литературнаа а № 50 (541 ЗАЩИТА И С НЕГОДНЫМ И SS МАРТИН АНДЕРСЕН HEKCE - Некое — народный писатель в лучшем смысле этого слова, один из крупнейших народных — писателей последних десятилетий. Во всех его_ произведениях, больших и малых, сильных и слабых, во всех его романах, рассказах, пъесах — из датской ли жизни или из жизни друтих стран — фигурирует народ; \крестья. не, рыбаки, ремесленники. всякий мелкий люд, «старейший и самый многочисленный род на земле — род маннов» *, которыми мир кишиф. Народ во* всем ето пестром многообразии и мнотоличии, варод со всеми его страстями, доблестями и пороками, со всеми его чаяниями, верой й суевериями. покорностью и бун: тарством, героизмом и слабостями. Рабочие, люмпены. низшие, самые задавленные елой общества — вот герои Нексе. жество буржуазии в вопросах семейного быта («Казнь»), в новелле «Две жизни» показан ужас мировой войны. Нет ни одной стороны современной Жизни датских Maco, которую бы он обошел. И его большие ‘и малые полотна, как бы мрачны ни были их краски, всегда пропитаны оптимизмом и верой в освобождение: Нексе — писатель интернационалист. Его мир — народ и. из этого мира он не выпускает нас, все равно пишет ли Нексе о тружениках Дании или Испании, ибо, по словам его, ‹пролетариат. уже в географическом смысле интернационален», & способность Нексе, по его же словам, есть способность низших классов. Не случайно ен под заглавием своего рассказа «Хлеб» написал — «рассказ из испанской и всякой другой жизни». Произведения Нексе переведены на мното язынев и читаются ииллионами людей во всех странах Света. О том большом влиянии, которое оказывали произведения Некое на американских рабочих. рассказывает в последнем номере «Мопде» Майкл Голд, американский революционный писатель («Lettre d’amour a Is Етапсе»). У него же мы заимствуем один интереснейший эпизод, который очень ярко характеризует Нексе как человека. ..Датекий король пригласил однажлы Нексе в свой дворец. Андерсен Некеё сообщил королю. что он не возражает против встречи, но так как король знает его адрес, он первый мог бы притти с визитом к нему, Мартину Андерсену Нексе, хорошему батмачнику, члену профсоюза и пролетарсвому писателю, стоящему столько же, сколько и король. Датский король отказался от этото дела, Трудящиеся СССР читают и любят Нексе. Не пора ли издать в попном виде «Пелле-победителя» и «Дитя человеческое» — эти выдающиеся произведения одного из крупнейптих народных писателей налтего времени? Наломним, что Ленин еще до революции с большим интересом читал «Пелле» и рекоменловал ето лля широких мабс. — ЕФРЕМ ПОЛОНСКИИ м. Андерсен Нексе. могло стать здесь возможным, какое же могло быть сомнение, что и Пелле мог пробиться вперед». В оптимизме Пелле — оптимизм №а6с. И путь Пелле в значительной мере характерен для них. ; Целле не сомневается в будущем: Он убежден. что груды богатства, лежащие повсюду. может’ захватить всякий бедняк, если он энергично возьмется за это ‘дело, «Счастье — это жар-птица», которую всякий может схватить. будь он только маломальски удачлив, и «Пелле твердо решил поймать жар-птицу. Где и когда. он и сам не знает: это будет дело случая». Но вскоре он на горьком опыте убеждается, что поймать жар-птицу дело совсем HO легкое, что для завоевания счастья нужны коллективные усилия всех обездоленных, всех - тружеников, нужна борьба ожесточенная, длительная, организо-. ванная. И он, несмотря на‘ угрозы хозяина. вступает в профсоюз. Индивидуалист, «кустарь-одиночка», он быстро убеждается в пре имуществах коллектива. Полицейская лубинка способствует его прозрению. И совершенно новое чувство наполняет его, котда он сливается © массой. быстро вырастая B руководителя. «Я тоже с ними! — Пело и ликовало внутри его... Ем охватила дрожь, когда из тысячи голосов раз: далась единая песнь, восторженный гимн новому грялущему!.. — Пелле чувствовал рост мощи своих членов. он становился гигантом, который одг Ной ноТой мог раздавить всех. Его. мозг мутилоя от прилива сил неизмеримых, непобедимых», В массах — «новые ‘настроения, новый тон. Эти люди не просили, они готовы были со сжатыми кулаками добиваться того, на что имели право и требовали, будучи в трезвом виде, а не напившись допьяна, как это случалось у него на родине с силачом Эриком и друтими». И Пелле бросается? в борьбу. Почти во всех произведениях Нексе, оптимистических по преимуществу, можно проследить эти моменты пробуждения в массах и одиночках воли K борьбе и победе, тяги к организации и об’единению разрозненных сил. Зарождение и развитие рабочето движения вашли свое сильное художественное выражение в той «великой борьбе», которую ведет «Пелле-побелитель». «Прежняя вера в бога, в непреложность судьбы. «закон» которой нельзя преступить, сменяется новой верой — верой в труд человека, ибо. в труде человек всемогущ и от него мет зависит изменить свою сульу», Этот глубокий психологический переворот в массах с особенной сиnom показан в «Пелле-побелителе». В следующем своем большом ромаHe «Стинне — титя человеческое», который является как бы дополнением и продолжением «Пелле» (в первом. романе дана сельскохозяй-_ ственная Дания, во. втором — рыбацкая, но оба кончаются в городе) — в этом произведении Пелле уже показан выдохшимся, измельчавптим. «В нем уже мало пороху осталось, каким бы молодцом он ви был раньme... Сажает себе капусту в огоро: де и твердо уповает, что мир будет спасен «потребительскими обществами и отородными колониями». Здесь, в одной стороны, сказалось бытописательство Нексе, а с друтой, очевидно, нежелание фантазировать, & точно отобразить известный этап в развитии рабочего двяжения. Не следует забывать и о хронологии. Нексе — реалист-бытописатель прежде всего. Он показывает жизнь тружеников во всех деталях, он будит их сознание, но социальная борьба всетаки на втором плане. В изображении же народа и отдельных ето представителей он достигает большой силы художественной изобразительнооти. Трудно найти в мировой лиTepatype образ женщины-труженицы, который был бы показан так, как глубоко волнующий по своей УАПЫМИ СРЕДСТВАМИ т YF O rynnep yr: зачем же он утверждает, что у ПеньKOBCKOIO B этом месте «король декламирует стихи», в то время, как у него как раз о стихах —, ни слова, а вот У Тынянова-то и ‘товорится: «Будет читать стихи ‘для сбора»... Если пресса co всей решительностью говорила о том. что особен: но удались Пеньновскому самые ответственные, патетические и полемические главы «Германии», то Федоров вопит о выхолащивании этим переволчиком гейневского пафоса и об его опошлении. Если другие критиюи Пеньковского подчеркивали, что его перевод, в отличие от прочих, является наиболее эквиритмичным по отношению к подлиннику (в чем может убедиться важдый, умеющий читать .по-не‚мецки), то Федоров и тут пытается его ‹ оклеветать. о Голословность и безответетвенность высказываний Федорова о ритмике подлинника «Германий» ий обоих сличаемых переводов беспримерна. «Если бы передавать стих Гейне так, как он. есть, мы получили бы нечто до крайности похожее на стих символистов. А для «Германии» стих символистов. не COвсем подходящий фон, более близок ей был бы стих раннего Маяковското». Так пишет Фелоров. Но когда и кто из символистов писал стихом, похожим на стих «Германии»? Почему стих раннего Маяковского бопее бпизок «Германии», чем ее собственный стих? Почему Федоров совершенно замалчивает ямбическую природу дольника «Германии», которая (природа). тлавным образом и создает основную. тонику поэмы? Да потому, опять-таки, что непредвзятая критика (как нами. уже отмечалось выше) рентительно подчеркивала сохранение этой ocновной специфики тейневского сти: ха в переволе Пеньковского. Но как же можно, вопреки действительности, утверждать, что Тынянов никогда не нарушает «основного принципа» тейневского дольника (наличие трех уларений в четных и четырех в нечетных строках)? В одной лишь первой главе у Тынянова имеется целых 7 четных строк с двумя ударениями: «с приятностью истекало»... «Флейты зазвучали»... «Ангелам и сорокам»... ит д. Точно так же имеются у Тынянова нечетные строки с тремя ударениями: «Но тише! В сияньи „пуны».... «Тогда восточного короля»... «От холода. Орлы со знамен.... ит. д. Впрочем, Тынянов имел на это такое же право, как и Пеньковский, потому что такие строки (это особен. но касается четных строк) имеются у самого Гейне, вопреки утверждениям Федорова. Но если Федоров считает их недопустимыми, почему он здесь опять-таки одновременно теряет зрение и слух? Наконец, если пресса писала о переводе Пеньковского, что «он представляет собой огромный шаг. вперед не только по сравнению со старыми переводами. но и по сравне: нию с новыми переводами», то Фе доров не стесняется писать теми же словами обратное; «по сравнению © переводом Вейнберга, взятым даже до редактуры Зоргенфрея (в этом месте Федоров делает вид, что 0 сравнении перевода Пеньковокото с переводом Тынянова вообще не. может быть речи) перевод (Пеньковекоо — Г, Г.) представляет. отромный шат. назал».. И. дальше: «В деле 03- нажомления. русского. читателя с Гейне этот перевод может принести тольке вред... До какой же критической «емелости» нужно дойти, чтобы работу, вы: звавшую и. в прессе и в литературной общественности определенный, положительный (в основном) резонанс, подобным образом «ошельMOBaTb», — как справедливо указаио в постановлении московокой секции поэтов! Читатель, знающий и любящий Гейне в подлиннике, не только не сотласитея с выводами Федорова, но несомненно услышит все-же в переводе Пеньковского — даже сквозь излининюю местами резкость и ряд творческих ошибок — и подлинный голос Гейне. Говорить о блужданиях писателя, залиедшего в тупик, тяжело и больно, но тем отраднее констатировать выход писателя из узкого и затутанного лабиринта на широкий путь идейных и творческих побед. Вспоминая прошлые блуждания Юрия Смолича, мы с удовлетворени’ ем должны отметить, что он пришел к творческой победе, В книгах Смолича десятки героев. его’ реалистических, научно-фантастических и авантюрных романов мечутся по странам и путям всех материков без определенной цели. желаний, симпатий и стремлений. Ироническая, но не веселая улыбKa автора сопровождает эти странные создания, Автор ‘по-настоящему. не любит, по-настоящему не ненавидит их. Он бежит вместе с ними, то епережая, то отставая, с удивлением заглядывая в их лицо, ше зная, кто они — враги или друзья, _ Котда читаете эти книги, становит. 6; ясно, какой тяжелый и мучительный путь прошел Юрий Смолич, пока из блудного сына превратился он в бойца и строителя обретенной им, наконец, социалистической роди: ны. Годы блужданий Смолича длились долто, но надо принять во внимание ту сложность обстановки, которая ца рила в украинской советской литературе в прошлом. © «Если зраждебные нам националистические элементы имели уже в первые годы развития пореволюционной украинской литературы значительные опытные, организованные кадры, то ‘иное положение мы ‘имели в те годы © налпими советскими. кадрами украинской литературы, Прежде всето этих кадров вообще было мало. Эти кадры в силу сознательного торможения их роста окопавшимися в литературе буржуазными #8: ционалистами росли’ количественно и зрели как художники медленно», — вот как охарактеризовал эту оботановку т. Постышев в своем историческом выступлении на пленуме ССПУ. Всякому известно, что вый перевод одного gana на ок той не может быть механической копией, точным слепком оригинала, он — художественная аналогия, музыкальное переложение (зачастую с новой инструментовкой). Мы имеем лело, выражаясь математически, с асимптотической” величиной, бесконечно приближающейся к полной адэкватности, но никогда ее не достигающей. Интеграл приближения зависит от степени упорства, талант& и способности переводчика ‹«вчувствоваться» в оригинал. Его относи: тельная «контениальность» никоим образом не может служить гарантией абсолютного совпадения всех элементов перевода и: оригинала, всех сравниваемых показателей. Часто имеется налицо формальная находчивость и изворотливость, но нехватает адэкватной силы и тлубины мыели, нехватает культурности“ Или, наоборот, у оригинала и перевода общая идейная база, во‘ переводчику недостает. богатой палитры красок, страстности, темпа и темперамента поэта. Не приходится поэтому ожидать, чтобы какому-нибудь смертному или даже бессмертному удалось «стопроцентно» перевести в лад русской поэзии такое большое и сложное творение, как «Германия» Гейне. Как на тыняновском переводе, так и на переводе Пеньковского немало родимых пятен несовершенства (в 0особенности ато следует сказать о пере: воде Рубановича, на котором мы здесь за отсутствием места и ввиду его низкого художественного уровня останавливаться не будем). Каждый из этих двух переводов следует признать талантливым и культурным трудом, несущим на себе печать творческой индивидуальности. При этом непредвзятая критика довольно единодушно отмечала, что идеологический взлет гейневского оригинала (как в патетическом, так и в сати:- рическом отношениях) и его ритмикометричесвие особенности, ямбичесская природа свободного дольника тейневских строф полнее отражены у Пеньковского, чем у Тынянова. Упреки критики по адресу Пеньковското заключались главным обра: зом в том, что он кое-тде отрубил гейневский текст, кое-гле ввел ненужные, засоряющие текст, неоправданные слова и выражения *, Но каковы же методы Федорова, когда он берется за разбор работы Пеньковского? Ни разу не упоминая ни об одной рецензии других критиков Пеньковскогс и Тынянова (это— не в интересах Федорова!), он тем не менее, все время идет по-их следам, опорочивая каждое их положительное высказывание 0 Пеньковском и каждое отрицательное о Тынянове. Он часто использует те же об’ективно неудачные места перевода Пеньковского, но что и как он 06 atom говорит! Люди, не знающие поэтическо-переводческой — практики Пеньковского; ‘не читавшие. ни _Гейне; ни обоих. сопоставляемых Фело‚ровым’ переводов, могут подумать, что. речь идет, ‘действительно, 0 грубейшем невежде, о вопиющей бездарности, о самой возмутительной, низкопробной: халтуре человека, примазавшегося к делу поэтическото перевода. «Там, где Гейне серь: езен, Пеньковский заставляето ето хихикать»... «В этом переводе мы видим ‘провинциального поляка»... «Пеньковский идеологически OTBETственное место’ превращает в балатан»... «У Пеньковского серьезная тема скомпрометированаз... Гейне оказывается у нето «каким-то 60- темным забулдытой» и т. д. Если критика подчеркивала, что, преодолевая немалые трудности, Пеньковский ©2 особенной тщательностью сохраняет все исторические имена, намеки, характеристики и пр., то Федоров, конечно, утверждает обратное, основывая это на таких «страшных» преступлениях, как: «бантня Ламберти», вместо «Ламберта» (хотя стоило бы написать «ГатетН» по-латыни и никакой ошибки не было бы), «Лорёнц» вместо «Лоренц» (владелец кабачка), «Корнёт» вместо «Корнет» (директор reatpa), Schrecklich! . а Наконец, последний случай нарушения Пеньковским исторических «реалий»: целую «вавилонскую’ башню» нагромождает. Федоров на строфу Гейне о короле, который напрасно декламирует в пользу кельнского COбора. Все переводчики относили эт5 к такому-то королю, а на самом деле это относится к другому королю. ФедДорову «новезло», — он узнал точно, в какого из тридцати шести германских королей метил тут Гейне, Но * Кстати, автор настоящей статьи имел возможность ознакомиться С переработанным текстом перевода Пеньковского для второто издания, который должен будет снять ‘не только большинство справедливых обви: нений, пред’явленных прессой к первому изданию, но и даст намного большее приближение перевода к текстовой и формальной фактуре подлинника, Очевидно, голос об’ективной критики для’ Пеньковсквото Ресомертная политическая ‘поэма Генриха Гейне «Германия» — часть дратоценнейшего наследия нашей международной революционной лихературы. Этот шедевр революционой лирики, большого стиля, эта песнь песней смеющегося гнева.и му. жественной страсти в наши ‘дни приобрела. современное звучание. «Герма. ИЯ» — ПЛОТЬ ОТ ПЛОТИ нашей «поры унижения», предтеча боевой антифашистской литературы наших’ дней. За последние годы появилось четы. самостоятельных стихотворных перевода «Германии» Гейне нА русский язык: старый перевод Вейнберta, отредактированный В. А. Зортенфреем, втри новых перевода — 10. Тынянова, Л. Пеньковского п с. Рубановича. Эта множественность одинаково направленных попыток в советском обществе возникает не из каких-либо интересов излательской конкуренции, & в результате плолотворного творческого соревнования. И направлять это соревнование, —способствовать ему, сравнивая и анализируя его результаты, — задача нашей литературной критики, которая выступает здесь во вдвойне ответственной роли свободно созданного. как бы неофициальном жюри. Здесь критик становится доверенным ли: Hom читателя. ученым экспертом, определяющим ценность или неголность перелачи классического творения мировой литературы. К сожалению, не все критики помнят 06 этой ответственности. В отношении «Германии» Гейне велавно имел место случай литературного нарушения такого доверия, который можно расценить только как спекуляцию на недостаточной лийтвистической и теоретико-литературной подготовке среднего читателя. В. № 5 ленинтрадокото журнала ‹Звезла» напечатана статья А. Федорова «Четыре перевода «Германия» Гейне». Эта статья, недобросовестность которой уже: коротко и вполне правильно охарактеризована бюро московской поэтической секции ССП в 0с0бой резолюции (см. «Лит. 23.» от 24 августа т. г.), представтяет фактически не что иное, как документ беспринципной групповой критики, преследующей под маской конкретного анализа цель апологии «одной» стороны и литературного тискредитирования «другой». После = довольно тривиального ступления .B-KOTOPoM Федоров xaактеризует общеизвестное соотнопение серьезного, лирико-патетичекого и комического, сатирико-иронического элементов у Гейне, как по. тоянное взаимопроникновение «вобще» (что ошибочно), автор перехоит к хвалебным гимнам редакторким достижениям В. А. Зоргенфрея 3 его переработке вейнбертского пеевола «Германии». Это, по словам Фелорова. «значи: ельная», ‹утлубленная редактура», ‘работа творческая, далеко выходяцая за пределы простой проверки екста и его частичных иеправлеий». Но для вскрытия всей комичности этого восторга достаточно слиить приводимый самим Федоровым трывок текста Вейнберга в старом в подновленном виде: в шести троках выброшена всего три одноложных слова («все», «тут», «я»), тчего в трех строках получились таузы в один слог. Вот вся «углубпенная редактура» Зоргенфрея нал ланным текстом. © котором и сам Зоргтенфрей свидетельствует, что она ‹в ряде случаев сводилась чуть ли не к механическому из’ятию ненужныхчастиц» в ‘тексте Вейнберга. Очевидно, ‘похвалы ‘Федорова здесь ковольно безосновательны при всем наем уважении к Зортенфрею и к то собственным переволам. Ибо от переработанного им ‘текста Вейнбер: fa ‘до ритмического богатства и красочности гейневского «дольника» эще очень далеко. Но и сам Фелоров в конце концов отрицает возможность осовременивания вейнбертскою перевода не только в отношении формы. За этим следует сравнительный разбор и оценка переводов Тынянова и Пеньковского. И здесь — это нужно сказаль без обиняков — критик Федоров совершенно теряет всякую меру, всякую способность Е об’. октивности и критическое самообладание. Хорошо знакомый с предме» том читатель сразу замечает: здесь автор заботится не с том, чтобы серьезно определить «ТегИит сотратаtionis>, & лишь 0 том, чтобы 003- дать видимость контраста там, где в действительности никакого контраста нет, прёвознести до небес одного переводчика (Тынянова) и ниспровертнуть в преисподнюю другото (Пеньковского). Но, «разумеется, таkot серьезный и известный мастер, как Тынянов, нисколько не нуждается в поездке на небеса в карете Федорова и ужьво всяком случае такую поездку не должен оплачивать другой серьезный мастер. Не будем товорить уже о том, что заслуженная слава и значение Тынянова в советской литературе покоятся в торазло меньшей мере на его стихотворных переводах, в то время как Пеньковский завоевал себе \признаBue именно в этой области. ‘A s Он никогда не приукрашивает, никогда не идеализирует ‘и не романтизирует их, из народа он не делает ни «величества», ни «стада», он берет и показывает его таким, как ов есть, в большом и малом, в передовом и отсталом. показывает ero не плоскостно, а продольно, в ОпегэсвПпц обижает его, корни и раскрывает его верпгины. Народ — это родная стихия Нексе, из него он, внук крестьянина и сын каменотеса, вышел, из него поднялся и вырос, но никогла с ним не порывал, и в этом его сила. его самобытность; в нем, и только в нем, источник его богатого творчества. не‚ исчерпаемый арсенал его речи, многообразие его героев. И даже в ето нестареющем физическом облике. точно он познал так терзавшую Фауста тайну вечной юности — неиося: вающая юность народа, ето сила, его юмор, его оптимизм и упорная вера в лучшее будущее. «Нищета и напряженнейшая рабо: та были господствующими силами в мире моего детства», — говорит оз о ©ебь в своей краткой автобиографии, но попробуйте найти у Неков, у ето героев черты упадочничества, безверия, попробуйте подслушать в их речах и настроениях музыку отчаяния. Ничего подобного вы не услышите и не увидите. Минуты уныния, минуты слабости, усталости, но в основном — какие уливительно цепкие и живучие герои Нексе, как и тот репей, живучесть которого так поразила Льва Толстого и подсказала ему образ Хаджи-Мурата. «Оптимизм бедных» озаряет все произведения Нексе. не покидает их даже тогда, когда он показывает мас. су или отдельных ее представителей в петле нищеты и горя, придавленных «тяжелыми колесами судьбы», когда «ангел голода рисует на двери свой черный крест». (Кстати. к такой метафоричности Нексе прибегает очень редко, как и к романтической выспренности и аллегориям). Рисуя весь мрак, всю придавленность жизни низов, Нексе всегда почти, как правило, вскрывает и показывает светлые проблески и черточки ©03н8- ния; воли, характера, ‘как залог их трядущего торжества, победы и распвета.- Посмотрите на «Пелле-победителя» —фбедняка, не имеющего тде преклонить толовы, когда он, деревенский парень (аЦег езо автора) появляется втервые в городе, как он Выглядит: «У Пелле была стройная. эластичная фигура, белокурые усы только еще пробивались. Сильно оттопыренные в детстве уши торчали меньпе, так как их никто больше не надирал. Счастливая пряль надо. лбом отливала золотом». ..«Что за чудак! Посмотрите на него, — сказали женщины, выглядывая из-за баллюстрады, — он не боится смотреть прямо на солнце, Точно. не знает, что можно ослепнуть. Это, наверное, деревенский». Так выглядит Пелле, явившийся в №род батрак, все ботатство которого заключалось в его котомке. Но Пелле «не сомневался в будущем. Город был так пебычайно велик и необ’я-. *“ Манн — человек, муж, ия и ‚ Встественно, что эти оботоятельства тормозили процесс перестройки нопутчиков и в частности Ю. Смолича— человека, пришедшего в литературу сд скарбом интеллитентоких иллюзий, шатаний неверия и скепсиса, Повесть «Хома» (1930 г.) достаточно красноречиво говорит об этих настроениях Ю. Смолича, ставших уже пройденным этапом биотрафии писателя. ‚ В романе «Фальшивая Мельпомена», написанном несколько позднее, чем «Хома», мы снова встречаем то же снисходительное отношение к клаюсовым врагам. Автор еще не научился мужественно ненавидеть и разоблачать их. но у него уже проявляется ироническая улыбка, в которой можно разглядеть желание автора произвести некоторую «переоценку ценностей». Ю. Смолич здесь еще пробует пролить слезу над. «вековой украинской печалью», но это не может итти ни в какое сравнение с лирической прелюдией к «Хоме». Но есть и другая сторона, которую нельзя не отметить: если в «Фальшивой Мельпомене» появилось несколько ироническое отношение к недавним романтическим героям, то это же снисходительно ироническое отношение автора, проявляется и по отно: шению. к советской действительности: 06 этом говорят описание красноармейского спектакля, деятельности наробраза, юбилея театрального кол: лектива бывших петлюровцев, пародирование советских лозунгов («Да здравствует союз села с деревней») ит. д. Наличие такого безразлично иронического отношения ко всему окружающему свидетельствовало 06 OTCYTствии идейной целеустремленноети писателя. Все ошибки Смолича ках в фокусе отразились в его романе «По ту стоpony сердцах. Правда, критика, несомненно переборщила, отождествляя аВтора © ето героем Климом Шестилалым, заявляя, что «автор ‘не только не разоблачает Клима, & ходом повеправдивости, траличности и простоте образ Стинне. Ревалист бытописатель Некое © одинаковой художественной убедительностью показывает и идиотизм деревенской жизни («Крестьянские новеллы», «Семейство Франк» и др.), застойный в тупости, ‘отраниченности, пелантичности быт датской провинции, провинциальную знать, «туч ную, пузатую, что набивает чрево с большим достоинством», и хусменов и поденщиков, которых приглашают только для того, чтобы «потлядеть, как едят другие и порадоваться’ их аппетитам», и быт тородского пролетариата, рабочих кварталов, рабочей массы, придавленной, угнетаемой, но оптимистичной даже в самые тяжелые дни борьбы и поражений, Такие они и в первых его произведениях «Тени» (1898), такие они и во всех последующих. «С тех пор (посла выхода первой книги рассказов «Тени») я написал целый ряд книт, освещающих тлавным образом, быт трудового. народа, я должен сознаться, что, ©оздавая эти книти, я искренно страдал. Но обязан же кто-нибудь в соврэменном обществе сказать беспощадную правду; и кому это сделать, как не человеку, испившему чашу труда до дна». И Мартин Андерсен Нексе ‘умеет сказать и показать в своих произведениях беспощадную правду. Этим только этим часто замыкается круг ето даже наиболее выдающихся, художественно наиболее сильных, произведений и в этом некоторый их недостаток. . Простыми, но запечатлевающимися штрихами показывает Нексе «наосажиров пустых мест в поезде жизни» — бедноту, иногда © легким юмором, но всегда без дидактики. Основной стимул творчества Нексе — социальное и духовное освобождение масс, пробуждение сямосознания в низах. В целом ряде произведений Нексе показывает. борьбу пробуждающегося батрачества («Мыза Дангаард»), губительное действие пьянства («Иуолот»), чуму безработицы («Уличный певеп»), лицемерие, тупость и ханУЛАЧИ ЮРИЯ СМОЛ ствования Фактически подкренляет его» (С. Метиславский). Смолиз, конечно, разоблачает Клима, но недостаточно. Смолич в этом романе не умеет еще по-настоящему ненавидеть и заклеймить прошлого. нриепособленца и паразита — ‚Клима Шестипалого. Роман «По ту сторону сердца» был налтисан на рубеже двух важных этапов в развитии ‘советской литератуы. перед историческим решением К ВКП(б) от 23 апреля: 1932 г. Очень важно было именно первое выступление Смолича. после этого решения. Оно должно было определить весь дальнейший путь писателя. И вот в 1938 году Ю. Смолич опубликовал новай роман «Сорок восемь часов» Когда читаете эту книгу, чувствуете, что автор понимал всю ответственность своего задания, чувствуется его подлинная ‘взволнованность, порой срывающийся голос,’ порой слишком торопливая речь. Иногда автор, боясь быть непонятым, начинает об’яснять то, что и так уже ясно из всей концепции художественных образов; он прибегает к длинным публицистическим вотавкам, вводит в изобилии информационные материя. лы; Но эти приемы понятны и еотественны. они не вызывают досады Так, когда приходишь в родной дом после долгих лет блужданий и невзтод, хочется сразу говорить со всеми родными и близкими, говорить сразу 060’ всем, товорить даже с неодушевлениыми, ‘но милыми сердцу вещами, «Сорок восемь часов» свидетельствует о том, что Смолич преодолел былые ошибочные воззрения. Исчез этот универсальный нитилизм. Он уже прекрасно владеет своим голосом и мимикой; он точно знает, когда ему надо смеяться. В этом романе автор неё только иронически улыбается, йо и умеет смотреть с холодиым през рением, умеет ненавидеть и любить, Вы уже не найдете у него снисходительного отношения к классовому врагу. Гротескный образ нэпмана Фемистокла Понталоса — запоминаю. щийся художественный образ,: которым Смолич щедро расплатился’ в8 свои былые ошибки и увлечения. «Сорок восемь часов» не роман, хотя тут есть и женщина, и любовь, и омёрть. Это и не сборник новелл, хотя тут множество отдельных CHTYаций, персонажей и приключений. Но это не трактат и не научная лекция, хотя тут мното научното материала и еще больше ненаучной риторики. Книга представляет собой прежде всего политический памфлет, мастероки поданный автором в виде остроумного обозрения. В каждом эпизоде, где действие обычно сопровождается и гассуждениями автора и диалогами на самые разнообразные политико-экономические темы, необходимо прежде всего отметить чрезвычайно четкое распределение света и теней в противовес расплывчатости и неясности равних произведений Смолича. У автора и следа не осталось от прежней «об’ективности». Герои: мсье Абель — француз, сэр Эйбль — англичанин, мистер Хо — американец — стандартные капиталисты. Абель и Эйбль имеют даже олинаковую транскрипцию фамилий, , Целый ряд забавных положений: и ссор, где эти капиталисты выстуцают каждый, как защитник и патриот своего отечества, описаны оригинально и безукоризненно и отмечают на. циональные особенности стандартных по существу типов капиталистов. Единственный упрек, который здесь можно сделать автору, — это то, что он порой не в меру шаржирует своИХ «героев». Los Исключительно удалиеь автору письма: любовницы мсье Абель, дочерн сэра Эйбла и секретарши мистера Хо. Эти страницы принадлежат безусловно к лучшим в книге, Совер: шенно правильно отражена в кнаге специалистов, работающих в СССР. . Клаосовая точка зрения помогла Смоличу дать яркое и выпуклое изображение капиталистической экоплоатащии на заводах Форла и запоминающиеся образы и биографии трех рабочих, трех Джо. Читая книгу, мы убеждаемся, что Джо у форловского конвейера — обреченный раб, Джо у конвейера ХТЗ — активный и сознательный строитель социализма. В книге «Сорок восемь часов» Смолич показывает гибель некоронованных королей промышленности, вчерапених властителей — сегодняшних ‚самоубийц. Мастерски рисует он подготовку Б НОВОЙ ВОЙНЕ. На этом фоне еще убедительнее по> казан CCCP, rae на каждом шату, в каждом уголке, от местечка Лукова Рва, тде-то около Одессы, и до пролетарской столицы рождается новая жизнь. Этим моментом рождения, в буввальном смысле этого слова, открываются главы, посвященные CCCP, Комсомолка Зина Кузуек рожает peбенка. Роды Зины — это параллель» ный сюжет; этот эпизод проходит через всю книгу. Образ комсомолки Зины Кузуек, рожающей сына, связан с целой вереницей обрзаов нового социалистиче» ского мира, он подымает всю книгу на большую идейную высоту. К недостаткам книги «Сорок восемь Часов» надо отнести. схематичность некоторых персонажей, Празда, в не. которой степени это предопределяет» ся самой композицией. Автор еще недостаточно освоил весь тот отромный материал, который привлечен им B RHRTy. Дальнейшее изучение живой действительности ‘ярких образов является неотложной залачей автора. Юрий Смолич понял теронку maтей жизни. Это залот будущих побед автора, В. ТАРСИС Выстаака иранского иснусстез. Ткань бархатнея. Иран, ХУИ век.