литературная
				Надо знать. Иначе смерть,
Р. РОЛЛАН.
(«Очарованная душа»).
	1

Маленький Жан — кто из нас не
помнит этой начальной ситуации
ллановской эпопеи — пододвинул
дедовокое кресло к роялю, с трудом
раобрался на его высокое сиденье и
притронулся пальцем к клавише. И
о этого он не раз прикасался ко
всякого рода вещам. Но вещи молча­ли. И только клавиша ответила на
прикосновение тихим, чуть дребез­жащим. быстро исчезнувшим зву.
	м.
ан Кристоф рое и мужал И
постепенно учился трудному искус:
ству заставлять вещи отвечать на
вопрос 0б их смысле. Десять ступе:
ней книг ведут к пониманию окру­жающего мира: надо знать. Иначе
емерть.

Одному из наших советских изла­ний Роллана предпослан  фотопор:

т: писатель сидит у рояля; руки
ео протявуты к клавиатуре; перед
глазами, сдвинутыми морщиной со:
средоточения, раскрытая нотная те­традь. Край клавиатуры за обрезом
фото. И кажется, будто она уходит
—черными и белыми клавишами,
своими да и нет—в  беспредель­ность.

2

Есть хорошее русское присловие:
«н одинокая сосна родному бору шу­инт». Корни одинокой сосны оторва:
ны от корней леса. Ее «душа»—ды­“ханье ветра, несущего шопот ее итл
х шумам бора. И может быть ее уже
можно назвать. «очарованной —ду­шой».

Другое дерево. Высеченное из мра­хора. Я вспоминаю сейчае о скульп­туре Шимановокого,  представлен­ной на парижский конкурс за roa
или два до мировой войны: «Шопен,
слушающий ветер родины» (Роллан
написал монографию и о Шопене).
Скульптура дает длинное, с просту­лающими скулами лицо музыканта;
над ним наклонилиеь мраморные ве­твн Фантастического дерева, колы­шущиеся в ветре родины. И нако­нец, третье дерево. В «Кола Брень­оне›: «Задрав к небу нос, я емотрел,
опершись руками на палку. словно
дятел на хвост; я все смотрел на
вершину дерева, гле расцветала лу­на. Я старался вырваться из охва­тившего меня очарования. И не мот».
Десятью строками ниже: «И. тихо
ллача, прильнув губами к телу ду­ба, я поверял ему свою скорбь, при­таясь между его корнями, как в об’-
ятьях отца. И я знаю, что он меня
слушал». Велед за слезами— уста:
лость, за усталостью крепкий сон. А
тм: «Солнце вставало. Дерево, пол­Hoe птиц, пело. Оно сочилось пень­ем. как виноградная грозль, зажатая.
в руках. Зяблик Гильоме, зырянка
Мари Годре, и точильщик, и серо­крылая Сильви, и славка и лрозд
и... Птицами, слетевшимися из раз­ных стран, полна листва старого ду­ба, мыслями, летящими во все края
уира, полон мозг старого Бреньона
Это не сосна, знающая только ближ­) нюю опушку, и не мраморное симво­`’ лическое дерево, беседующее. с роди­ной, — старому  веселому дубу Рол­лана доступны все ветры, все пти­цы и все песни. .
	5

Повесть о «Кола Бреньоне» завер­шается цитатой из Раблэ. И не
только этот послелний абзац напоми­нает о великом гиперболисте ХУ ве­xa. И у Франсуа Раблэ и у Ромэн
Роллана. вопоминающего о своем
пра-прадеде из Кламси. из горла
льются песни. из бочек—вино. солн­1 иляшет в небе. а ноги выбивают
пыль из земли. И даже в. последнем
цикле мастера «Очарованная душа»
то и дело воплывает имя или лите­фатурная реминисценция 0б авторе,
весело описавтем жизнь веселых ве­ликанов. :

Рабла, ках известно, дал биогра­фию целото: ряда’ людей небоскреб
ного роста. Великанша Гаргамель, ги­ЗАМЕТКИ
			Великаны Ромэн\ Роллана не ©мо­трят © высоты своего роста, они да­же неё натибаютоя к малым сим, а
просто подымают их до себя, \ Е

Каждый из нас видел, как строит:
ся большой дом. Сначала фундамент.
потом кверху—©тальная ферма стро:
ительной вышки. От нее книзу
стяльные тросы и скаты. По ним по­думается кверху строительный: мате:
риал, ползут кирпичи, железные
прутья и цемент. Так строят здание
мира люди-вышки Роллана: терпе­ливо. кирпич за кирпичом. они тя­нут к себе, ввысь, грубые и разроз­ненные элементы жизни. И посте­пенно—этаж над этажом—подымают­ся многооконные, многоглазые зда­НИЯ.

5

Олин из самых замечательных пер:
сонажей Ромэн Роллана—Оливье,
друг Кристофа. более того—друг сво­ето автора, Роллана. Оливье, как это
уже отмечалось рядом критиков
(Земпель, Цвейтои др.), одно из на­иболее тонких и чистых выражений
французского духа во французской
литературе. Это-—человек, являю­щийся гостеприимным хозяином всех
культур мира, живых и мертвых
(впрочем, культура. позволившая се­бя сделать мертвой, вряд ли культу­ра). Он тщетно пробует научиться
столь полезному в налие время «HO­кусству ненавидеть». В результате
смущенно признает: «Я умею н?-
навидеть только одну ненависть».

В старинном французском эпосе, в
«Песне о Роланде», рассказывается,
как рыцарь Роланд (Roland, a не
ВоПап4) едет впереди со своим дру­гом Оливье. предаваясь беседе о «do­uce Егапсе» (слалчайшей Франции).
Извивы лолины Ронсеваля выводят
	их на открытое поле. Оттуда движут. .
	ся несметные полчища врагов. Преж­де чем вынуть из ножен свой верный
меч, Дюранлаль, Роланд трубит в
рот, предупреждая об опасности тех,
кто илут велел, и затем, пожав ру­ку верному другу Оливье, бросается
в бой Оливье потибает первым. Ро­ланд остается для новой битвы.

Критикам было нелегко определить
литературную форму. выбранную ав­тором Кристофа: Говорилось о музы­кальном, симфоническом построении
мноточаютной эпопеи, о биографии
человека, перерастающей в Guorpa­фию эпохи. Все это верно. Но, по­жалуй, еще вернее было бы сказать:
великая поэма мастера—это беседа
автора с евоим персонажем, Роллана
—Ролланда с паладином духа Оли­вье *. Они говорят не о Чопсе Fran­се, а о той горечи, которая отравляет
это им столь дорогое имя. И разве
Роллан Роланл в последних томах —
песнях своей эпопеи, как и тогда зя
восемь веков тому назад не приета­вил своего рога & губам, чтобы про­трубить опасность, гибель, грозящую
культуре, тем, кто идет велел.

6
	«Создавать — это значит убивать
смерть». Р. Роллан всетла верил, ве­рит и будет верить в”великий смысл
созидания. Можно было бы привести
цитаты. Но к чему? Если быть спра­ведливым к тексту, то пришлось бы
процитировать в доказательство это­то положения всего Роллана. Оста:
новившийся в своем росте великан
вскоре окажется пигмеем рядом да­же с лиллипутом, который непрерыв­но растет и растет. Ну, а если тово­рить 06 одной шестой мира и осталь­ных пяти шестых, 10...

Простая и точная послелователь­ность должна была привести Ромэн
Роллана. этого удивительного био­трафа великанов. к необходимости
изучить нарождающуюся биотрафию
самото великого из всех великанов
современности. Он остановилея у
«выики мира», у предельной верпти­ны в горном кряже идей, Его тлаза
смотрят так же спокойно и сосредо­ченно, как там на портрете, тде он
изучает взглядом сложно гармони­зированную партятуру. Пальцы пре­тянутм к клавишам. Мы ждем их
встречи: клавиш и пальцев.

: с. КРЖИЖАНОВСКИЙ

* Olivier — олива, символ мира.
	YMA:
	рах молодой мелкобуржуазной интел­лигенции Запада,

В последних томах «Очарованной
души» художник выступает HO как
бесстрастный наблюдатель, & на­против, как страстный искатель тех
путей, которые вывели бы молодую
интеллигенцию Запада на пути
подлинного гуманизма и не позволи­ли бы ей, этой молодежи, споткнуть­ся так, как споткнулась она в оды
империалистической войны...

Ромэн ‘Роллан чувствует ответет­венность за поколение, которое он
воспитал своим «Жаном Кристо­how. =

Безмятежно было настроение Ро­мэн Роллана, когда он заканчивал
свою десятитомную эпопею. В деся­том томе «Жана Кристофа» он 066-
щал человечеству «ясную  зарю»,
счастливый «трядущий день». Он ©0-
бирался отдохнуть от тратедийной
атмосферы «Жана Кристофа» в вол­нах жизнерадостного талльекого сме­ха своего «Кола Бреньона».

, «Я написал тратедию уже исчева­ющего поколения, — говорил Роллан,
рекомендуя. читателю десятый том
«Жана Кристофа». — Я ничего не

ры из его тяжелой пе­чали, хаотической гордости, героиче­ских усилий и смертельной устало­сти. Вот то, чем мы были. Теперь ваш
черед, люди нашего ‘времени, моло­дежь. Это сказано было примерно
за два тода до империалистической
войны, Ромэн Роллан не предвидел,
что трагедия Жана Кристофа окажет­ся смешной в сравнении с той, кото­рая вскоре разразится. Молодежь,
которой Ромэн Роллан обещал «яс­ную зарю», стала жертвой бесомых­ленной военной мясорубки, оказалась
в рядах «потерянного поколения».
Подобно Вольтеру, который после
приговора над Каласом утверждал,
что он вменял себе в преступление
каждую: улыбку, Ромэн Роллан в то­ды войны отложил Кола Бреньона и
предпринял серьезный и почетный
путь разоблачения буржуазной циви­лизации — разрушения старых илео­лотических фетишей.

Это лалось ему не легко, но имен­HO это стало основной темой и его
публицистики и ето многотомных
эпопей.

В «Очарованной душе» Ромэн Рол­лан отталкивается от людей, подоб­ных Клерамбо, чей хрупкий, подат­ливый ум, стремясь к истине, неспо­собен ни к каким ренительным дей­тантоки большой и непомерно до­бродушный Грангузье, его сын Гар­тантюа («Оце grand tu ass—o, Kak TH
огромен), гигант король Пикрошоль
и т, д. Но примечательно, что, разд­витая масштабы тела, Раблэ забыва­eT (разумеется. нарочно) о­соответ:
CTBCHHOM расширении психики. Он
превращает мух в блонов. оставляя
слонами мушиные души. Микроско­пический человечек, ученейший док:
тор Олоферн Тубал­преподает вели-.
кану Гаргантюа все микроскопичеё­ские науки своей эпохи, оказываю­щиеся как-раз в рост уму Гарган­тюа. Воспитанник его с самых ран­них лет (информирует автор) Bea
жизнь «такую же, как и все дети
всех людей: пил—ел— спал; ел—пил
—<пал, спал ел—пил». Великан,
смиренно нагибаясь, входил по 30-
ву колоколов в соборный храм Пари:
ка, и за ним везли на телеге гитант­ский молитвенник, застежки которо­то весили несколько пудов. Но, хотя
буквы молитвенника были огромны.
смысл их был не больше смыела
любого молитвенника.
Заимствователь. образов Рабле ан­тличанин Джонатан Свифт заменил
золото солнца желтейшей желчью.
«Добрый» Пантагрюэль Рабле, созда­тель грохочущих  пантагрюэлизмов,
превратился в тонкогубого и молча­ливого хирурга мистера Гулливера.
Гигантский рост придуман Свифтом
не в возвеличение великанов *, а в
уничтожение обыкновенным людям.
тем, © которых поклонник Свифта Се:
мюэль Джонсон писал впоследствии
(конец ХУШ века) свои парламент­ские отчеты, озатлавливая их: «Мас:
па Шри а» (от Ш — малый, кро­хотный). }
Ирландец Шоу, заставляющий те­мы переезжать о олной логической
квартиры на другую, перебросил тра­дицию рассказов о великанах из про­странств B области времени.
Его «великаны времени», тлядящие
на Hac с высоты своего четырехсот­летнего и пятисотлетнего возраста
(«На пути к Мафусаилу»—сцениче­ская трилогия), рассматривают уче­ные труды маститых деятелей на­уки, парламента и искусства как бес­смысленную детскую возню филосо­фически расшалившихся бэби, вось­мидесятилетних мальчуганов. кото­рых. попросту надо высечь или уло­жить спать, отняв у них игрушки
	проблем, философии и т. д.

Ромэн Роллан может быть тоже
назван писателем, посвятивигим себя
биографиям великанов. Один вслед
другому проходят: Аэрт—Шопен—
Бетховен—Микель Анджело — Тол­стой—наконец, синтетический образ
Жана Кристофа Kpadra (Kraft — en­ла).

Но создавая свою галлерею «теро­ических биографий», Роллан отказы»
вается от гипербол пространства и
времени, а также и от иронии. Его
персонажи берут у пространства не
больше места, чем любой обыкновен­ный человек, их жизнь часто даже
короче среднего—статистикой исчи­сленного-возраста. Но хотя у клал­бища они’ не отнимают больше семи
футов. а у времени — больше малой
TOPCTH лет. но идея их охватывает.
всю планету, а духовная жизнь их
длитея тысячелетия. потому что они
великаны духа, обладающие удиви­тельной способностью возвышать
все, чего бы. они ни коснулись. Имен­но о них и пишет Роллан: «Нали oc­новной долг быть великими и защи­щать величие на земле». Защищать
величие—на его языке это значит--
защищать культуру.

4
	Пятисотлетние великаны Бернар­да Шоу четыреста девяносто девять
лет своего пятисотлетия тратят на
	‚парадоксы, Свифтов фут не наме­рен нагнуться к дюйму. притом, в
дюжину раз превышая дюйм, он 0с­TACTCA по существу дюжинным.
	^ эпобопьтно, что о Гулливере го­ворится; «Его можно бы назвать: ро­стом в фут (?), если рост жителей
Лиллипутии определить в дюйм».
		{Два года со оня
‚ожжения в Германии
-крамольных“ книг’
	Два тода назад на костре перед
зданием берлинского университета
были сожжены книги «крамольных>
авторов.

Вслед за Берлином запылали кост­ры во всех других крупных городах
Германии. ^

В первую годовщину этих варвар­ских событий собравшиеся в Париже
немецкие эмигранты-писатели. OCHO­вали «Немецкую библиотеку  сво­боды», цель которой — собрать во­едино все книги, изгнанные из Гер­мании, и тем самым сохранить для
потомства громадные  ‚ культурные
ценности. ;

В этом году эта библиотека справ­ляла первую годовщину своего суще­ствования торжественным собранием
	в Нариже.
Ha собрании с большим докладом
выступил  1неральный секретарь
	библиотеки д-р Альфред Кантарович.
Приводим некоторые места:

«.. от Лессинга до Генриха Ман­на, от Маркса до Ленина, от Гейне
до Вассермана, от Вольтера до Горь­кого произведения передовых; писате­пей и ученых за два столетия были
сожжены и запрещены. Это не было
случайностью, не было поступком,
совершенным в момент аффекта. Это
было планомерной работой нацио­нал-социалистских властей».

«Hak глупо желание уничтожить
учение о действительном положении
человечества, которое создали Маркс
и Энгельс, путем запрещения их тру­дов и трудов их великих последова­телей.

«Смешное желание замолчать все
созданное Лениным, Сталиным и их
учениками, изгнав все ими написан­ное. Детская попытка отрицать исто­рическое значение Готгольда Эфраи­Лессинга. Смешное требование,
обы немцы, которые пюбят песни
Гейне, забыли их только потому, что
несколько дураков занесли их как «не
немецкие» в свой дурацкий запрет­ный список.

«И что за близорукое желание —
одним ударом заставить забыть по­чти всю современную мировую пите­ратуру: от Сельмы Лагерлеф до Горь­кого, от А. Жида до Ромэн Роллана,
от Дрейзера до Андерсен Нексе, ст
Генриха Манна до Лиона Фойхтван­гера, от... до... почти нет имени ни од­ного значительного современного пи»
сателя, который не бып бы поруган,
подвергнут нападкам или просто за­прещен. .

«Тысячи примеров говорят о том,
что в сегодняшней Германии хоро­шая литература больше изучается,
нежели в те времена, когда она была
в открытой продаже.

Доказательством этой жажды хоро­шей книги является йроцветающая
сейчас в Германии контрабандная
продажа запрещенных книг.

Мало кому известно, что это стрем­ление к познанию истины приняло
уже продуктивные ‚ формы. За по­спеднее время к нам поступил ряд
рукописей, частью от неизвестных
авторов; переправленных из Герма­нии за границу часто с риском для
жизни.

Зти произведения показывают нам,
что события в Германии находят
свое литературное отображение, -

Эти произведения рассказывают не
только © страданиях, но и о непре­клонном сопротивлении немецких
революционеров. Они утверждают нас
‚в уверенности, что подпольно’ растет
настоящая литература... При поддер­жке крупнейших мировых писателей,
ученых, художников мы смогли с03-
дать, в очень тажелых материальных
условиях, нашу библиотеку и нахо­дяшийся при ней архив и довести
ее до`250.000 экземпляров.

Мы сохраним эти труды и сделаем
их доступными всем, кто хочет по­знавать, учиться и бороться».
	столь же живой и впечатляющей, как
образ Аннеты.

Марк Ривьер — живой и страст­ный человек, не в пример Клерамбо.
Ромэн Роллану удалось показать в
хуложественном сочетании мысли и
страсти своих тероев. В некоторых
случаях Ромэн Роллан. сочными фла­мандскими красками живописующий
брачную жизнь Марка Ревьера и Аси,
равно как и плотские вожделения
некоторых персонажей, ° поступает
очень смело, как художник, и эта
смелость убежлает и очаровывает
читателя.
	«Кровать пуста, а мозт полон. Kor­да левушек нет в кровати, они тес­нятся в мозгу. Они вступают там в
потасовку с идеями», — иронически,
замечает Роллан, изображая Марка
Ривьера в послелнем томе «Очарован­ной лущи». Роллан находит лостаточ­но ‘много самобытных и свежих штри­хов, чтобы зарисовывать и левущек,
и идеи, увлекавшие Марка Ривьера.
Много чувственных тонов — в но­следних томах роллановской эпопеи.
«Нельзя действовать и мыслить без
страсти» — расбуждает олин из геро­ев Роллана.

Образ Марка Ривьера, благодаря
сильному хуложественному таланту
Роллана, убеждает нас. Марк — один
из тех молодых интеллигентов Евро­пы, для которых «CCCP существует
как пример и как опора» (стр. 247).
Еще не усвоив философию марксизма,
Марк Ривьер «принял решение на лю­б0м посту, кула поставить ето боевой
приказ, служить армии угнетенных,
которая лолжна сломать старый пофя­док социальной несправедливости. Он
не имел права умывать руки и гово­рить другим: «марайте валти, я тут не
при чем» (стр. 252).

Последний том «Очарованной луз
ши» казалось бы должен был на­строить и автора и читателя на эле­тический лал. Умирают Аннета и
Сильвия, с которыми свыкся чита­тель на протяжении многих томов.
Безвременно погибает Марк Ривьер
от руки итальянского фалциста. По­чему же этот последний том назван
столь бодро и жизнерадостно «Po­ды»? Не потому ли, что художник.
увидел наконец рождение того ново­го, подлинного героя, о котором дав­но мечтали автор и персонажи «Оза­ровайной души». Это — образ боль­птевика, сочетающий в гармоничес­ком единстве смелые мысли, реши­тельные действия, сильные страсти;
В образы этих люлей жадно вома­\тривается сейчас Ромэн Роллан, ибо
знает он, что эти люди не только по­строят лучший мир, но и смотут за­TWATHTB eTO для всего человечества
в случае, если трянет новая имме­риалистическая войма,
	Ромэн Роллан и Максим Горький
	ЛИ О РОМЭН РОЛЛА
		Ромэн Роллан — один из люби­мейших моих писателей. Да он и не
может им не быть, он, создатель
«Жана Кристофа», «Кола Бреньона»
и многих других замечательнейних
	‚ произведений.
	ЧИТАТЕ
	НЕ
0 РОЛЛАНЕ
	Бывает так: прочтешь яркую та­пантливую книгу современника, но
06 авторе ее не думаешь, личного,
интимного ‘влечения к нему не ис­пытываешь, как будто художник и
его создание - — ‘это два разных
мира. Только немногие явления в
питературе составляют в этом смыс­пе исключение.

Дла меня исключением такого рода
явипся «Жан Кристоф» Ромэн Рол­лана

Всем существом своим почувство­вал, понял, что. встретился. не только
с великим художником, но и замеча­тельным человеком, тонким. мысли­телем, одним из благороднейших и
	гуманнейших представителей совре­менной культуры.
	ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ
ХУДОЖНИК
	Вместе со всей страной, вместе с
трудящимися столицы я чувствовал
большую радость и гордость, когда
на советскую землю вступил вели­кий наш друт Ромэн Роллан.
	Лично мне он знаком не только
как автор многочисленных статей

против империалистов, но и как пи­сатель. 4

Я недавно прочел «Кола Бреньон»
и только что закончил читать пя­тый том романа «Жан Кристоф» и

мне бы хотелось поделиться своим
мнением об этих сенигах.
	«Кола Бреньон»  изобыкновенно
сочно написан. Это веселая оптими­стическая поэма. Я ее считаю одним
из самых! блестящих достижений ми­ровой литературы, читаетиь и раду­енться © героем этой книти. Такие
произведения нам нужны, они дают
зарядку.

Но особенно меня захватил «Жан
Кристоф». Все пять томов один за
другим читал не отрываясь, Эта кни­га залюминается потому, что за­ставляет тебя пережить,  перечув­ствовать все в ней налтисанное,

Ромэн Роллану удалось с необы­чайной тлубиной показать сильную
личность борча, Он в этом романе
показывает целую эпоху. В этом от­ношении я его могу сравнить со
Львом Толстым.

По прочтении «Жан Кристофа» не­вольно приходит сравнение: как
трудно выбиться таланту в капита­листических условиях и какие широ­вие возможности предоставлены у
Hae, в етране советов, любому та­лантливому человеку.

В заключение советую налиим pa­бочим познакомиться ¢ творчеством
Ромэна Роллана.
		я прочитала все его книги — по
крайней мере те, что выпущены на
русском языке: и его исследователь­скую работу о Бетховене, и его ху­дожественные вещи, и публицисти­ческие статьи.

Больше всего нравиться, конечно,
«Жан Кристоф». Это ‘произведение я
моту читать и перечитываль. К, нему,
как к «Анне Карениной» или «Вой­не и мир» можно возвращаться мно­го Daa.

«Жан Кристоф» привлекает громад­ной художественной силой, большой
искренностью.

Захватывает сам Кристоф -— этот
сильный. волевой человек-борец.

О многих явлениях, описанных в
романе, я знала и раньше, до того
как прочла роман. Но Роллан показал
их с такой силой, в таком свете, в
таких проявлениях, что читая я как
будто впервые познавала эту дейст­вительность. Я не ‘раз прошедшей
зимой использовала страницы «Кри­стофа» на занятиях в комсомольской
политшколе,

С некоторыми положениями писа­теля я не согласна. Но часто «доду­мываю» ето героев. Я могу предста­вить Аннет из «Очарованной дупги»
тероиней нашей действительности,
моим хороптим товарищем. To же ся­мое—Кристоф. Они оба близки мне
своим оптимизмом, пафосом борьбы и
труда, тем. что каждый нтат в жизни
берут с бою, тем, что они вее время
стремятся вперед, не останавливаясь
на доститнутом.

Кто-то мне олнажды сказал. что
	якобы Роллан не понятен рабочим.
	Это ерунда! В нашей библиотеке
имеется более трехсот различных
книг Роллана. :

Казалось бы не мало, Однако, книг
нехватает. Книги Роллана никогда
He лежат на полках, на них всегда
очередь, & это лучшее локазательст­во того, как любят Роллана налии ра­бочие.
	ЕЧЕИСТОВА В. И,
работник библиотеки з-да «Серп и
мопот»
	основных эпопей «Жана Кристофа»
и «Очарованной души».

«Подлинный смысло «Очарованной
души», как и «Жана Кристофа», —
пинтет Ромэн Роллан, — был в том,
чтобы сорвать Bee повязки, одну за
друтой». Это дает включ к заглавию
КНИти, смысл котброго, по велавнему
признанию Роллана он намеренно
слелал заталочным.
	Ромэн Роллан мечтал об единстве
мысли — действия. Труден и ответ­ственен путь к этому единству. Вой­на родила на Западе среди мелкобур­жуазной молодежи ваплевательское
отношение к возтросам идеологии. Ин­теллектуальная страсть чужда этой
молодежи. «Мы поняли, wo зубная
щетка гораздо ценнее, нежели Кант и
Попентауер», — устало говорили ге­рои Ремарка. Поколение, воспитавше­еся в окопах. возненавилело вее иде­ab, CTA питать отвращение RO всем
	и всяческим абстракциям. «Абстракт­ные елова честь, мужество и муче­нический венец, — товорил Хемин­туэй в романе «Прощай оружие», —
звучали гнусно рядом с конкретными
названиями рек, деревень, пифрами
полков. датами боев».
	Читая «Очарованную дупгу>, вы ча­сто встречаете эти абстракции, столь
ненавидимые людьми, подобными
ъпустошенному Хемингуэю. Ромэн
Роллан пронес сквозь преисполнен­ные цинизмом военные годы абстрак­тные слова: честь, мужество, муче­нический венен, героизм, справедли­вость. Он не собиралея развенчивать
эти абстрактные понятия, он только
искал, как художник, такие челове­ческие характеры, которые оказались
бы достойными этих больптих слов. .

8

Таких хараклеров еще Het B «Oqa­‚рованной душе», Есть только очерта­ния новых характеров, и в этим очер­таниям стал жадно присматриваться
великий художник. .

Героиня «Очарованной дупеи», про­ходящая сквозь всю эпопею, —Аннета
Ривьер. Она вместе с ее сестрой
Сильвией принадлежит к поколению
женщин, родившихся в конце 70-х
и в начале 80-х годов. Ромэн Роллан
дает образ женщины мужественной,
решительной, которая с большим тру­дом и энергией прокладывает себе до:
„рогу в борьбе с предрассудками и
злой волей своих спутников — муж­чин. Образ Аннеты Ривьер выко­ван, как из бронзы. Аудожник, по­казывая женщину, «которая ведет се­бя мужественно», на протяжении
многочисленных томов поворачивает
ее во все стороны, изображая ее ена­чала как дочь, затем как сестру, как
любовницу, как мать, причем во всех
случаях она выступает женщиной де­\
	«Жан иИристоф» что-то внес в мою
жизнь в мой внутренний мир. Я
помню, с какой страстной настойчи­востью я заставляп моих близких и
друзей читать эти маленькие томи­ки, выходившие с такими мучитель­HO длинными перерывами. При­знаюсь по секрету: я не очень-то
пюблю раздавать свои книги прия­телям и знакомым, но. ведь: наслаж­дение и радость от произведения ис­кусства никогда не могут быть пол­ными, если их не делят с тобою твои
друзья. И как велика была горечь
обиды, когда я сталкивался ‚иногда
с равнодушной или казавшейся мне
слишком сдержанной оценкой «Жан
Кристофа»!

Я не мог понять: как можно опе­рировать обычными. трафаретными
определениями, шаблонными крите­риями, когда читаешь страницы, в
которых столько ума, пиризма, ис­креннего пафоса, моральной чистоты,
человечности и сверкающего таланта.
	Весь дальнейший путь Ромэн Рол­лана. казался мне закономерным про­должением пути «Жана Кристофа».
Разве‘ возможно было, чтобы этот ги­гант оказался в стане пюдей, охва­ченных шовинистической горячкой
во время мировой войны? И можно
пи хоть на минуту вообразить Рол­лана, отдепывающегося молчанием,
отходящего: «в сторону от схватки»
сейчас, в наши дни, когда идет по­спедний бой между старым нена­вистным ему миром и новым, где
	реапизуются его величественные
мечты о братстве народов?
Лучшие люди эпохи — с нами.
	Какое счастье сознавать это!
‚ Агроном: Н.. Я.. ЦАРЕВ
	ятельной и энергичной, преисполнен­ной интеллектуального пафоса, шаг
за. шагом разочаровывающейся в бут­жуазном обществе. -
Образ `Аннеты для. самого Ромэн
Роллана в тяжелые годы послевоен­ных раздумий был не только ‘творче­ской отдушиной; но и’ резервуаром,
откуда он’ черпал” свою уверенность
в будущем: Образ напоминал ‘ему о
тех силах, которые в недрах самого
буржуазното общества могут этому
обществу даже противостоять.- Чрез­вычайно любопытна. заметка из лнев­вика Ромэн Роллана от 10 января
	1925 г. «Сегодня ночью я внезапно
увидел дверь, через которую можно
спастись... Я чувствовал себя прити­снутым к войне и хотел вырваться,
чтобы не быть разлавленным войной.
	‘давящей меня ва пацифизм_ Клерам­60. И вдруг.. Аннета.. которую ни­сколько не смутила жестокость вой­НЫ»,

Поучителен o этой точки зрения
разговор Аннеты © Виларом.

«Почему же вы разыгрывали паци­фиству, — спросил Филинп Вилар
У Анетты. — Почему в годы войны
вы проявляли такой ужае перед вой­ной? :

— Потому, что я питаю ужас Е
бессмыелице. Потому, что эта война
наций была основана на лжи и глу­пости. Потому, что она была движе­нием: вспять к прошлому. Я жалею
миллионы жертв. е болью, с возму­щением. Но не так самые жертвы
приводят меня B неголование, как
бессмысленность этих жертв. Tan,
гле речь идет о действительном спа­сении человеческого общества и его
будущего, уже нет вопроса о жерт­вах. «Нет, это совсем не жертва!» —
как поет Альцеста. Человек знает,
человек, верит, любит — и отдает
себя.

— Отдает других!

— Нет. Я помотаю другим понять,
что етоят. жертвы. Но пусть они бу­дут. свободны в своем решении!

— Они уже не свободны © того
момента, когда вы бросаете на весы
вазни­страсти...

— Мой разум...>

Разум и страсть бросает Ажннета, на
чаши весов грядущего общества. В
этом — обаяние ее характера. На­ученная смертью Марка Ривьера, по­гибитего от руки фашиста, она ре­шает самый мучительный для Рол­лана и для его героя Марка Ривьера
вопрос о жертвенности послевоенного
поколения. Духовный поединок, ко­торый в это время шел в миросозер­цании самого Ромэн Роллана между
лукавыми  непротивленческой  фи­лософии гандизма и межлу теорией
революционного насилия показан в
образе Марка Ривьера, этой фигуры
		отвиям. «Вто вина не в том, что он
понимал, — товорит Ромзн Роллан
об одном из героев «Очарованной ду­mH», — Его вина В «том, что он He
действовал. Надо все понимать и
действовать»,

Еще нё совсем давно Ромэн Рол­лану казалось, что люди действия —
это одно, люди мысли — другое. «Ка­ждому свое место, — писал он в сво­ей книге пацифистеких статей: солда­ты пусть защищают землю, мужи
мысли — мысль».

Ему казалось, что здесь возможно
какое-то\ разделение фузкций, что
мысль может существовать незавиеи­мо от действяя, что действие может
возникнуть, как результат отвлечен­ной мыели обособленного от масс ин­дивидуалиста. Это заблуждение не од­ного Ромэн Роллана. Оно типично для
многих передовых интеллитентов 6yP­smyasroro Sarama.
	 
	НА ПОЛЯХ ПОСЛЕДНЕГО ТОМА_
		«Спеши же думать, прежде чем
торнист заиграл атаку» — эти слова
произносит терой «Провозвестницы»
Марк Ривьер. Слова эти обращены
К тому поколению европейской моло­ABA, которому придется, очевидно,
вынести. на своих плечах тяжесть
_ новой империалистической войны.
	‚ — Спеши же думать! — восклицает
< устами своего тероя Ромэн Роллан.
/ Печальная участь постигнет тех, кто

‹ опоздал мыслить, Об этой участи по­дробно рассказывали первые после­военные произведения Ромэн Ролла­на. Вепомните пьесу «Лилюли»: оде­тыю в различные мундиры, «окован­ные мозги» пляшут один и тот же
жуткий военный танец. Вопомните
«Клерамбо»: мучительные пережива­ния и насильственную смерть тихо­т, мирного поэта, с опозданием по­р бессмыслицу военной впо­Всякая последовательная мысль
казалась опасной в эти тоды. Герой
	одното из французеких романов, по­священного фронтовой жизни 1914 Г.,
«аспар» Бенжамена, этакий развя­SHE пуалю, беззаботно восклицал:
«В нашем ремесле не надо размы­Шлять». Это вспоследствии почув­ствовали и покорные персонажи Ре­марка. Ужас войны, — говорили
они, — можно перенести только в
10м случае, когла о нем не размы­Шляешь. Герои романов — да и ав­Торы их — старались поменьше ду*
мать. Размышления грозили опасно­He только внешней, но и вну­Тренней. Разве не ясно, что Клерамбо
пал в Париже возле Дворца право­ЗУдия не только и не столько от пу­Пи остервенелото пювиниста, сколько
собственного бессилия разрешить
Вопросы, связанные с войной?
Но мужественный Роллан шел по
линии наибольшею сопротивления:
н попрежнему заставлял своих ге:
рев размышлять. О’чем бы ни писал
омэн Роллан в эти поблевоенные го­ДЫ, в центре ето творческого внима­Чня неизменно оказывались не по­STKE, & размышления ето персона”
  Ret. B одной из своих дневниковых
‚ Заметок, относящихся Е периоду
21 т, Роллан отмечал: «Мы всегда
 Мишем историю событий какой-ни­УДЬ жизни. Мы ошибаемся. Подлин:
  eee это — внутренняя нЕ
к Г раз .

  ще, КУльтивирует «роман р :

feeame enmnnen Бе что  
	«Клерамбо»), в то время как, етре­мяеь позабыть военные тяготы, боль­шинетво романов’ первых послевоен­ных ‘лет прославляло  бездумную
жизнь. В этом смыеле Ромэн Роллан
резко отличался от тех мноточислен­ных вульгарных пацифистов, кото­рые о той. же. беспечностью мобили­зовывали милосердие масс, с какой
пювинисты мобилизовывали их не­нависть в первые месяцы войны.
«Надо любить. Тогда не грянет ни
одного выстрела», —так, рассуждал Ле­онард Франк в своей сентименталь“
ной и душещипательной книге «Че­ловек добр». «Людям помочь нельзя,
их можно только любить», фассуж­дал и Клерамбо. Разница та,\что Кле­рамбо не удовлетворялея «любовью».
Он искал истину. «Я хотел описать
тот внутренний лабиринт, в котором
бролит наощупь  нерепгительный,
хрупкий, податливый, но в то же
время искренний и страстно стремя­щийся к истине ум»— писал’ автор в
обращении к читателю, сопровождаю­щему повесть о Клерамбо. Чего, од­нажо, стоят размышления человека,
пускай тонкого и любвеобильного,
если ничем и никак они не могут
помочь людям. Ромэн Роллан хочет
найти людей ¢ умом, достаточно
сильным, чтобы выйти из любого ла
биринта. Так постепенно зарождает­ся тема «Очарованной дути», образы
Аннеты и Марка Ривьера...
	Многотомный о прозаический цикл
«Очалованная душа» может быть по­ставлен вровень с «Жаном Кристо­фом». Ромэн Роллан, который в. свое
время  зарисовал поколение Жана
Кристофа, с неменьшей хуложествен­ной силой сумел рассказать о его на­следниках и продолжателях. Отнюдь
не в роли бесстрастного летописца на­блюдал Роллан смену поколений, Он
всегда ощущал себя бойцом перело­вых отрядов молодой интеллигенции.
Особая юнолтеская страстность чув­ствуется в последнем томе «Очаро­ванной души», хотя и написан он

кою человека приближающегося
к 70 годам. Вот почему, читая «Про­возвестницу», мы рассматриваем ее
не только как очередное произведе­ние маститого классика, но как бое­вое, современное и своевременное
произведение, способное ответить на
	многие волнующие нас вовресы 0. вад­Ромэн Роллан — представитель ста­рой интеллитенции в самом лучшем
смысле этого слюва. Он хранитель
традиций буржуазии времен ее мо­лодости. Ему чужда та легкость мы­сли, какая свойственна фатоватым
писателям, меняющим свои взгляды
словно туалеты, Долгое время Роллан
носил свое мировоззрение гуманиста­непротивленца, как мантию непогре­шимого судьи. Тяжелы покровы ста­рой идеологии.
	Не о себе ли говорит Ромэн Рол­лан в последнем томе «Очарованной
души» — книге «Роды», когда изо­бражает старого гуманиста Жюльена
Дюмона?
	«Понадобилось He мало героизма
этому французскому мелкому бур­mya, робкому и ‘совестливому, нахо­дившемуся под опекой властной ма­тери, связанному в движениях уста­ревшей одеждой вековых навыков
мыели и обычаев, из благонамерен­ной, консервативной, клерикальной
семьи, — чтобы осмелиться, перешат­нув за тридцать пять лет, иселело­вать себя до основания и мало-по­малу, не плутуя с собственной мы­слью, освободиться от всего, что он
считает ложным и во что он до сих
пор верил. Носле этоть оказываешь­ся до ужаса обнаженным; и как по­казаться на глаза тем, кто’ вас знал
одетым в это платье из лжи, которым
они всетла окутывают свою оскорб­ленную стыдливость, — тем, кто не
хочет видеть налоты мира и кто ис­пуганно прикрывает правдивость мы­сли, как пол, фитовым листком3».

Не легко лалось Ромэн Роллану это
сбрасьтвание покровов. Тем не менее
он шел неуклонно в этом направяе­нии В этом и заключалась тема. его