нами совсем He той увлеченной наукой
H великим делом социалистического строительства молодежью, какой оно является в
действительности.
Гуревич и Ясный, как говорится, «владеют литературным слогом», но язык их повествования иногда онижается до неприятHoro школьнического жаргона, особенно
когда текст начинает пестрить такими словечками, как «физорг», «физрук» ит. п.
Включенный в книгу небольшой рассказ
«ЦНИИХРОТ-214» о возможных перспеквах телевидения также свидетельствует о
том, что жанр научной фантастики совершенно в средствах авторов, и остается тольKO пожелать им не сбиваться с этого пути
на дешевку приключенческой беллетристи:
КИ. г
К 500-летяю Алишера Навои.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА