литературная газета о И ИЗ ЛАБОРАТОРИИ Вот листок из залтисной книжки: 30,4 (воскресенье). ятов воскресенье здесь. Как долго еще, 1 Мая (понедельник) циональной работы» Москва — Берлин — два истоРрических антипода, — _— & Я сижу скованный в Моабите. это плохо и грустно. Но: «Долой блабость», эта цитата из Гамлета, набросанная на листке блок-нота: — День «на: °срежде всего будь честен перед самим ©060й». И письма к родным: ...«Особенно меня обрадовало: письмо нашей любимой мамы, То, что она, несмотря на все, так храбра, отважна и полна надежды, является для меня болыцим моральным облегчением и значительным утешением. всегда гордился, и горжусь теWant «as. ££... Ее ENE AY IS OO ее благородный характер, за её тверROCTh H 2a es самоотверженную любозъ». у. Из этих писем вырисовывается прекраюная фитура Параскевы Димитровой, матери революционера, потерявшей уже в великих классовых боях трех сыновей и мужественно вотавшей рядом ео овоим` Георгием. Привожу еще один набросок в вые отуплениям на’ суде: , «Выявление ий осужденне янициаторов и закулисных ‘руководителей, «Мефистофеля» (Лейпцитското mpoЦесоз), остается’ за судом будущей пролетарской диктатуры»... 9... делать ‘выдержки из этой книги нельзя — они останутся воегла бледными ‘и ‘неполными, они He ne редадут и сотой доли того, что зафиксировано на этих прекрасных crpaЕнцах. В %я превраюная книга. Юсзн иэдалельство иностранных рабочих уотело сделать подарок конгрессу иннтерна, то выбор ем был в “ ненно удачен, Вот книга, которая Жна стать НАХТОЛЬнОЙ КНИГОЙ ка: док революционера, чтенне которой будет еще десятилетия воокрешать в даб исторические дни Лейпцигского процесса и фигуру замечательного борца Георгия Димитрова. Высылка Димитрова была провеа настолько поспенино, что он не у подвергнут обыску и омот взять ¢ 60H CBOH записки и копии писем ; заявлений, делавшихся им в момента ареста, во время суда и наковоц пооле вынесения оправдательною приговора. Вот эти документы и состазили сейча0 вышедшую на немецком языке книгу «Димитров, Письма и записки времен Заключения и Лейпцигсвою процессов», Незабываем этот процесо, Незабываемы и в06- выютупления Георгия Днынтрова, но эдесь со. страниц книвотает перед нами тюремная лаборатория великого революционера заметки из его затисной книжки, ваявления прокурору и суду, чернови» ки ео речей и наконец письма ма» тори и друзьям за границу. Многие из этих писем не доститля адресата, и только оставленные Ди: интровым черновики сохранили этн всем нам столь близкие ни столь дорогие строки. _ 06 этой книге трудно писать обыч: я mh сБзрепензию» ра паа тбл дек ную «рецензию», из нее трудно выби:- рать отдельные цитаты, эту книгу вужно не толыко читать, ее нужно 6 изучать, она должна служить UpuMeром поколениям борцов... Волнует в этой книге’ всё: ЗЕЛИКОГО! БОРЦА Не последнее место в этих залисках занимают и письма, адресованные Ромэн Роллану в Анри Барбюсу. Анри Барбюсу здресует т. Димитров одно из своих первых писем из тюрьмы (писымо от 5 апреля 1933 г. Арестован Димит `был 28 марта). В этом письме имитров сообщает Барбюсу об обстоятельствах своего ареста и просит его информировать 0б этом также и Ромэн Роллана. Ы все номним, какую самоотверженную кампанию вели Роллан и Барбюс во время Лейпцигокого проА о У, Цесса и в долгие меояцы. ето подгоTOBE EH. з 24 августа Димитров благодарит Роллана за «решительные выступления в защиту моей невиновности» и сообщает межлу прочим, что в течение пяти месяцев он сидит закован. ный. Писымо это, случайно ускользнузшее от внимания полицейской цензуры, было в свое время опубливовано и вызвало целую бурю законного возмущения. Одно из первых писем, налисанних Димитровым по приезде в Мо у, было адресовано Ромон Роллану и Анри Барбюсу — двум верным борцам, принявшим особенно энергичное учаютие в кампании за освобождение Димитрова и его товарищей. Письмо это мы ниже приводим, Книга этих «Записок и писем», приподнимающая завесу над лабораторией Георгия Димитрова (кстати прекраюно и с большим вкусом издамная) останется навсегда прекрасным документом мужественности, героизма, выдержки, достойных истинно пролетарского революционера, Эрих `Вейнерт Обыкновенная история * В списках нет. До свиданья, Прошу не мешать». «Господин комиссар, он один у меня. Господин комиссар, пожалейте меня.» Комиссар’ деловито поправил перо. «КН попицейпрезиденту ступайтв в бюро». Президентский чиновник ‘был сух и суров: «Поищите в казарме у штурмовиков. Например, в Темпельгофе». Старуха дрожит. К темпельгофской казарме старуха бежит. «Разрешите узнать, господин часовой, Нков Фишер еще не отпущен домой?» «Проходи! Проходи! Справок здесь не дают. Мапо-ль Фишеров здесь, мало-пь здесь кого «Господин часовой, господин часовой, Сжальтесь вы над моею седой головой...» «Убирайся, старуха!» Старуха дрожит. В полицейский участок старуха бежит. «Господин комиссар, господин комиссарЪ... Комиссар поерошил рукой по усам: «Яков Фишер? Собачья улица, пять? Час назад поступил...» «Можно ль мна повидать?..э Господин комиссар поерошил усы, о Господин комиссар поглядел на часы, Господин комиссар покачал головой: «Сын ваш умер... И вид “у него... не того.» У старухи задергалась гопова, Он пришел и, как был, не раздевшись прилег, „Потому что устал, потому что продрог. Семь часов! прохрипели часы на, стене, Суп кипел и бурпил на зеленом огне: Тем часам — бормотать, всем супам — . клокотать; У горячих кастрюль матерям — хлопотать. Целый день простойяла она у плиты. Материнские ноги свинцом налиты, Посолить и готово. «Вставай же, сынок», Опустил ее руку сердитый звонок. Позвонийи опять, и наперегонки Затрещали отчаянные звонки. : Не к добру, еспи сразу столько звонков... Входят в комнату пятеро штурмовиков, ` «Руки вверх! Револьверы нащупали nob: Если руку опустишь, уляжешься в гроб, Не смотри на дрожаньз старушечьих губ, Посмотри, как кипит недосопленный суп.” Всем супам — клокотать, а часам — бормотать; За своих сыновей матерям — хлопотать, «Убирайся, старуха, прощаться нельзя! Шагом маршЪ, И пошли, револьвером грозя, «Сын мой! Сын мой!.» Склонилась она, как ветла. «Mama, только не плакать. мама.. не пла...> А потом тишина. Спи, старуха, одна, Но всю ночь простояла она у окна, Утро встало в тумане. Старуха дрожит, В полицейский участок старуха бежит. В полицейском участке высокий барьер. - За барьером высокий сидит офицер. «Господин комиссар, разрешите узнать... Господин комиссар, пожалейте, я — мать...» Комиссару не важно — мать иль не мать, Комиссару фамилию надобно знать, «Янов Фишер? Собачья улица, пять? Owns hu; pha т oy Yor 2, its uw Завертелись слова, и пропали слова, «Мама, тольно не плакать. ‘мама, нё пла.» И склонилась она, как седая ветла. Буря, ярость разлей, подымайтесь смелей За убитых друзей, за седых матерей! Всем сповам клонотать, а грозе рокотать, За великое дело нам всем хпопотать! Перевел с немецкого ВЛ. НЕЙШТАДТ ПИСЬМО ГЕОРГИЯ ДИМИТРОВА vse terns РОМЭН РОЛЛАНУ и АНРИ БАРБЮСУ Minpenes Москва, 18 марта 1934 г. `Мой дорогой товарищ Ромэн Ролpan! Mod дорогой товарищ Анри Bap énec После того, как мне представилась возможность изучить материалы тою громадного массовом движения, хоторое вызвал*во всем мире процесс э пожаре рейхстага, я чувствую похребность обратиться к Вам с несколькими словами. Эти строки направлены как лично к Вам. за чьим 0 мужественным выступлением против ямперналистической войны и фэшизи& я всегда следил с величайшим вниманием и симпатией, так и ко многим сотням и тысячам писателей, художников, деятелей науки, которые в течение кампании открыто стали Ha Henry сторону. — 4 sHaw, tro nar Bamu, tax w Baших друзей выступления во время процесса предназначались не только фр лично мне и обвиненным вместе 00 иной друзьям. Мы боролись на том отрезке pon Ti, на котором мы находились про: тив варварского фалтизма и за ком. И мунизм, за Коммунистический” интернационал, освободительной борьбе котором мы посвятили налну жизнь. от факт, что и в тех больших 6оях трудящихся масс, которые в течение последних недель равытрались 29: Францн -ж--Аветрину-зобольанале„явоть интеллигенции стала на сторову борющихся’ рабочих против фа_шистской реакции, усиливает мою уверенность в том, что Вы и Вашя друзья прежде всего заинтересованы в великом деле пролетариата. Фанизм хочет повернуть нззад волесо истории. Он систематически ‘раз: рушает фунламент культурного прог pecca.- On сохраняет и увеличивает нищету трудящихся маюс. Он борет ея против техники и открыто протюоведует возвразнение K Bappapensy, о же ожидать интеллитенчии от этого режима, как не дальнейлиего разрушения основ науки, художественного творчества, техники, а тем самым разрушения самих условий существования интеллитенции. Пролетарская революция освобождает массы от эксплоатащии, открые вает им дорогу к быстрому под’ему, утверждает господство человека ‚над природой и создает предпосылки к вевиданнюму развитню чтворческих Bor уже несколько месяцев #3 ©траницах двух солидных советских журналов «Интернациональная литеРатура» и «Звезда» появляются’ отрывки из одного необычайного роMana. те т Ромая поражает н заинтересовыва3 ет читателя сразу, $ первых же строк, причудливоетью евоего строения, некоей композиционной абрахздаброй, авормальностью, } «Рейхнольд, один из членов Шайки Пумса, в своей грязной, душной Норе—трязной норе, ах зачем, эх зачем, душной норе, ах зачем, ах, только из-за чинтдарада, бумдарада, бум—сидит,—когда по улицам идут солдаты, все девушки из окон велед тлядят им, читает газету, левой, правой, была не была, читает 06 слимнийских играх, ать-два, и о том, что тыквенные зерна служат прекрасным средетвом против глистов». («Интернащ. Литература» № 2). Любопытство возбуждено уже од” Вим только стилем, кажущимея претивным обыкновенному здравому смыслу. Вы перелистываете следующие страницы, где сумбурные куски Зроле цитированнойо с «чингдарада» М «бумдарада» начинают сменяться ее ровным и обыкновенным стилем (в смысле соответствия Hallam Читательским привычкам), и попалаете в совершенно необычный мир. Вы на самом дне одного из круле нейших капиталистимеских городовпрутов, на дне Берлина, Алексадерплян или Алекс, тде высится одно из мрачнейших зданий города, — олицейпрезидиум. . Вы в мире отверженных воров, Убийн; проституток. сутенеров, люДей, выброшенных за борт жизни, обреченных. проклятых буржуазным ‘Эбществом Жан Вальжанов. и среди них главный персонаж Франц Биберкопф, бывший пролетарий, «маенький человек», как белка вертяЩийся в проклятом заколдованном колесе класовото общества, не в ©0- тоянии выбраться из дна, стать на Жоги, человеком. Вначале кажется, что перед нам социальный роман, обличительный, Это А. Деблин намеревается нанести пощечину обществу, погождающему Биберкопфов, что это Е К ‹с0- Циальной справедливости» 8 хе эУФжуазного ‘зуманизма Виктора Гю№ usw Gomnuie GETACHEh Эчот ро сил. 10, что мне удалось за Ropotкое время с момента моего возвралцения в Советский союз видеть в об. TACTH социалистического етроительстBa, является новым бесспорным свидетельством, говорящим о тех гран: диовных перспективах, которые открывает человечеству победа нпролетарской революции. г ржуазия’ оделает зе, чтобы внести замешательство в ряды стремящейся к социзлизму интеллитенции. Она не остановится пи перед каким искажением. Процесс о пожаре рейхстата дал этому достаточно доказательств. Ис в этом правящий класс встретит поддержку со стороны еециал-демократии, которая заявляет. что она также стремится к социализму, но которая принципиально стоит на стороне буржуазной идеологии и которая во всех решительных моментах фактически выступает против OHTA революционного рабочето класса. Трудности, разумеется; не испугают ни Hac, Bt Bac, ни Ваних друзей. еликая цель стоит любых жертв. И наше освобождение из когтей repманокого фаптиама показывает, что при напряжении всех сил в едином фронте можно» победно преодолеть действительно большие затруднения. Теперь нужно со всей силой пряняться ва освобождение еще находяуихея вочвутаоти национал-социзтие: тов антифанистоких ‘борцов. Я думаю при этом в особенности об Эрнсте’ Тельмане; вожле немецких коммунистов, лучшей и наиболее ясной руководящей голове немецкого пролетариата, судьба которого беспокоила меня во время мото заключения и во время всего процесса и забыть которого я не могу ни на минуту. Вы так много сделали для нае, — Te перь необходимо больше, много больше оделать для него. Потому что его: освобождение будет, разумеется, эначительно более трудной задачей. Вас. мой дорогой Ромэн Роллан, Вас, мой дорогой Анри Барбюс, и да, тав самоотверженно стояли Ha Haнтей стороне, я благодарю от налиего имени и от ‘имени нашего интернацзонале и я радуюсь тем дням, когла мы вновь плечо к плечу булем 6оротьоя против нелпего общего враа. . Bam. Г. ДИМИТРОВ. ПУТЬ ПАРИЖСКОЙ БОГЕЙШЫ В Париже не мало уголков, дыша. щих/историей. Вы чувствуете салтоти коммунаров на холмах Монмартра и нодковы версальских лошадей на истертых плитах дворца, вы чувствуете кровь на стене Пер Лашеза и мысли поколений философов и эмигрантов в гостиницах вокруг Пантеона. И в этой цеши исторических мест не последнее место занимает и угол Монпарнасс-Распай. Правда, не croлетиями пахнет от камней МонпарHacca, но 30 — 40 лет это уже история в наши годы. Не будем писаль историю «Ротонды», не будем говорить о «бистровщике» Либроне, содержавшем маленький кабачок для парижских извозчиков на этом ставшем историческим перекрестке. Не будем описывать, кто из ху: дожников первый вышил стакан горъкого кофе за стойкой панални Либрона, н как этот стакан положил основу богатству и могуществу семьи ЛиброHOR. 06 этом будут писать летописцы этой почтенной династии «бистровщиков», или историографы парижских кафэ, Мы даске точно не знаем дня, котда «Ротонда» сталь, «Ротондой», ко1- да извозчики и мелкие рантье уступили место художникам, поэтам на стоящим и поддельным. ° Многим казалось, что «Ротонда» оумществовалая всегда, впрочем ‹«публика» открыла еРотонду» только позс. До войны там сидели художники, которым суждено бымю через несколько лет стать знаменитостями и в 10- ды «просперити» (не только американокой) раз’езжаль в собственных лимузинах, В то время Кислинг ночевал на монпарнаюской скамейке, японец Фужита, никем еще не открытый, тололал где-то на мансарле, а Наскин носил котелок и был похожим н& вояжера из Лодви. Но не только они составляли остов старой «Ротонды». Невозможно перечистить всех — тысячи прошли через отены этого внезално pocmteToon Gucrpo, —- Ilanacco, Де , ут: рилло, Модиллиани, несколько первых живо вопоминаемых фигур. Историческая «Ротонда» закончила свой путь. На ее месте, говорат, откроется отделение какото-то банка. Стены имеют свою историю, своя традиции; в этих стенах, где десатилетиями говорили о пафе франков 3a кофе, за гостинищу, за ча любви, будут шуршать болыние тонкие тысячефранковые билеты, и треск арифмометров будет налюминать шум вентилятора в прокуренномзале кафе: Время берет свое. Мир требует денег к зрелищ. Времена богемных кафе ни кабачков пропёли безвозвратно. Мы не будем их оплаживать. В. них разрузназжющего творчестве. Им уже не возродиться, Их время пропало, OHH оказались нежизненными, они не выдержали намора собые Я пивгу эти строки и передо мнрй Momnapnace, традиционный угол’ и споры поздно ночью у терзосы <«Ротонды»; скоро только камни на углу Монпарнаюся и бульвара Раюпай pacскажут о былых днях, о людях таАлантливых ин безталанных, о мечтателях и жуликах, о хорошеньких моделях и престарелых американках, о художниках, получающих стакан горячем вофе за удачную каррикатуру; и о жиголо, которым суют в руKY сжомканный сотенный билет за «артентинское танго» в «Куполе»... Но в сущности вопрос стоит глубже, много глубже. Речь идет не о каком-то кафэ (одним кафэ больше, одним кафэ меныше!.). Это все ничтожные частицы большой проблемы Oo западной богеме, той интернажиональной ботеме, которая издавна, стекалась в Париж. Эта ботема знала свои героические о, недаром последние пупки оммуны стояли на богемных уличках, на вершине Монмартрокого холма и недаром десятки крупнейпгих худовников Франции отступали в yar нание из валитото кровыю Парижа. Пиккию — aBrop картины тена коммунаров», Эжен Потье — художник и эвтор текота «Интерналиотвала», скульптор Жюль Далу, каррикзтурист Пилотель и Гайар.. деятели «федерации художников Парижа» времен Коммуны — разве они не быти тинтичнейттизея предетавителямн парижокой ботемы? «ГПрежданин Гюстав Курбе, утолномоченный Коммуной имеет честь пригласить своих собратьев сюбрать_ ся в следующий вторник в адамая медицинской школы в лва, часа, то-то. TET, т: Это приглашение, положившее начало существованию «федерации», собрало более 400 человек живописцев, скульпторов, каррикатуристов в зал медицинокой школы. Среди парижеких богемьенов, последовавших призыву Курбэ, было много просто попутчиков, многие через каких-нибудь пять недель перекинулись в лалерь версальцев, а сам Курбэ поспешил капитулировать, но большая часть из этих 400 художников Парижа осталась верна делу Коммуны... Большинство. (из этих ботемьенов тогдашнего Монмартра были связаны с рабочим классом — Далу был сыном перчаточника, a Эжен Потье — упаковщиком. В документах К ы есть прекрасный документ: «Докладная запика о национальной мануфактуре гобеленов». В этой записке художники требуют передачи в руки рабочих и художников, работающих на этой мануфактуре, этого громадного художественного предприятия. И эта одна из важнейших девлараций Коммувы писалась рукой 60- гемьенов старото Монмартра. Но наряду © этим сколько олиюртунизмяа, we В тех же рядах... Но несомненно одно — на узких уличках вобруг Плаю де Тартр еще десятилетия жили настроения тех лалеких майских дней. Дальнейнеие попои художников чувствовали сзя преемниками старых героических традиций, Дух «евободной коммуны Монмартра» жил на этих узенькях уличках, привлекая к себе сотни свободолюбивых художников и поэтов со всего мира. Но времена менялиюь. Увесолительная индустрия завледела уличками на Монмартроком холме, а затем ип новым убежищем богемьенов — Мон: парнахсом. «свободной коммуны Монмартка, заботливо обновляемая еоюзом рестораторов «этой части Парижа, и мэскарадное шебтвие, традиционно раз в году устраиваемое на Плаю де Taprp. В старых логовищах свободолюбивой богемы сидят статисты. выдазваеночью — FOO ‚ включая чаевые> — им покажут ча рю лю Лат безработных художников, переодетых В медищинекой птколе, в том же амфитеатре, вле некотда просхолинуеи собрания «федерации художников» я сегодня происходят довольно мнотолюдные собрания, там ступенты из «королевских молодцов» вышосят резолюции о нелопущенияи нноестравтевр в высшие пколы Франции... a В монпарнассовокий период бое» oe мы, к которому относится процветаные ‘«Ротониы», старыю тозлЕпия: «вольного Монмартра» все более и более теряли ©вой былой блеск. Ботема все более поглощалась развлекательной индустрией ин парижской улицей. Какие-то незримые нити 00- единяли эти лжебогемские KBapTaлы с преступлениями большого города. За столиками «Монпарнасских кафе» еще спорили. сюррезлисты и про. чие «исты», выискивая темы для модных скандалов. могущих создать нужный шум и заметку, другую в самом «Раз 501»; собрания художников попрежнему потрясали Париж, но созывал своих братьев He «гражданин Гюстав Курбэ», a друтой более современный гражданин Лео Польдес, антрепренер. «артистического» клуба Фобур; там за три франка можно было вядеть деCHTOK «знаменитостей» и слушать дискуссии о том, «может ли хуложник жениться на своей модели» и о «наготе на экране». Знаменитости инкаюсировали гонорар обычными франками или натурой (бесплатной рекламой. и лестными отзывами). а пожилые и любящие сенсации дамочки наслажлались близостью «настоящих ботемьенов» и возбуждающей остроТОЙ тем... : И многие годы казалось, что богема окончательно растворилась в уличной пестроте большого, порочно+ ного города. : Но -богема окезалась зкнененнее овоих временных пристантчц, дух ст» рого вольного Монмартра как-то возродилея вновь и не он ля живет сегодня в рядах Аюсоциащии революцЕонных художников Франции, я опять, как тогда в дни Коммуны, переполнены залы собраний, на этот раз настоящих художников, скульпторов и критиков. - С невольной любовью держишь в руках одну из последних книжек «Коммюн» (орган ассоциации революционных писателей и художников Франции), здесь на многих страницах если в радах парижекой богемы много таких людей, как Андро Маршан, который считает, что «в авангарде революции ‘должны находиться два то нам кажется, что перижекая 6ботема опать возродилаюь, отсеяла вое наносное, кружковое, — незлоровое, уличное и лась & новой жнзни, к новому большому творчеству. о своем возрождении в служении де Страница из записной книжки Георгия Димитрова с выдержкой из «ГамШекспира. Rame deg оч Нато ег. Ca OLS. (is! doe Oe hige an yoasbeng Bertin WW. 10 band. ¥.. ль и.о jowm (oman Кит Письмо Георгия Димитрова Ромэн Роплану из Моабитской тюрьмы (Берпин) 24 августа 1933 г. пить, пить до бесчувотввя, во потом эта чортова гадость начинается сызнова. Пусть мне попы растолкуют, на кой зорт сотворил тосподь бот наш мир, он сотворил его лучше; чем попы предполагают. ибо он дал нам возможность на... чхать на всю эту прелесть, и дал нам две руки и в6- ревку и — к чорту тотла эту мернец, каюк, крышка, наше вам © кисточкой, счастливо оставаться. & мы летим в чорту в пекло, летим е музыкой». , Эти слова, эти мтновения прозоненая Биберкоифа звучат весыма убедительно на фоне той жуткой реom которую показывает А. Деи. Резэлен и Франн Биберкопф ©о всем ого антуражем, и мы знаем, что породнлю их. Мы знаем, что немало деклассированных элементов, попав в это дно, никогда не выбираются из него и гибнут в нем. Знаем, что некоторые из этих деклассированных «облатороженных» и романтизированных Деблиным элементов выскочили из этого дна, став оруженосцами фаптизма. Но мы знаем еще и то, что миллионы безработных, вышибленных из жизни людей, отлично разбираютея в этом мистическом «что-то», знают его настоящее имя и сзмоотверженню, тероически и жертвенно борются против нето. - Франц Биберкопф не из чиела этих миллионов. Деблин не показывает ему выходов, не делает его борцом. Он любуется им и романтизирует его’ в его 5абиз 410 сутенера и вора. Делю автора. Но благодаря тажой авторской концепции социальных взаямоотношений, блатодаря романтизации н идеализации Биберкопфа ках сутенера, роман Деблина, несмотря на BOD его формальную изошренность и комиюзинионную оригинальность, веетаки остается криминалистическим по преимуществу. „Ему нехватает основного, тлавного, тото, что сделало низм;, Ему нехватает дыхания болыной идеи, дыхания любви и He; нависти, того духа борьбы и erpemления к свободе, которое заложено в каждом утгиетенном, и присутствие которого сделало бы роман ценным, больним и настоящим. художественВР к БЕРЛИН. . АЛЕНСАНАЛРПЛЯН4 тает, это вине HOKOPHTECH>,. его сил, ден И Бяберкотф подчиняется. И начинается ‹романическая» жизнь сутенера и вора, преступника, не обыкновенного преступника, & «блатород39703, ОДНО из тех, кто нашел свое место в бандитоких организациях титлеризма, кто стал ‹тероем» Третьей империи, рыцарем фаптизма. Тень фатнистского «герояз Хорста Весселя стоит впереди Биберкопфа. Роман Альфреда Деблина написан до прихода Гитлера к власти, но он в некоторой мере намечает тот тиц «типов», среди которых фапизм в первоначальной стадии своего развития и становления вербовал своих исполнителей, открывая вм дорогу в подвигам и славе». Устрапенный, навеки запуганный мистическим «что-то», бывней цементщик и транспортный ‘рабочий Франц Биберкопф, выбитый из колеи безработицей, вступает на путь преступлений и опускается на дно. Начинается бесконечная. а похож. дений. Ничто не указывает ему выхода из положения.. И если он вначале и борется, то борется один, на свой риск и страх и терпит поражения. Партия, революция для него не существуют. Он как будто бы и! не знает о них, никогда не слыхал о них. Эти елова и не звучат в романе, их нет. Нет спасения. Нет выхода. «Оставьте все надежды вступающие сюда», — эти слова из «Божественной комедииз можно было бы поставить эпиграфом х входу в тот ад, в который попадает Франц Биберкоф. Капиталистическое дно, рисуемое Деблиным, реально. Оно местами показано © исключительной художественной ензой, очень своеобразной, впечатляющей. Хочет того Деблин или нет, но те места, tae показаны ужасающая нищета масс, безработица, безысходная нужда, порождающая Биберкопфов, приобретают характер сурового обличения буржуазного обяцества. И на этом pone проклятием звучит вырываюзщийся у затравленного Биберкопфа стон отчаяния: «Окучно жить на свете, у меня сойчю даже ‘нет никакой охоты опять мэн, чем ближе энакомишься ¢ Францем Биберкопфом и со всем ето антуражем, чем больше уясняешь себе концепцию автора, тем рельефней вы. ступает установка автора, а к концу ‘роман предстает перед нами в соверпенно неожиданном аспекте, социальная заостренность произведения заслоняется, затлушается и притупляется писательским любованием своим персонажем, выставлением его не как обобщенной сопиальной калетопрезтущника, как «героя» дна; подпольного мира, уголовщины; роман начинает приобретать харажтер не социальный, а криминальный и безусловно зынял бы свое место в ©9- ответствующей ему детективной литературе, если бы не художественная манера автора, его художественHoe своеобразие, необычность, ‘нато. минающая манеру Меринка в «Големе» и Джойса в «Улиссе». Франц Биберкопф — человек обреченный, ему нет выхода из того мира, в который он Понал не по своей воле; автор приговаривает его к вечному пребыванию в аду, ему и пытаться нечего выскочить из этого ада. Есть в мире «что-то», что приходит извне, что непостижимо и похоже на судьбу, что цепко держит в своих руках Франца Биберкопфа и никогда его ве выпустит. Это мистическое «что-то» непобедим0, это—<уУльб» «похоже на судьбу». «Он хотел, очень хотел, но не мог, что-то крепко держало его. Мир оделан из железа, и ничего нельзя с ним поделать, он надвигается на вас, как отромный каток, ничего не поделаель. вот он ближе, бежит прямо на вас. Это’ же танк, ин в нем сидят дьяволы с рогами н горящими глазами, терзают вае, рвут вас своими зубами ин когтями. Танк бежит на вас я никто ‘не может уйти от него. Только искры полыхают в темноте; & когда станет светло, то видно будет, как fee полегло и каким оно было.» («Звеада» № 4, ст. 185). Вот оно как ВЫтЛЯДИТ ЭТО Мис ческое «что-то», которому Биберкопф подчинен навеки. Попробуй-ка, сражайся в таким стралинькм чудовищем. Биберкопф вначале еще. сражается, «мужественно и отчаянно отбивается