литературная газета Бари культуры и отдыха им. Максима Горького посетии Ромэн Роллан. На снимке: \ mm. Ran. С Sy изранен ржавыми IBOSAMMH, RBOTOpNE~ он глотал е целью самоубийства, } За это чтение они расплачиваютея! жесточайшими пытками. И какой ра. доетью воныхивают их глаза, когда. произносится слово «СОСР», колу Крейбель рассказывает о евоем путь. этествии в страну социализма, в Мь. скве, Ленинграде, Баку... Интересен и весьма поучителен тлубоко правдив образ штурмовик“ Янке, в ‘свое время поверившето 3 демагогические обещания Гитлера т ныне очутившегося в латере, — Ян. хо — в значительной мере имя соб. рательное, он ие один, таких обмм. нутых сотни тысяч. Не таснет революционный дух хоммунистах-заключенных в конпль герях. И это е такой большой силе проходит через все произведение Бу» деля, которое е полным правом ме жет быть названо «оптимистической трагедией». : „.Солице для нас не исчезнет» ~ поет зверски избитый Вальтер Kep нинг, и веришь, что это так и буде, Крейбель вырывается из каткань, он на «свободе», его одолевают мучи. тельнейшие колебания, но образы то: варищей-мучеников стоят пер. ето глазами, взывают о классовой ке. сти, борьбе, и Крейбель, преодолев все свои колебания и соблазны, ево. ва бросается со всем пылом и жары в борьбу. Духом борьбы дышит вся ним Бределя, она оптимистична, несмотм \. на весь наполняющий ее ужас, ой = мобилизует на борьбу и вселям уверенность в победе—и в этом ее и’ ромная ценность, несмотря на ее сл». бость в художественном отнозении, ‘«Иопытание»—лотрясающий документ эпохи, жуткая хроника палаческах подвигов — «коричневорубанечников» (почему-то они в книге «черноруба шечники?»), ‘мортиролог и глубоко революционное произведение, 080) усиливает нашу ненависть к anus му и вселяет в нас чувство глубокой любви и уважения к его неутомимым и самоотверженным = могильшикам, к борцам, He выпускающим красно знамя революции в предомертные мученические минуты, i ЕФР. ПОЛОНСКИЙ Ромэн Роллан беседует с директором парка т. Б. Н. Глан. единства» бьет в глаза и становится особенно разительной тогда, когда концлагерь ` начинает пополняться оппозиционными штурмовиками, цинично обманутыми Гитлером, выдвитающим лозунг «второй революции». Любопытны фигуры. отставво* то ротмистра Беррингтаузена-Гельтинга с его идеей «Четвертой империи» — «второй экземпляр обанкротивигейся национал-социалистской лавочки» как его определяет один из заключенных, молодой рабочий; интересна фигура соц.-демократа Шнемана, тупоумное понимание коммуниама которого почти не отличается от понимания разочарованного ротмистра. Жалок-—и в концлагере — облик социал-фатшистов, всей своей политикой проложивших дороту Гитлеру и его режиму. И как убота, труслива их фразеолотия-—даже в. концлагере, — пред лицом испытаний. Как они жалки и убоги по. еравнению с коммунистами Торстеном (бывший комдепутат рейхстага), Крейбелем и другими, которые отчетливо знают, за что боролись, за что страдают и. за что будут бороться до последнего вздоха. И котда коммунист Торстен, изнемогая от пыток, говорит: «Этих ужасов надо было. ожидать. Германекие рабочие недостаточно прониклись ненавистью к своему классовому врагу, то за этим чувствуется огромная моральная сила, четкое знание слабостей, нестибаемая воля к борьбе и несокрунтимая вера в победу. И даже сам «оппозиционный» ротмистр проникается уважением. к. коммунистам, что не мешает’ ему, после’ своего освобождения из лагеря, предать HX. Не сломлен боевой дух коммунистов даже в условиях инквизиции, невероятных пыток. Избитые, искалеченные, толодные заключенные комсомольцы вобираются `вокрут Крейбеля, который читает историю рубокой коммунистической пафтии и сре‚ди слушателей комсомолец Генрих лудок „сингание ВИЛЛИ В №№ Би 6 журнала «Знамя» напечатан новый роман немецкото революпионного писателя Вилли Бределя, хоропю известного читателям Советского союза по своим предыдущим произведениям ‘«Машиностроительный» и др. Место действия нового романа — фалпистская Германия, точнее выражаясь, кониентрационный лагерь и застенок. что стало санонимом ГерСо скрежетом зубовным и е нензвистью читаешь это произведение, с каждой страницы, из каждой строчки которото выглядывает звериный лик фапгизма, его «идеологов» и практиков. Автор хоропю знает. этих рыцарей расизма и свастики, потому что побывал в их руках, он хором знаком с нравами и «бытом» гамбургского конплатеря Фульобютельск, где пробыл почти 13 месяцев, из них 11—в одиночке. «Кто побывал здееь хоть раз, до конца жизни должен вопоминать это © трепетом», — говорит сам комендант лагеря Элернтаузен, преподавая своим подчиненным правила усмирения, инквизиции, И р этом ему охотно веришь. Лагерь Фульсбютельск это — буквально камера пыток, но комендант его все еще недоволен: перед его глазами «идеал» — лагерь Дахау. «Посмотрите на Дахау. Там почти ежедневно кого-нибудь убивают при попытке к бегству». Даже фашистские инквизиторы лагеря изумлены и поражены цинизмом своего начальника: они ли не стараются сверх всяких сил, пытая и терроризуя этих проклятых коммунистов, они ли не усердствуют, придумывая для заключенных все мыслимые способы истязаний, и все еще комендант недоволен, жалуется на «чрезмерную туманность». Ну, чо-ж, они рады стараться, «Хайль Гитлер», и по воему лаrepo разносятся душераздирающие крики и вопли истязуемых. И уж, конечно, они не отстанут от палачей латеря Дахау. Начинается соревнование между обоими латерями, раздаются выстрелы, кто-то из заключен» ных убит... «при попытке к бегству». Жертва истекает кровью, издает предомертный хрип, a на фаптиетских палачей Гармеов, Цирбегов, Дузеншенов напалает? необычайная веселость, палач Гарме наитрызвает модную песенку. Несмотря на страшные пытки и иетязания, несмотря на убийства и вывужденные ссамоубийства», несмотря на тончайший шпионаж, строжайштую изоляцию в лагере не затихает нолитическая жизнь, порою незримая, несльпнимая. Перестукиваются между собою ваключенные, несчетно иотязуемые ‘коммунисты, комсомельцы — Торетен, Крейбель, Теплин и сотни, тысячи Вилли Бредель „ПЕ ПЕРЕВ В нашей критике уже указывалось на связь Эренбурта в отношении формы © современной и беллетристикой. Прежде всего это касается вомпозиции, структуры сюжета. И в «Не переволя дыхания» и в «Дне втором» Эренбурт не лает. целофо связного сюжета. Оба романа составлены из нескольких параллельно идущих сюжетов и нескольких не связанных друг с другом групп дюдей. Эренбург привлекает в роман первого встречного, назыжзет массу фамилий, сообщает множество различных фактов о люлях, одинаково подробно говорит о героях и персонажах второстепенных. Вначале неизвестно, KTO из названных станет героем, да и в дальнейшем попадаются люли, которые исчезнут бесследно в следующей главе, какая-нибудь случайная фитура, попутная зарисовка, иногда целое их скопление, с подробными биотрафиями и характеристиками. Роман развертывается на одной плоскости. С точки зрения композиционной нет и центральной фигуры, тероя. Это — жизнь, как она идет со всеми ее случайностями, непредвиленными вотречами, с отдельными сульбалаи, которые могут итти рядом, не пересекаясь одна © лрутой. Теоретическое обоснование этих приемов читатель может найти у Жюль Ромэна в ето предисловии к роману «Люли доброй воли». Это — весьма любопытные и довольно остроумные рассуждения, направленные против классической композиции буржуазного реалистического романа, Этот прием композиции по мнению Жюль Ромэна уместен лишь при из0- бражении «индивидуальной психики или судьбы». «Но он становится пережитком, копла подлинным сюжетом. становится само общество или большой человеческий ахломерат с разнообразными инливилуальными сульбами, которые движутся каждая самостоятельно, не зная друг друга на протяжении большей части времени и не залаваясь вопросом, не улобнее ли было бы романисту, чтобы все они случайно встретились на одном и том же перекрестке». Здесь не место ралзбирать эти рассуждения и доказывать преимущества Бальзака как социального романиста перел Жюль Ромэном. Hac сейчас интересует Эренбург. Связь Эренбурга с новейшей техникой западного романа очевилна. В романе «День второй» эта техника представ» лена полнее и разнообразнее, чем в новом романе, но и новый роман построен по тому же принципу: случайными, елва намеченными и чесущественными для целого, нитями связаны тут несколько параллельно илущих жизненных историй. В «Дне втором» эти отдельные кусви об’единяет фон, в «Не переводя дыхания» — тема, которая проходит через все истории. Это — разные истории на одну и ту же тему © по-. учительным выводом в конце. Связь отлельных кусков в «Не переводя дыхания» выступает поэтому отчетливее, чем в «Дне втором», но принпип связи тот же: она не возникает с необходимостью в процессе художественного развития замысла, & приносится извне. М. Шагинян*, товоря о «расчленеяной новеллистике» «Дня звторого», правильно связывает это явление © распалом жанра, а распад жанра, — с «утратой большой коллизии и темы> в современном буржуазном романе. Новейшая техника буржуазного романа не-сволится только`к приему, это — целая художественная метолология, имеющая определенные обще» ственные основания. Какое же отношение имеет ко всему этому Эренбург? В чем емысл его «новаторства»? Смысла этого не прихолитсея искать слишком глубоко. * См. «Красная новь», № 4 статья М. Шатинян «Чего ждет писатель от Критики», «Это был верх совершенства, вдохновения и терпения, нежное создание необычайного молотка, радость металла, который зацвел и выцвел и постиг хрупкое прорастание живых клеток. — И тебе скажу, командир, каждый лепесток я молотком ковал, а вся роза из одного куска, и ничего тут не приварено, не спаяно, будто росла она у меня из железного зерна, от металлической прививки. А родом я кузнец и оружейный мастер и весь свет прошел насквозь, как журавль». Кузнец Максим, красный боец, всю жизнь ковал железную розу — в тюрьме, в ссылке, в скитаниях — 4H он поларил эту чудесную розу славному большевистскому командиру ‚ сталевару : Чубенко. Когла читаешь этот рассказ Максима о том, как он ковал розу, думается, что и Яновский создал свою книгу необычайным молотком и выросла она у него из «единого железного зерна», 460 он стал подлинным мастером революции. , Уже первые шаги Яновского — «Мастер корабля» и «Четыре сабли» — свидетельствовали о том, что мы имеем лело с крупным хуложником. Но в этих книгах нехватало дыхания революции, ее влохновенных пу* тей. побед и страланий, это обстоятельство не давало хуложнику \Выпрямиться во весь рост. заговорить полным голосом. «Всадники» ЯновсБого — ето крупная творческая побела Конструкция книги напоминает замечательную розу кузнеца Максима. тле кажлый лепесток любовно и мастерски выкован, Восемь эпизодов рассказывают о необыкновенных люлях из «племени большевиков» и необыкновенных, почти ставших Aeтендарными, днях девятнадцатого Года. В каждом эпизоде вилны эти железные люли, сыны Донбасса, красные командиры, мастера, лля которых «был один заказчик — революция?. Образы этих мастеров и красных командиров по силе, выразительности и лушевному ботатству можно сравнить только © Чапаевым из 3аъмечательното фильма бр. Васильевых. SE ВТОРАЯ. быту, в нашей повбедвевности какойлибо живой и типический оборот, харавтерную ситуацию, своеобравное выражение, что-либо меткое или 38- бавное, буль то цитата из ©тентазеты, обрывок песни или фраза из обыденного разтовора. В евоих описаниях и характериетиmax Эренбург всегда идет от детали, от частности, Писатели-реалисты — мастера детали и цену ей знают. В иных случаях целое харажтеризуется только через деталь, но и тогда она не подменяет целото. Реалист. дает одну деталь и она живет как характерная черта. Эренбург дает множество деталей. В «Дне втором» эти детали. расположены по принципу контраста. «Герл умер на боевом носту. И ему отдавали революционные почести. Комоомольцы пели похоронный марш, но он выходил у них бравурный. Гроб положили в товарный вагон. На ватоне значилось: срочный возврат». Вот — типичный пример, харажтеризующий стиль «Дня второго». Но в «Дне втором» контрасты имеют свою философию, свой смысл. На контрастах основан в больной мере эпический пафос летописца, в тоне которото выдержан весь рома. Малограмотная темная масса и тероизм, самоотверженность, Сибирь — дикое, глухое место — и гигант индустрии, умирающий лишенокий Томск — и еорок тысяч вузовцев, эти сопоставления идут через всю книгу. Через них и в них Эренбурт осмысливает дейетвительность, в которой он столюнулся. Эренбурт стремитоя понять, проникнуть в ТО, ЧТО ДВИТало людьми В героической их работе, он размытляет, сопоставляет. И воссоздавая обстановку и быт стройки, как обстановку и быт гражданской войны, приходит к выводу о величии происходяткего. Именно это придало книге «День второй» м солержательноеть, и значительность тона. В манере Эренбурга прием выступает всетда очень Резко, подчеркнуто. В характериетике персонажей, в обрисовке людей он пользуется своеобразным приемом, который можно назвать приемом пересказа. Это — не простая замена пересказом диалота, живой речи, как бывает часто в очерке. Эренбурт цитирует ©во* их персонажей даже тогда, котда они товорят сами от себя. Это — продолжение все той же линии отказа от беллетристической условности. Олнако это приводит в условности еще большей. Эренбурт ироко применяет приемы документалистов. В некоторых очерках он прямо дает своеобразные фотомонтажи. Так, в «Дне втором», в тексте описаний вузовокето торола он дает монтаж из отдельных фраз, т9, что слышно в толпе, «Вечерами все омептивалось: «я сегодня у Кролыкова перехватила зачет», «послезавтра поедем в Городок», «с звуком плохо, ничего не знаю», «ты почему гулял вчера © Аней», «вот, поеду па пражтику, пришлю тебе подарок» и т. д, В конце киити «Не переводя дыхания» Эренбург дает лирический монтаж-перекличку родственников © зимовшиками на московской радиостаннии, Очерк этот прилуман хорошо. Это — кусок советской жизни, где обыденное перемешано < необычайным, житейское с героическим. Эренбург очень чувствует такие вещи и умеет их подавать. Хорошо оделан и монтаж ‘из подслушанных разговоров на пароходе, когда актреса Лидия Николаевна едет в колхоз, Талантливый и наблюдательный журналист Эренбург дал в романе «День второй» несколько очерков, достигающих настоящей художественной выразительности. Всея эта книга в целом одушевлена пафосом прихода к социализму и проблематикой этого прихода, В новом романе надуманность, искусственность содержания лишь подчеркиваются искусственностью манеры. Эренбург использует приемы западного романа ках приемы беллетризации, Здесь форма у Эренбурга — не ©1060б изображения, а ©1юсоб изложения. Материал наблюдений, 060бщенный в плане публициостическом, он беллетризует © помощью европейской техники, без затруднений перенося ее на советскую почву. Люди, которых Эренбург выводит в своих романах, не являются образами в собственном смысле этого слова. Это очерки, художественно публицистические портреты, которые он заставляет действовать на правах образов. Взятые сами по себе эти очерки и зарисовки типов могут предсоставлять большой интерес и большую художественную ценность. И в старой литературе и в налей есть тому не мало примеров. Художественно публистический потрет Чапаева, который дал, например, Фурманов в своей книге, стоит целых томов беллетристики 0 людях эпохи гражданской ‘войны. И не случайно этот очерк и этот портрет легли в основу высокохудожественного образа, созданного в фильме. Всегла ли содержательны очерки и портреты Эренбурга? He все и не ‘всегда. Второстепенная тема, развитая в истории актрисы Лилии Николаевны в романе «Не нереводя дыхания», не мешает этому портрету быть по своему содержательным. То же можно ‘сказать и о Ляссе — это зарисовка типа, хотя и поверхностная, но довольно живая. Интереснее ‘всех, конечно, Сафонов, хотя это — тип и не новый, этому типу в мировой литературе лет этак за`сто, Но тут как-раз и следовало — не открывать что-либо новое, & подвести итоги. Володя Сафонов — фитура от цачала до конца литературная, неживая, он не человек, он персонаж. — Эренбург так и дает его, опециально подчеркивая этот момент (вспомним хотя бы сцену на улице Достоевското © двойником Сафонова, литературные параллели, которые делает Сафонов относительно самого себя). Ввести эту фигуру как готовое уже обобщение в нашу действительность, столкнуть ее с советской действительности, в этом и заключался замысел Эренбурга. Это — замыюел публицистический, интересный и естрый, он позволил Эренбурту создать несколько конфликтов, поставить ряд острых проблем и открыть клапан для обобщающих рассуждений о н&- тем времени для сопоставления полокительных и отрицательных Offtнок нашей действительности. Но вот перед нами фигуры новых людей, типы комсомольцев. Мы говорили уже о том, как они мало живненны, схематичны. Это — построения искусственные и в основе своей неверные. Эренбург идет неверными путями в своих обобщениях. Нашя люди — это люди борьбы, люди революционного дела. Это — тлавное в наших людях, это — основа их характера`и это — то, что образует их как характеры. И только на основе характера, сформированного революционным мужеством и высокой революционной идейностью, можно открыть тот, 60- лее высокий тип личной душевной культуры, который Эренбург пытается сконструировать на аботрактной почве интеллитентокого гуманизма. И «День второй» и новый роман Эренбурга отличает удивительно цепкая наблюдательность, умение офиентироватьея в разнообразии нашего быта, улавливая разительные летали, массу характерных частностей. Эренбурт отлично умеет охватить в нашем других, ежеминутно подвергающихся опасности быть расстрелянными «при попытке к бегству», все эти борцы за пролетарскую революцию, не. сломленные фангистскими экзекуциями, все те, с которых Евтений Левинэ, предшественник этих мучеников, сказал: «Мы, коммунисты, покойники в отпуску». . Перестукиваются — в коротких перерывах между пытками — между COбою заключенные. О чем? Новоприбывшие информируют старожилов о подпольной работе партии, © послелних постановлених ЦК и ИККИ, 6 статьях вождей партии, о предстоящем процессе о педжоге рейхстага, o Димитрове, 6 так называемом гитлеровоком «народном толосовании», о достижениях СССР и т. д. Бредель явно не претендует на 000- бенную художественность своих изобразительных средств, он выдвигает на первый план свой материал, этот страшный материал, эти жуткие будни концлагеря, и читатель, не отрывзясь от романа (ла к роман ли это!), сжимает кулаки, стискивает зубы, проникается такой ненавистью к фашизму, что эмоциональное — в определенном направлении — воздействие произведения огромно. «Испытание» Бределя в художественном отношении значительно слаGee друтого произведения на эту же тему романа французского писателя Мальро «Годы презрения», построенHOPO главным образом на внутренних психологических коллизиях елинственного героя коммуниста Касснера; образы коммунистов у Бределя даны, рлавным образом, плоскостно, они лишены специфических индивидуальных черт, они едины в своей предажности делу революции, коммунизму, но их внутренний мир значительно беднее, чем у того же Касснера из романа Мальро: Этому есть весьма веское об’яснение: Бредель—и автор и етрадеющее лицо своего произведеHHA, GH сам еще под сильнейшим влиянием своих переживаний в KOHL лагере, полон жутких впечатлений и спешит рассказать о них, поделиться с ними, отделаться от них, на него давит материал, он выкладывает его перед читателем таким, каким унес его из фашистского ада. И нало еказать, что получился документ воистину потрясающий. На фоне нынешней гитлеровской Германии с ее каторжным режимом перед нами проходит целая галлерея столнов фашизма: охранников, штур‘мовиков и т. п. Их звериные лики запоминаются легко и определенно. Они внешне все однолики, но разноптерстны по своему составу, призрачность гитлеровского «национального художественные произведения больTHOTO мастерства, аналогичный MaTeриал. И сразу становится очевидным, что Бабель в крепко еделанных образах показал высокое напряжение эпохи, дал замечательные фигуры красноармейцев. но ему не удалось то, что удалось Яновокому, — дать монументальные незабываемые образы большевиков. Поэтому, если пафос Бабеля порой только литературен, то пафос Яновского всегла — следотвие большой идеи, илеи о большевиках, преобразующих мир и строящих новую жизнь прекрасную и в муках и в победе. Поэтому в книге так много теплого лиризма, взволнованности, Отсюда — и эпическая простота и вместе с тем торжественная суровость языка. Обилие «и», повторения, ‘восклицания, плавность и певучесть, богатое использование мотивов украинской народной речи — все это совершенно гармонирует с высокой патетикой и тероикой образов и событий, рассказанных в книге. Неомотря на ‘обилие ‘страданий, смертей: и горя, о которых повествует автор, тон книги бодрый и жизнерадостный, она вся насыщена оптимизмом, верой в человека и в свет. doe будущее. Эта вера сквозит в речах всех героев, умеющих говорить каждый особенным, выразительным и отличным языком. И рассказ Чубенко в последнем эпизоде звучит как радостная песня. Роман Яновского по жанру нано: минает поэму. ‘ Поразительная гармония формы и содержания, достигнутая Яновским во «Всадниках», — яркий пример того, как художник, ставший на единственно правильный путь высокой пролетарской идейности, создает произведения большой художественной ценности, И поэтому победа Яновокого есть также победа всей советской художественной литературы. Вместе с тем она — неоспоримое локазательство правильности и плодотворности ТОМАС МАНН К ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ. щуюся, вырождающуюся семью 5; денброоков, он делает их носителям духовной культуры, искусства, # как это выглядит беспомощно, нежиз ненно. И не случайно роман «Будея’ броски» полон смертей, изобилу покойниками, трупами, как в Tpate диях Шекспира; круг смертей вак бы замыкается смертью Ганно, 91709 последнего отпрыска: Буденброоков ушедшего в искусство. Но это призрачное бегство — ненадежное спасение. Дух вырожде : ния продолжает свое дело, и в 14 следующих романах Томаса Манна — «Тонио Крегер» и «Смерть в Bert ции» — мы видим тех же беглецов se Вуденброоков. тщетно пытающихеи 7 пустить корни в новой почве иску ства. «Дорога на кладбище» — в . лейтмотив и этих лвух романов. Х/° дожниЕ Тонио Крегер и писатель Густав Ащенбах. (главные героя 2%), — Буденброоки в новом Raa ни мире: искусства, — несмотря на вне нее великолепие, живут призрачно жизнью, распед идет в них ест’. новочно, и в конце концов они Е нут от внутреннем опустошения Этот. процесс показан Манном 6 1 ‘ключительной художественной силой местами с острой иронивй, сугубо № алистически, с больпьтия философ’ ©окими и. социальными обобщениями Дорота распада, начавитаяся в «57. денброоках», проходит и через рома «Волшебная гора» (1924 г.). Не OF чайно главное место действия ег”, санаторий в горах, далеко от жиоЕ где его герои занимаются самосоает цанием, абстрактными Pacey RICH ми о жизни. бесконечными бт $ И это характерно для всего твор“”_ ского пути Томаса Manna. Томас Манн. пишет сейчас в Ulse* цария обширную. эпическую трило под библейским затлавием «Ио — его братья», которая, но словам и. ра, дает этико-философское вЫР8® ние его отношению к идеологий * практике коричневом фашизм. rr И тщетно мы сталем искать В, книге ответа на волнующие ре и проблемы современности. Here сугубо реалистичный в «Будев”, оках», Т. Манн уволит нас 88 ТР девять земель „от современности , действительности, в библейские ro мена, в эпоху Иакова, в мифом Erauta и Палестины, в «СИМВОЛ, последних тайн, скрытых лубок , Крови», в «глубокий колодеп м8 ot шего»? ит д Там, в «101320 $. мире прошлото» обретает он «Под зая ную истину». Но в чем эта «ист8 мы пока что не узнаем. FauOee apr. Свою шестидесятую годовщину Toмас Манн, виднейший из современных немецких писателей, встречает на чужбине, в Швейцарии. «Дым отечества» OT инквизиционных KOCTров коричневого фашизма оказался слишком крепким для него, «гуманиста немецкой прозы». Признанный представитель своей, отечественной буржуазии, бюргеретва, ее бытописатель и в известной стенени летописец («Семья Буденброок»), ее атологет и идеолот («Размышления аполитическото человека»), убежденный защитник ее «высокой культурной миссии», Томас Манн пытался даже возвести ее в некий универсальный дотмал, Его «Размышления аполитического человека», проникнутые антидемократизмом, это —. целый трактатов защиту немецкого бюргерства, запоздалая декларация его духовных прав. ‚.«Немецкое бюргерство всегда было немецкой человечностью, свободой и просвещением. Немецкий бюртер, это, собственно, был. немецкий человек, и к его середине стремилось сверху и снизу все, что стремилось к свободе и духовности...» Но декларация и действительность — разные вещи. Широкий эпический роман «Семья Буденброок», эта семейная хроника немецкого бюргерства, весь пропитан духом распала. Роман, сделавший эпоху широтой диапазона, блестящей техникой изображения, эпической простотой сюжетной линии, роман, вызвавший множество подражателей, трактует не величие немецкого бюртерства, a ero развал. Буденброоки, старинная. семья торвых патрициев, вековое могущество которых строилось на старых тралициях бюргерской, купеческой ‹«честности», вынуждены освободить трон, сойти со сцены; они слишком старомодны, они не в силах примениться к «новым требованиям» жизни. загнивают. Новое племя лельцов безжалостно вытесняет их. Это люди, не знающие никаких принципов, ‘кроме «принципов» биржи, жадные и ненасытные, беззастенчивые выскочки, бизнесмены; захватывающие миллноны благодаря спекуляции, ажиотажу. Буденброоки собирали своя миллионы столетиями, — эти ботатеют быстро, легко. Какими жалкими, ничтожными вы. тлядят последние, физически выродившиеся отпрыски некогда могущественных Буленброоков. все эти Ганно и др. по сравнению с новым типом дельца-спекулянта, натлого биржевика, финан иста, становящегося хозяином положения. Томас Манн цытается идеализировать распадаюобеда рия Яновского ного рода ходоков и бродяг — учит их’ драться за социализм. «Цветет липа, и будто КИПИТ КЛЮчом каждое дерево в отдельности, бушует запах липы над. Херсоном, пьянящий: и ‘острый, неред . оркестром идет сам командир босого батальона — товариш Швед, алешковский морячок». Швед готов осуществить самые сумаюбродные проекты, десант в Крым, что утодно—он представитель буйной стихии угнетенного Haрода, который горит гневом и жаждой мщения. Комиссар Данило Чабан направляет этот гнев на путь большевизма. И командир Швед погибает на фронте, как настоящий большеВИК, Яновский с удивлением и восторгом отлядывается на годы, создавние героев замечательного племени большевиков, и нам понятна взволнованность автора, который увидел и показал нам этих людей. Эти люди шли к победе и путями большевистоких армий дошли до украинского Техаса — Перекопских степей. Их привел командарм революции славный Фрунзе, и они победили. В эпизоде «Путь армий» автору особзнно улалось показать неизбежную обреченность белых и непоколебимую уверенность частей Красной армии в победе. Злесь им использован очень оригинальный и улачный прием. В эпизоде нет батальных каротин, а есть ряд отдельных сцен: рассказо кузнеца Максима, эпизод гибели Шведа, отдельные моменты, где показан командарм Фрунзе, разговор белого генерала сс своим подчинен: ным, но все эти отдельные сцены убеждают в том, что Перекопский бой кончится победой Красной армии; во всех словах и зарисовках чувствуется нарастающая и не знающая никаких преград мощь ревслЮции. Книга Яновокого это — тимн тероям и мастерам революции. Когда читаешь взволнованные страницы книти, поневоле — натраптивае?ся го казака, рыболова Мусия Половца. Мусий и ето. жена — замечательно свежие и колоритные образы; незабываем эпизод единоборства Мусия е морем во время шторма, когда рискует жизнью, чтоб апасти шаланду — колхозное добро, & жена его одна на берету оплакивает его тиSelb. У этих рыболовов — подпольная большевистекая типография. Но судьба пяти сыновей Половцев трагична в’ своей несхожести. Олин из них — петлюровец, друой — махновец, третий — деникиHen, четвертый, Иван, — большевик, а четырналиатилетний Сашко, пятый, не понимает, что происходит.. Все пять братьев встречаются на поле брани. в Перекопской степи— ‹этом украинском Техасе». Три брата погибают, и остаются Иван и маленький Сашко. Этот смелый и трудный замысел осуществляется Яновоким с монументальной простотой и эпичноетью. Отсутствие ложното пафоса и предельная простота и ясность спокойного повествования, своеобразная синтаксическая конструкция фразы, дающая беспрерывное нарастание действия — вее это придает мастерски сделанному эпизоду («Двойное кольцо») подлинное трагическое звучание. Вот как написан этот эпизод. «Бесновались сабли, и лошади бетали без всадников, и Половцы не узнавали друг друга, и © неба жарило солнце, а гиканье бойцов напоминало ярмарку, & пыль вадымалась, как за стадом, — вот и разбежались все по степи, и Оверко побеTHN», , Такое построение фразы, котда отдельные короткие’ предложения, наслаиваясь, производят ‘впечатление силы, большей чем самые яркие метафоры и сравнения, характерно для стиля Яновского. Большевики, как магнит, притягивают к себе людей. Таким, пришедшим издалека, является командир батальона Швед. В его батальоне бродяги и бывшие босяки дерутся отважно, как львы. Комиссар Данило Чабан — тот самый маленький Данилка из мятеж сравнение «Всадников» © <«Конарми} политики партии в литературе, ей» Бабеля. И здесь, и там мы имеем Кто же эти люди — герои Яновского? Это — те большевики, о которых говорил в своей исторической речи 4 мая товарищ Сталин. Это — люди, для которых революция—все в жизни, которые не боятся никаких трудностей и с героической отвагой, не задумываясь и не колеблясь, идут на штурм этих трудностей. Это това‚риши, любящие друг друга, готовые пожертвовать жизнью для товарища, которых. даже в бреду не покидает чувство долга перед революцией и когом, ибо у них страшная воля к победе — и они побеждают. Это. наконец, люли, которые, поз бедив на поле брани. идут в цеха и поля — «работать так, что земля затудит, и гол, и два, и может десять, пока выйдем на гору из темно* ты и других выведем, и жизнь наша олна — чорт ее лелал — сладкая и болючая» (Яновский = «Всадники». эпизол «‹Аламенко»). Это говорит ‚тлавный терой—красный командир— сталевар Чубенко. Этот бесстралиный и непобелимый боец, преодолевая невообразимые препятствия. велет свой полк к побеле. И в тифу ето ни на минуту не покидает сознание, что он лолжен вывести свой полк, разбить врата и привести людей в милый серлцу ролной Донбасс, И он велет свой полк, сражается, команлует, пока не ‘достигает цели, и‘ его полумертвого сменяет товарищ и команлир Иван Половец.. В послелнем эпизол6 «Аламенко» Чубенко рассказывает о погибшем командире и друте, с которым он вместе сражался за революцию, Чубенко © настоящей большевистской скромностью почти не упоминает о себе; из его замечательною и волнующего рассказа встает железный образ бойца и товарища — Аламенко. Он из той же породы людей, для которых революция — «отчаянная. кипящая сталь»; это — мастер стали и мастер революции, человек высокого напряжения. Иван Половец показан автором в совершенно исключительной по творческой омелости ситуация. Вотречаются пать братьев = сыновья старо-