Последняя книга Амира Саргиджана «Мастер птиц» разделена на две части: цикл новелл и «Повесть 0 Шушани и Ашоте». Большинство новелл является или переходными от «Последней Бухары» к «Втиптянину» или развивают творческую линию, намечениую «Египтянином»; Последнее относится прежде всего к затлавной новелле‘ книги «Мастер птиц», Автор берег самые отдаленные, оторванные от центров и культуры уголки Советского союза и показызвает, как там проходит общий для ‘всей страны процесс преобразования. Налорный кишлак Фалькар на 6ерегу Пянджа. Советский мир отделен мало доступными горами, На другом берегу — Афганистан. В Фалькаре — древний зороастрийский быт, Бежавшнй из Бухары эмирский живописец Асфендияр во главе кулаков зажал в тиски бедноту. В кишлаке назревали большие события и стоило проникнуть в него представителю BAC него мира — советскому научному рабстнику, достаточно было поближе познакомить дехкан с преимуществами кдлхозного строя и развязываются силы, обостряется классовая борьба, создается колхоз. В небольшой новелле выпукло и ярко даны основные коллизии налней действительности, почти графически вычерчен ‘образ классового врата Асфендияра,` никогда не обнаруживаюmero без надобности своих волчьих клыков. Глубоким лиризмом пронизаны страницы, показывающие социальную близость людей нашего мира. «Мастер птиц», среди других новелл книти, по праву занимает центральноё место. Но наиболее харажтерным показателем роста Сяргиджана безусловно является «Повесть о Шушани и Ашоте». В отличие от «Етиптянина», и 060- бенно «Последней Бухары», «Повесть о Шушани и Ашоте» отличается большой типизащией, строгой после. довательностью повествования, едитством действия, большей компактностью и слаженностью. В ряду произведений друтих писателей о политотделах повесть эта прошла как-то незамеченной наттими критиками и совершенно напрасно. Сартиджана в повести интересуют редультаты работы политотделов и рост людей, переделывать которых политотделы призваны. Небольшой круг тероев, охваченный повестью, позволяет автору сконцентрировать внимание на основных проблемах, связанных с тем, что принесли новоrO в дервню политотделы. Новое отношение к труду, колхозной собственности. приобретение в связи с А Салтилжан. Гослитиздат, 1985 г. поэтов ee YOUU газета «Не переводя дыхания» зусловно продолжение HoBoro это бекого пути, обретенною 9 творче«Дне втором». peasy prow Но в последнем po ма хематически русло ето не Эренбурга лее узким по. сравнению Se боторым?, но п более глубоки «Днем Что же углубляет Эренб м. следнем романе? Ург в поТему © новых чу \ вствах Н ‹ ового ч еловека» Есть ли место горю и страданиям у людей — творцов устремленной зперед жизни, в чем «секрет» их не. носякаемой бодрости и оптимизма? — вот что особенно волнует Эренбурга в TOM романе, «Я хочу показать, говорит в роиане художник Кузмин, — что то— тоже наше, жизнь тогда станоparca полней, это против смерти, — понимаешь?» Эти слова Кузмина лейтмотивом проходят по всему роману. В художественном разрешении этой мысли писателя смелость, правдивость переплетабтся у него с рационалистическим, & не жизненным усложнением проблемы. Когда Эренбур» скупо, но убедительно показывает, как‘у комсомолки Лели со смертью ее маленьхой дочери теряется последняя связь с чужим для нее нечутким мужем хотя и комсомольцем) Генькой, to „двойная потеря Лельки — ребенка и хужа — воспринимается как настоящее и большое человеческое торе. И не в пример некоторым нашим писателям Эренбург не страдает ложно оптимистическим отношением к лич. ой жизни и ее неудачам, как к «пустячку». Правда, Леля ne превратилась у него в трагическую тегоиню, уы снова видим ее в конце романа радостной и счастливой, это доходит до читателя как настоящий, неродсахаренный оптимизм. Вторая полоса несчастий — в вудьбе Лидни Николаевны. Лидия Николаевна дана у Эренбурга как хороший, чо мало активный человеческий материал. Жизнь ее сталкивала с мещанами и пошляками, лаdant ee дремлет и не находит применения, отсюда — одиночество и опустошенность; Незадачливая и трустная история жизни Лидии Николаевны тоже подана правдиво. Но. в наших условиях и Лидия Николаевна обретает полноту глубокого и незабываемото ощущения смысла ‘своего существования и ценности своего. таланта. «Отелло» на колхозной сцене, переживания колхозников, игра Лидия Николаевны и ее нерерождение принадлежат к одним из. наиболее ярких и волнующих страниц ромаНА. Но вот третья, в общественном плане наиболее интересная и типичная, линия семейных «катастроф» — в отношениях Мезенцева, секретаря комсомольской: ячейки, и его жены, Комсомолки Вари. Варя «окрылаз от мужа свое кулацкое происхождение, он узнает 06 этом со стороны. На этом pone Эренбург ‘строит ‘историю разрыва, между Варей‘и Мезенцовым; их взаимных тяжелых переживаний, тоски и надежд. Здесь Эренбургом . взята острая и актуальная тема, характерная для современных условий клаесовой борьбы. Но по существу драматизм ситуацин оказался лишь внешним, вопрое — неразрешенным; Вель Варя У Эренбурга — не маскирующийся враг, а настоящая комсомолка, давно порвавшая с еемьей. Скрытия фактически нет, и тем не менее в уста Вари, как оправдание ее молчания, Эренбург вкладывает фальшиво звучащие слова: «счастья мне захотелось, поэтому не товорила». Такая кулацкая мотивировка для всего образа Вари звучит надуманно, она не оправдана ни жизненной, ни художественной логикой. Эренбурт, как чуткий художник и зоркий наблюдатель, поднял большую н актуальную тему: любовь и Д. Мирс ПОБЕЛАХ И ПОРАМЕНИЯУ gpENEYerg FKEPC Новые издания om RAY HOBHMH людьми без политического АЕ ЗЕ СИЕ Нос... ^УУТО доверия невозможны. Но разрешение этой темы не лищено ложного драматизма. . Острые моменты Cyomuat ww oxn. РАЕН eee данно——потому, что обострение классовой. борьбы создает реальный драматизм человеческих отношений, Гевльно ставит. перед людьми острую дилемму: или тянущие назад личные, семейные связи или—партия и комсомол. Вместо реальной политической коллизии у Эренбурга получилась лишь ее видимость — даже временный разрыв межлу Варей и езенцовым получился искусственНЫМ. целом — конфликт не типичный и не серьезный, что ложно wer oe у $ = Руа EO настраивает читателя на благодушный лад. Но в смелом показе неподдельной горечи 0б утрате близкого человека Эренбург оказался на высоте ‘и художественно и политически. Эренбург не заставляет своих молодых героев, когда их встречает личное горе, улыбаться во весь рот во имя доказательства приматА обще. ственного над личным (мы это’ наблюдаем подчас у некоторых наших писателей). А главное, Эренбургу улалось без позы и громких фраз отразить высокое благородство, чистоту отношений между мужчиной и женщиной. юбовь, потерявшая У нас ореол ложного величия и традиционную психологическую сложность, но приобретшая настоящую силу человечности, — вот что глубокой правдой звучит в романе Эренбурга. Здесь люди влюбляются всерьез и сходятся случайно, но и в первом и во втором случае эти отношения выступают в их «чистой» форме; незаBHCHMO от власти денег и частной собственности, Мы воспринимаем такое «упрощение» человеческих отношений не как иллюзорное бегство от сложности жизни, как в буржуазной, особенно романтической, литературе, а как их реальное освобождение, возможное лишь при воциализме. И в этом настоящий примат общественHOTO над личным, В этом источник оптимизма Эренбурта, котда он пишет о человеческих чувствах. В человеческих историях, рассказанных автором, он ‘борется за внимание к человеку, показывая возросшую роль чувств как великой силы в перековк» людей. Таж, для разрешения большой задачи — воспитания трудового энтузиазма на запани у Гланги, Жени и др. девушек Варя неожиданно для себя находит путь. Интимно-ласковый разговор с Глашей, далекий, на первый взгляд, от работы на запани, сделал больше, чем все нравоучения. После этого «Варя поверила в силу слов, в силу чувств, в тот отзвук, который гГождает короткая скупая ласка, порой один ВзЗРЛЯд, того меньше — вздох», я Эренбург стремится показать, что абстрактная любовь к коллективу — это не социалистическое качество,— надо уметь любить конкретно, живого человека, только тогда близким может быть и коллектив. Генька был неспособен на это, — отсюда ето внутреннее убожество и превосходство Мезенцова над ним. Эренбурт бичует равнодушие к человеку, особенно убедительно разоблачая его в образе Геньки. В этом. сила романа Эренбурга, хотя местами и разжиженная сладкой водицей сентиментализма и отзвуками старого. Старые напевы в новой песне сильно звучат у писателя и в теме о любви. Эренбург суживает мнотограниость, человеческих чувств подчеркнутым ноказом лишь любовных переживаний. Вера своей любовью спасает Геньку, рассказ Мезенцова о своей неудачной любви вдохновляет художника Кузмина. А особенно само начало книги © любви и петуньях дурно отдает сентиментализиом. Так сильное поотоянно переплетается со слабым у Эрен6ypra. кии. повые из, мере остаются разделенными. В Вольном обществе к первой принадлежат Пнин и Попугаев, ко второй — Каменев, Востоков и „Семен Бобров. Только у Борна, поэта крайне неплодовитото, можно найти некоторое равновесие этих двух элементов. Вторая из этих линий, несомненно, более интересна. Ннин и Попутаев были эпигонами. В области поэтической формы они были учениками не Радищева, а Капниста и Карамзина. Они стремились к сглаженностн стиха и языка, совершенно чуждой Ралищеву, который принципиально защищал «негладкость» такого стиха, как «Во свет рабства тьму претвоpire. Как позднейшие «младшие apхаисты» — Катенин и Кюхельбекер, оя был одновременно архаист и ноу ЯДВИГА Сс близость ме И A ы. ° „Сибирсная номанда“ CP IBIDISCIE MANNSCHAT: Томск. Красноярск. Иркутск. Омсг» Автор дает краткие справки о пронлом сибирских городов, такими, к8* кими они были во времена знаменитого, ученого путешественника Гмелина и вплоть до самой революции, и противопоставляет всему этому, что он видит сейчас. Новосибирск — «Сибирские Афины»... Но искренне восторгаясь грандиозным строительством, автор подчеркивает и остатки азиатчины, умирающих феодальных нравов, воспроизводит местами картину тражданской войны. Новые дворцы культуры, клубы и т. д.- «Ведь всего этого до революции не было» — каждый раз произносит свой стереотипный вопрос Сафар, спутник, автора Сибкомбайнстрой. Прокопьевск... Последнему автор уделяет особенное внимание: ведь он сам — бывший торняк и имеет представление © дореволюционной капиталистической шахте. Улачно внедряет он в ткань своето повествования историю династии. Демидовых, наблюдения Гмелина, архивные документы, высказывания Герцена и др. Он заглядывает и в местные музеи. Интересны фятуры рурских шахтеров в Прокопьевске. `Киита Гупперта написана занимательно, живо, хотя и изобилует местами длиннотами и повторениями ий некоторые проводимые им статистические данные уже устарели. Ее с пользой и интересом прочитают влалеющие немецким языком He только в СССР, но и за рубежом. бессмысленными и просто безграмоь ными выражениями. Что означают и чето стоят, например, такие выражения, как «телеграфный пафень», «реконотрузмтивный полустаяюк» (речь идет о простом железнодоролоном по°лустанке), «‹тулями убитая бумата», ‹ветераны кричат ерптисто», cunal лал вышибаемых Daw», «cemaTnit дал выпибаемых рам», «<селатый отец», «просеревший матрос», «малярные Эльдорадо», «падучие в0остания», «зарево пожарного заката», «песенные флюгера», «облако как пересвет сквозное» и т. д, Сборнию «Движение» свидетель: ствует о некотором росте поэта, В этом сборнике можно найти отдельные строчки и целые стихотворения, которые говорят о том, что при условии серьезной и настойчивой работы над стихом автор сможет избежать участи вечного ученичества. Хорошо сделано, почти без срывов, стихотворение «Нищий», налиезннюе простым и выразительным языком, без обычной для Шемшелевича матерности и претенциозности. Конкретноють и нростота — вот TO новое. для Шемшелевича качество, признаки которого, правда, еще в зачаточной форме, мы находим в его послелней книжке «Движение» и которое должно вывести его ча самостоятельный творческий путь. Е МОЗОлЛЬкКОвВ. не поат, а тражданин», или это былв только поэтической формулой вырвжения единства поэта и гражданина, при примате гражданина? Вопрос этот Гофман обходит. Я уже отмечал прекрасные примечания к этому выпуску — образец того, чем должен быть историко-лихературный комментарий. Одного в них, однако, нехватает. Полного нредставления о характере отношения Рылеева к Немцевичу, у которого первый заимствовал жанр «Дум», 8 они не дают по той простой причине, что не дают достаточного представления о самом Немцевиче. Этот небольшой пробел напоминает о некоторой общей тенденции наших литературоведов вк национальной orраниченности, к отрыву от европейской перспективы. Это особенно большой недостаток в «Библиотеке поэта, которая, по мысли Горыкото, должна была дать русскую поэзию именно как часть европейской, нослужить преддверием к более пгирокой «Библиотеке поэтов буржуазной ЭПОХИ», Все сказанное заставляет сделать вывод, что несмотря на крупные достижения «Библиотека поэта» задачи, поставленной Горьким, не выполнила. Соответствующие выводы уже сделаны издательством «Советский писатель». «Библиотека поэта», как она началась. будет продолжаться уже без специальной ориентировки на литературную молодежь, Aa просто как библиотека высококвалифицированных в текстовом и историко-литературном отношении изданий русских поэтов. Но наряду со старой библиотекой создается новая, более массовая, более конкретно-педагогическая, более сжатая. Она будет выходить в строго хронологическом порядке. Шесть нервых выпусков, покрываюттих фольКлор и допушкинекий период, вый дут еще в этом году. Будем ждать их, надеясь, что они ближе подойдут к осуществлению намеченной А. М. Горьким задаче. 8 Кстати, следовалю бы обратить внимание на большую жанровую близость рылеевских «Дум» к жанру «романса», как он выступает в таких вещах, как «Велизарий» Мерзлякова и «Под вечер осенью ненастной» Пушкина, В сущности единственная разница — «патриотическая» тематика «Дум», Автор книги Гупперт совершил интересное путешествие. Взвалив на плечи рюкзак, запасшись записными книжками, картами и т. д. он OTправился по свежим следам «третьего, репающего года», чтобы соботвенными глазами увидеть те реальные чудеса Пятилетки социалистического строительства, которые так необыкновенно меняют весь облик страны. «Темой» своего путешествия он избрал Сибирь. И не случайно. Ведь это слово раньше приводило в трепет, ассоциировалось со словом «каторга», оно было мрачным выраже‚нием российской дикости, царского произвола, темноты, заброшенности, © жестоких нравов. Автору хотелось воочию посмотреть, как эта «Сибирь каторжная превратилась в Сибирь социалистическую». Зима. Зимний пейзаж. Гупперт умеет давать скупые, но характерные зарисовки ландшафта,, переплетающиеся с лаконическими справками из прошлого и настоящего: удачно заносит он в записную книжку дорожные встречи, разговоры © попутчиками, которые рассказывают, «что было раньше и что стало сейчас». В этих постоянно скрещивающихся контрастах удачно преломляется величие настоящего. Гупперт хороший наблюдатель, он умеет подмечать и выделить характерное, Он любознателен, © острым слухом. Книга его пестрит удачными набросками и портретами рабочих, строителей, начальников и массы. Вот Березкин, фанатик планирования, башкирская студентка, Сафар... Вот германский инженер Фогель. Он поражен. «Котда это видано было на свете, чтоб командир батальона вместе с рабочими пил чай и пел?..» И он, далекий от коммунизма, погажен тем необычайным и величест‘венным, что называется плановым хозяйством. ` Пермь. Свердловск. Тюмень, Все тлубже и глубже уходит запорошенный снегом поезд в Сибирь. Вагоны полны людьми со всех концов Союза, главным образом строителями. Бесконечные рассказы о новостройках, о Кузбассе, Махтнитогорске , о трудностях, геронзме, достижениях, и все это подчас. звучит сказочно, но ‘все это пронизано цифрами, статистическими данными, которыми иноTia автор чрезмерно злоупотребляет, тем более, что многие уже устарели, Hugo Huppert.. Стихи. Книгоизлательство «Северный Кавказ». Ростов-на-Дону. 1932 г. 136 onp. «Лвижение». Стихи. Азово-Черноморское ‘краевое книгоиздательство. Ростов-на-Дону. 1934 г. 134 стр. мытнленностью Урала е нынешним расцветом Урала пря социализме. 06 этой статье ‘мине уже. приходилось писать («Лит. наследство» № 9-10), и здесь я больше на ней не остановлюсь. С темпераментом написанная статья Саянова о.Давыдове дает живой и исторически правильный образ этото человека, но почти не останавливается на ето работе моэта. В этом выпуске - «Библиотеки» сказалась старая и очень плохая привычка «разделения труда» между «марксистом», который дает социально-политическое освещение данного автора, и «специалистом», который пишет о ero. литературной «специфике». В данном случае 0б этом следует тем более пожалеть, что Саянов, в отличне от многих налших литературоведов-марксистов, —человек с. хорошо развитым вкусом и острым чувством поэзии. «Специфика» была отдана Б. М. Эйхенбауму, человеку. которому тоже нельзя отказать ни в том, ни в другом,’ но который, очевидно, страдая от некоего «комплекса неполноценности» бывшего вождя-формалиста, решил воздержаться OT BCAких критических еценок и дал сугубо ‹об’ективную» статью, возродившую худшие стороны формализма. «Марксистоким» сзмоотраничением стралает и статья Селивановского 0 поэтах «Искры», в которой on, тоже воздерживаясь от их художественной опенки, повторяет правильные, но отнюдь не новые положения 06 их политической позиции. Но были же они. чорт возьми, поэтами или не были? И если были, почему же вы, тов. Селивановский, не хотите говорить 06 них как о поэтах? Таким отношением к ним вы льете воду на мельницу тех, кто говорит/о выуживании марксистским литературоведением слабых поэтов исключительно по политическому признаку. Не свободна от то же недостатка и статья В. Гофмана о Рылееве. В ocновном верная и дельная, она написана таким тоном, как будто автору нет дела до художественных качеств поэзии Рылеева. Нам очень важно знать разницу поэтических установок Пушкина и Рылеева и ту приглушенную цензурными условиями борьбу, которую они вели по вопросу о назначении поэзии. И этот вопрос прекрасно освещен Гофманом, но нам то же важно иметь оценку поэзии Р Reena KAUR тажовой, знать, ИВО ли он был прав. котда он говорил: ‹я „Движение“ Пролетарский туманизм требует воспитания организованных, целеустремленных чувств и любви к человеку и борьбы против чувствительности. . Сентиментализм и социально и художественно чужд пролетариату. «Задачи пролетарского туманизма,— говорит Максим Горький, — не требуют «пирических из’яснений в любви» (О культурах, «Литературная тазета» 1э/\УП), которые, к сожалению, имеют место в романе Эренбурга. Перевоплощение больших чувств В действия, в борьбу, то, что именно характерно для большевистской породы людей, требует. активности чувств. Основной же порок Эренбурта в том, что его терои больше рас‘суждают о чувствах, и даже весьма типерболически. «Если у Тургенева, — говорит Мезенцов, — люди много чувствовали, то мы должны в CTO раз больше чувствовать». Сила чувств прежде всего в их конкретности, & следовательно в действенйости; обилие же слов, излияний и скупость действий — один из основных признаков сентименталиема. Композньионные ошибки романа Эренбурга тоже усилили стихийный рост сентиментализма. Поневоле пропадает всякая скупость выражения чувств, когда Эренбург заставляет по очереди всех героев обнажать друг перед другом свои души. При однообразном повторении этот лирический прием теряет остроту и cBeжесть. - Обилие в романе душевных излияний противоречит и чувству художественной меры и вкуса, достаточно развитых у Эренбурга, писателя большой культуры. Каждый из ее тероев в каком-то смысле двойник сзмого автора, носятций на себе отражение запоздалой идейной молодости Эренбурта. Перегруженность Мезенцова, Ржанова и др. эренбуртовскими настроениями и философией лишает их в значительной степени естественноети. Чувство коллективизма, не жертвенное, но сознательное, любовное отношение к труду, отсутствие ложного морализма и вместе с тем рост настоящей человечности — эти чувства и отношения новы, порой еще не развиты. Но их сипа, реальность велики потому; что они внутренне органичны нашим людям и растут из прочных корней социалистических отношений. Для людей большевистской закалки борьба за социализм стала внутренне необходимой жизненной потребностью, — эти люди для революции приносили величайпие жертвы, без всякого намека на жертвенность, и поэтому они побелили. У Эренбурта же Шор из «Дня второго» — жертвенник. Элементы этой жертвенности есть и у большевика Голубева. В олном из своих писем из одиночного заключения к жене Феликс Дзержинский писал: «Надо обладать внутренним соэнанием. необходимости -HTTH на смерть ради жизни, HTH FB рабство. ради евободы-и обладать ©илой пережить с открытыми тлазами весь ад жизни, чувствуя в своей душе зачерпнутый из жизни великий возвышенный тимн красоты, счастья и правды». Как нельзя совершить «иеобычное», тероическое без обычного внутренне-необходимого побуждения к этому, так нельзя по-настоящему любить без естественной потребности в этой любви. Эренбурту недостает этой естественности в отражении чувств налией молодежи, потому что активная сила отрицания доминирует в ero творчестве. Лучшим свидетельством служит тот факт, что Володя Сафонов и Генька Сячицын — наиболее удачные нолнокравные образы в двух романах Эренбурга. старых социалистических качеств человеком, взрощенным. старой _ деревней, —вот ати проблемы. =. Основной положительный ” герой повести Шушань Аванасян обладает всеми данными для проявления активности в соцстроительстве, Но эта активность долто не находила выражения, она была в скрытом виде. Деятельность политотдела . приводит Шушань к полноценному ощущению себя, как полноправного ›хозяйина жизни и позволяет ранее скрытую активность проявить в правильном направлении. Шушань вырастает до тероя труда и своими поступками влияет на переделку других, в Частности мужа Ашота. В отличие от Ассизы из «Етитянина» она более последовательна в своих поступках и типична как образ новой женщины колхозной деревни, Ашоту, принадлежавшему к CeETS «алвентиетов седьмого дня», многое еще непонятно в жизни, Учение секты проповедует «добро ‘и благо», но на леле настоящее добро и благо несут колхозы, несет новая жизнь. Наоборот, ‘постумки, совершенные для достижения адвентистокого добра и блата, ведут к унижению человеческой личности, и, в конечном итоге, как убеждается Алпот на собственном опыте, в лагерь активной контрреволюции. Не делая ударения в описаниях на непосредственной деятельности работников политотдела и в частности его начальника Петика Петросяна, Сартиджану удается показать их подлинное значение и оттенить истори-, ческую роль, возложенную партией. на политотделы, И рост Шушани Аванесян, и перевоспитание Азпота, и общий под’ем активности колхозников на много бы были замедлены ‘без политотделов, это © совершенной отчетливостью видно из новести. Создавая такое произведение, mucaтель соверитает безусловно партий‘ное дело, лишний раз подтверждая тезис о партийности советской литературы. } Рассматривая «Повесть о Шушани и Ашоте»-как дальнейшее продвижение писателя по’ пути социалистнчесКого реализма, нельзя обойти молчанием известную скупость красок и в некоторых местах излишнюю прямолинейность в развитии событий. Эта прямолинейность не дает законченного представления о путях перестройки Ашота, слишком быстро ставит его в ряды активных строителей новой жизни. Правильно отказавнитись от импресснонистоких увлечений, Сартиджан несколько «засушил» повествование. Но это неизбежные «издержки производства», которые мотут принести положительные ‘результаThi. ат: с КИРЬЯНОВ. ра еюрном кабинете Музея изящных к «Одиссее» Л. Мюлгаупт. Очень интересны и самые ранние стихи Державина, ясно показываюпиие 60 прямую связь © песенной лирикой Сумарокоза. Включение всето оэтото материала можно только приветствовать. Но что касается выбора «канонических» стихов Держэвина, здесь можно поспорить. Во-первых, Гуковский 6e3 нужды пренебрегает существующей традицией, не включая таких. вещей, как «Рождение красоты» и «Победа красоты», всетда очитавнкиеся в числе лучших вещей Державина и высоко оцененные, между прочим, Белинским. Вовторых, подчеркивая ту сторону Державииа, которую можно назвать «рококовой», он пренебрегает другой не менее важной. Спору нет, что державииские <роKORO», ef0 старомодно-шаловливая, российско-крепостническая знакреонтика — одна из. самых оригинальных сторон его творчеетва. особенно доходчивая до читателя, воспитанного на русской поэзии ХГУ—ХХ вв. Преуменьшать ее значения нельзя. Но -в последние годы ето жизни в поэзии Державина развилась друтая чрезвычайно любопытная линия, вовниклая” из прививки западных «преромантических» влияний к русскому крепостническому стволу. Из ярко-нреромантичееких ветчей Державина Гухковский включил тольKO <«рококовую», «турандотовскую» «Царь-Девицу» и ме включил таких вещей, как «Утро» («Отнистый Сириус сверкающей стрелы»), как «Полдень» («НЮдва Кармил и Амморей»), как «Целение Саула», как «Жилище богини Фригги». Не говоря о том, что в первых двух враоочно-самоцветный стиль Державина ‹ достигает своего самого своеобразном и крайнего выражения, вся группа представляет величайптий общий интерес как необычайно яркий пример органического взаимодействия по существу враждебных стилей. Раннебуржуазная преромантика как бы. смывает с Державина. его классицизм и обнажает в нем поэта, через. весь ХУШ век перекликающегося © поэтами барокко, поэтами феодальной реакции начала ХУП века. Из других вступительных статей статья Десницкото в «Ирон-Комической Поэме» отличается обычными недостатками этого автора. Кроме TOTO OHA полна чудовищных искажений истории, доходящих до аналотий мёжду крепостной горной проОл пинет 096 этом © интересом и под’емом. с пониманием и вкусом, и ето статья очень поможет молодому советскому поэту разобраться в этих предках и найти в них питцу для «художественного наюлалденияя», К сожалению, статья Бонди стоит почти одиноко феди вступительных статей «Библиотеки поэта» «Академии». Единственный друтой автор, ставящий себе сходные задачи, — И. Виноградов (етатьи о Державине и Дельвиге). Прекрасная характеристика, которую Виноградов дает поэтическому методу Державина, помотает пониманию Державина как позта, & не только как «продукта» своей среды. Но у Виноградова эти вопросы занимают меньшь места, и у него слишком много весьма спорных рассуждений на исторические темы. Что касается самого выбора (кроме Тредяаковского © котором я не берусь судить), то он сделан в 06- щем очень хорозио: основное и наиболее ценное всюду дано; балласт всюду более или менее устранен. Со*ветский * читатель может теперь” без больших трудностей узнать такого замечательного, во многом исключительного поэта, как Ломоносов; он узнает впервые (если он не библиофил или не специалист) прекрасные песни Сумафокова, необыкновенно ботатая ритмика которых может и теперь еще быть непосредственно использована. Наконец, он имеет в одном не очень большом томе изумительную ‘поэзию’ Державина. Редактор державинского выпуска, Г. Гуковский, дал много нового неопубликованного материала; этот материал включает, с одной стороны, любопытнейпкие фрондероки непочтительные мелочи, вроде эпиграммы на одновременную смерть Людовика ХУГ и собачки Милушки; и с другой — такую исключительно ценную вещь, как стихи на смерть первой жены («На смерть Катерины Яковлевны»), где есть строки необыкновенные и по непосредственной силе чувства и по совершенно пебывалой ритмике: Не сиянье луны бледное Светит из облака в страшной тьме, Ах! лежит ее тело мертвое, Как ангел светлый во крепком сне. первый настоящий русский переведчик. Гете. Его переводы таких вещей, как «Ап Глава» au «Willkommen und Abschied», полны подлинного духа ранней лирики Гете, несмотря на неточное воспроизведение стиховой формы подлинника“. Для оценки значения радищевской линии в русской поэзии книга, несмотря на свою пухлость, дает чрезвычайно мало. Это будет отчасти компенсировано, когда выйдет Востоков (он должен выйти еще в этом тоду). Ho для полного освещения ее будет нехватать ене Семена Боброва — «преромантика-архаиста, радищевца и в 10 же время шишковиста. замечательного поэта. Bee это и многое другое в более детальном и конкретном изложении я кадеялся найти в «Поэтах-радищевцах» и не нашел. Вместо того — пухлая и на три четверти никому не нужная книга, зря загромождающая не знающие что с ней делать книжные матазины. Полную противоположность «Поэтам-радищевцам» составляют BHпуски, посвященные Тредиаковскому, Ломоносову, Сумарокову и Державину, ближе всего подходящие к осуществлению замысла Горького: Интересна вступительная статья С. Бонди к первым трем поэтам (помещенная в выпуске «Тредиаковский»; эти три выпуска составляют как бы один том в трех частях, под общей редакцией акад. А. С. Орлова). Можно спорить с Бонди по отдельным пунктам. На ето статье отрицательно сказывается отсутствие правильной и общепризнанной марксистско-ленинской схемы русской истории ХУШ в. Не углубляясь в социальноэкономические разыскания, Бонди лаконически и по существу правильно (несмотря на отдельные неправильные формулировки) анализирует поэтическую систему Ломоносова, Сумарокова и Тредиаковокого, стараясь при этом выявить, какими сторонамн они могут быть эстетически действенны и для нашего читателя. т Пренебрежительную оценку переводов Борна В. Жирмунским («Литературное наследство» № 4—6) можно об`яснить только торопливостью. (ОКОНЧАНИЕ) Babine библиографические yka3zahus®, Но поэзия членов Вольного общества никакого освещения не получает ни у Десницкого, ни у Оряова, и чтобы прочесть что-нибудь критически содержательное о ней, читатель должен обратиться к старой книге И. Н. Розанова «Русская лиРика», вышедшей в 1914 г. и до сих пор не потерявшей своей ценности. Между тем «Поэты-радищевцы» — тема, представляющая величайший интерес для истории русской поэзни, Е Я лично ждал этого выпуска «Бибяиотеки поэта» с нетерпением, равBHM TOMY разочарованию, которое последовало за ближайшим знакомством. Тема «Поэты-радищевцы» преДе всего предполагает тему. «РадиЩев как поэт». Радищев фыл очень значительный поэт, крупнейший рус(КИЙ поэт между Державиными Жу+ Ховским, Казалось бы, революцион508 вначение Радищева должно было Способствовать всестороннему интереИК ero поэзии, но до сих пор было наоборот, и ето роль как зачиЖателя русской революционной мыМи заслоняет его роль как поэта. ОМУ ‘пора положить конец. Мы долиЫ иметь собрание поэтических проиазедений Радищева, и значение его поэта должно быть освещено. Элияние Радищева в русской позии начала ХГХ в шло по двум a hay. C одной стороны, разрабатыЭтея линия ero гражданской 108 ont Линия «воселавления свободы? 16 ед Радишеву». С другой — У ЗУбляется начатое им освоение ‘завое3 а немецкой раннебуржуааной T0-. ИИ, Эти лве линии зв значительной. Именно Радищев, & не Карамзин был ‘зачинателем раннебуржуазной поэдин в России. Ето «преромантические» стихи совершенно свободны от салонной гладкости Карамзина и карамзинистов. Их «прекрасная корявость», корявость истинно новой поэзии, говорит о том, что «преромантизм» Радищева классово подяннен и, как y Pycco, органически связан с его. якобинством; «сентименталиви» Карамзина не более, как социальная мнмикрия, маскировка русского иомещика под либерального буржуа. Но Радищев стоял далеко впереди своего времени. Цельное и мнотостороннее творчество Радищева расщепляется у его наследников. Пнин и Попугаев, его политические энигоны, покидают ето творческий путь во имя карамзинистской тладкости. Каменев, a te a, oo Востоков отходят от яконичтожный обем своего, Оке коло ле ства, (всего 0 поэтического наследства тк По ee er 300 строк), так интересен Борн, подобно своему учителю сочетавитий вольнолюбимую тематику с