роФооотурпоя газета № 51 (542) MAMTA ОБ АЛ. H. TOJCION 110тД РУСТАВЕЛИ складываются под непосредственным влиянием и как результат его общей идейной эволюции. С точки зрения стиля. эволюция эта представляется как непрерывная п упорная борьба за реалистическое постижение действительности. Но на этом мути перед художником много раз вырастали именно идейные преграды. Таков, например, весь «сме. вовеховский» период Толстом. ` Ибо превратные представления о движущих силах нашей революции и о её конечных целях, которые Тодлстой в те времена разделял © илеслоами сменовеховства, He Могли не ослабить, как показывают его вещи, написанные в этот период, об’ективную силу его образов, : И если Толстой чем дальше, тем больше освобожлался от всякого рода идейных препятствий, мешавиих ему постигнуть подлянный смысл истори‘ческих событий, то’ в этом следует видеть прежде всего результат моту. щественного возлействия на него еопиалистической действительности. Наиболее полным’ образом пере: стройка эта отразилась HA романе «Петр Ъ; как известно, эта тема при: влекаст внимание Толстого уже давно. Работе над ним он отдал целых ‚семнадцать лет. При сопоставлении различных вещей «петровского цикла» Старчакову удалось показать целую гамму последовательных изменений как в интерпретации образа Петра. так и лиц, его окружающих. Если в первых вещах этого цикла («День Петра» и «На дыбе») Толстой, в соответствии с готовой традицией, +, 8 также со всей системой своих убеждений, рисует сверхчеловеческий 0б# раз героя-титана, то в романе Петри трактуется уже не спозиций буру жуазно-дворянской историографии, создавшей легенду о Петре, но как историческая личность, самое появление которой обусловлено всем ходом развития. Отсюда реализм в изображении Петра, а также, как праВильно указывает Старчаков, усиленный интерес писателя ко‘ всему социальному окружению Петра. Теперь `Петр является не сверхчеловеком, но, напротив, Человеком, наделенным в сильнейшей степени всеми страстями человеческими. Из этого стремления к изображению живой личности Пет. ра, по. мнению Старчакова, проистекают. многие существенные обобенности в построении его образа. Все эти наблюдения верны и интересны. Но напрасно Старчаков в своей монографии обходит таким полным молчанием важный. вопрос, который был поставлен некоторыми критиками во время дискуссии романа, — вопрос о том, насколько глубоко и историче. соки адэкватно удалось Толстому изобравить именно об’ективную роль Петра как преобразователя России. Старчаков мог соглашаться или не соглашаться с критиками; утвержлавшими, что Толстой «снизил» истори» ческий образ Петра. но он должен был так или иначе посчитаться © этой точкой зрения, поскольку она захватывает одну из. центральных проблем дискуссии. От этого его монография только выиграла бы. Ю. ОСТРОВСКИЙ За последние годы критическая ли-> тература 06 Ал, Н. Толстом заметно выросла. Правда, писали главным 06- разом о «Петре» или в @вязи с «Петром». Оно и понятно: «Петр» —/ вер шина в творчестве Толстого, и не удивительно, что он как бы заслоних, или, по крайней мере, отодвинул на второй план все то, что было написано Толстым до «Петра». Никто из критиков, писавших о Толстом, не ставил перед собой задачи рассмотреть весь процесс его творческого развития. - , Старчаков первым вступает на этот путь *. И его небольшая монография, как первый опыт в этом направлении, несомненно заслуживает внимания. Старчаков подробно и систематически проследил эволюцию Толстого/ начиная от его ранних ве» щей («Заволжье», Сватовство» и др.) и кончая «Нетром». . И уже одна эта попытка осмыслить творчество Толстого как некоторое единое целое приводит его ко многим интересным выводам и наблюдениям. Прежде веего Отарчакову уда“ лось подметить одну чрезвычайно характерную особенность творческого. облика Толстого, проявляющуюся на всем протяжении его литературной леятельности. Толстьй. как известно, . в разное время находился пол влиянием замых разнообразных и во мнотом даже противоположных илейвых течений. Художник, которого мы сейчас не можем себе представить иначе, как сильным и. полнокровным реалистом, начинал свое литературное развитие выучеником петербуртского символизма. Казалось бы. что нет ничего более противоположного, чем Толетой с его любовью ко всему земному и конкрет-- ному, и символизм. бежавитий, как от чумы, от всякого соприкосновения с действительностью. И однако, как показывает Старчаков, инерцией символизма питается целый ряд вещей писателя и после того, как он освобождается из-под его влияния и начинает пробивать сёбе самостоятельную дорогу к реализму. : Символизм, так же как и сменовеXUBCTBO, которому в более поздний период отдал дань Толстой, разумеется, в сильнейшей степени сковывал размах его творчества и ограничивая его идейные горизонты. Но Старчаков указывает, что «существенная особенность развития Толстого заключается в том, что ни одно из идейных течений буржуазной мысли не превращалось в его творчестве в устойчивую тенденцию» (стр. 5). Источник этой особенности заклю» чается в тлубоко реалистической о6- нове его творчества. Разумеется, резлистом, каким мы его знаем теперь, Толстой стал не сразу. Но его реалистическое чутье каждый раз, когда он отклонялея в сторону, толкало его дальше тех ограниченных выводов, которые он делал на основании своих наблюдений над российской. действительностью. Заслуга Старчакова состоит далее в доказательстве того. что и стилевые. особенности Толстого ® А. Старчаков, Ап. Н. Толстой, Гослитиздат, 4935 г., стр. 116, HOCHUMA THT ПОСЛЕ КОНГРЕССА ЗАЩИТЫ КУЛЬТУРЫ «Любовное послание Франции» —. Под этим заголовком известный амеиканский революционный писатель айкл Голд опубликовал в «Monde» интересную статью. Статья эта насыщена тем большим конденсированным чувством, которым проникнуты все вещи Голда. В свое время мы цитировали прекрасное обращение Лук Арагона к конгрессу американских револющиюн. кых писателей. «Письмо» Майкл Голда можно было бы назвать ответом на обращение Арагона. И эта пере: писка двух революционных писателей означает нечто новое и большюе в деле взаимного понимания писате‹ лей разных стран, об’единенных общностью взтлядов и стремлений, «Я думаю, — пишет Майкл Голл.— © духе революции и искусства, кбторые пропитывают каждую улицу Изрижа, и я думаю о парижских рабочих, этом талантливом народе; жиBOM И веселом, обладающем таким верным жизненным инстинктом», «Повсюду — в метро, в парках в на улицах встречаешь солдат. Франция обладает самой большой’ сухопутной армией Европы. Это армия новобранцев, молодых крестьян © свежими и наивными лицами, при: бывлгих прямо из деревни. Из всех солдат, которых я видал, француг: ские — наименее милитаризованные: Они без фанфаронства я грубости. Это попресту молодые люди, дети нарола, облаченные в форму. Трудно это выразить в словах, но отношение народа к этим молодым людям-солдатам друтое, нежели отношение американцев и немцев к своей армии. Народ чувствует, что эти молодые люди принадлежат ему, и не выражает никаких признаков ‚боязливой сдержанности в их пря: ии So ‚ Каждый день читаешь в газетах сообщения о забастовках и протестах в казармах; молодые люди не. жельют, чтобы их считали механически ми «роботами» в военной системе, и они настаивают на своих человечеоких правах рабочих и крестьян. Ежедневно сообщают. что молодые солдаты в день их освобождения, после года службы, возвращаясь домой. поют на улице «Интернационал». Фапгистам не удастся легко обратить эту армию против народа». ‚ Майкл Голд написал в свое время прекрасную книгу «Евреи без денег», описывёющую нищету еврейского гетто в Нью-Йорке. В этой nan Te OH описал собственное страшное и безрадостное детство. Такие же улицы нашел Голд и в еврейском гетто Парижа, где он встретилея с Бабелем — писателем, близким ему по. духу, «Целый день я блужлал в сопровождении Исаака Бабеля. по. еврей: скому кварталу Парижа. Как каж: дый теперь знает, писатели вовсе не похожи на свои книги. Некоторые из них лучше своих книг, другие хуже. Бабель не хуже и ве. лучше, он — другой. Он не имеет ничего общего ни с поэтом, ни с бывшим ка» валеристом. : _, Hela BH прочтете ero произведения, вы увидите, что он обладает ‚духом неистощимого романтизма; Бабель -— человек живой и остроумный. На конгрессе он выступил © наиболее оригинальным докладом, Сидя просто 23 -столом, он вел бесеAY с зудиторией в несколько тыюяч человек. Бабель любит Францию и Пари. Я был рад, что он сказал 06- этом, так как я боялся сказать об этом сам, думая, что это будет наивным с моей стороны. ` «Вы не сможете. стать писателем, He зная французов», сказал Бабель с жаром. «Ни один писатель не сможет приобрести чувство формы, не прочтя, по крайней мере; французских классиков на их родном языке, В этом я уверен». Но не только эта любовь Франции связывает обоих писателей, их связывает/и общее прошлое и общая тематика‘-— нью-йоркский Ист-Сайт и одесская молдаванка, . «Я сидел с Бабелем в одном еврейском ресторане в пятницу вечером; я рассказывал ему о Ист-Оайте; он мне — об Одессе. Он удивлялся и веселился, слушая рассказы о борьбе нью-йоркоких евреев. «В Советском союзе мы забыли, что мы евреи. Все эти расовые вопросы кажутея нам такими же далекими, ‘как древняя история». Майкл Голд возвращается с конгресса с сознанием необходимости многому учиться. «Американокие писатели должны учиться у советских и у французских писателей, подготовивших контресс, или у Мартина Андерсена Нексе. Много лет назад я в первый раз прочел его эпопею` рабочего класса. Мне никогла не хотелось встречаться $ знаменитыми писателями; лучшее, что в них есть, мы находим в их книгах, Но мне’ хотелось” познакомиться с великим Андерсеном Нексь, книга которого оказала такое больпюе влияние на мою юность. Это солидный, сильный человек, © румяным цветом лица, как у камтитана дальнего плавания. Андерсен Некхсе рассказывал о своей жизни печальное и веселое, Это счастливый человек, потому что он жил для рабочего класса и потому, прибличто этот классе кажлолневно жается к своей цели». Голд передает совой разговор с Нексе, во время которого старый боец рассказал ему 0 том пути, кот Е он прошел. «Подобно моему герою Пелле. ‘я прошел мою учебу у сапожника. Я работал у него в лавке в течение мнотих лет. Потом я участвовал ‘в организации нашего профессионального союза и был одним из руководителей одной ина больших poeoommx забаCTOBOR, Что касается формы, то она никогла не доставляла мне беспокойства. Нужно писать от всего сердца, а тотла форма найлется сама собой». А. СМЕТАНИЧ Гослитиздат выпускает «Село Степанчиково» Достоевского с иллюстрациями худ. В. Милашевского на коленях, папку изящных листко: бумаги с напечатанным на них текстом, Мальчики, схватив листки, разбежались в разные концы зала, Перед каждым столиком они останавливались, говоря: «Месье Леон про: сил подарить вам эти нестоящие стихи». На листках был нарисован терб оейда, изображающий бедуина с распятием в руках, и было напечатано красивым арабским шрифтом небольпое_ стихотворение: «0 MOEM JIPYГЕ ЭССАДЕ». Стихи были обычны для этого места. Влияние европейских снобов с HX кокетливыми Ничто сделало их туманными и пошлыми. Стихи пачинались так: Он говорил с кривой улыбкой, Слюна манжеты заливала, Потом ушел-с какой-то гибкой Полукокоткой из Ливана. - Он называл ее «кузиной». В Джебель дорога убегала. Внизу остался жар .бензинный, Песок и запах Убигана. Шофер сидел в лиловой феске, Ведя мотор’, до Эль-Афраша, И сводник звал под занавески: «Попробуй девочек. папаша...» Автор стихов, тяжело облоктясь на стол, следил за впечатлением, котоpoe производят розданные им .листки. Видимо, он был тщеелавен, потому что ноздри его крупного носа трепетали, рот был раскрыт, и все лицо выражало восторженную ярость, свойственную графоманам и парламентским ораторам. Сидевшие рядом с ним за столом поэты восхищались на все лады. «Гигантский массив мысли!» — сказал драматург. Маронитокий священник, пописывающий в газетах, проглядев листок, тромко сказал. обращаясь к Леону Зейдэ: «Большое божеское дарование. Вы должны написать о покойной Эмилин Абдулах, о яркой блуднице, погрязшей в суете’ Бейрута», Французская‘ пара. сидевшая в тени, уронив листок на пол, тихо, но отчетливо шепталась. За это время их отношения перешли в новую. фязу. Теперь он настаивал и она защищалась, — Я не боюсь правды. Скажи, что у тебя ес ним было, — говорил он сладким голосом ревнивца. желающето узнать истину. . Поэты замолкли, «Пора успокойть тело», — зевая сказал один из них. — Я встречу рассвет на толубятне, — сказал. начинающий поэт. Так поступают знамеяитые люди в Пари_ Поэт Леон Зейдэ, будучи вторым сыном ливанского шейха Ибн-Гуразия. родился в долине Нахр-эльИногда он со страстью выступал на трапезах националистов. В тазете он помещал воззвания за подписью «Абуль-Халь» — «Сфинкс». Молодой задор, смешанный с беспредметным отчаянием, сделали его имя известным, . Однажды пришла депема, что его старший брат заколот при случайных обстоятельствах, Такие происшествия не редкость в долине Нахр-ЭльВад. Леон остался единственным наследником арендных земель и капиталов, лежавших во французском колониальном банке. =. oo He попрощавнгись с друзьями, он сел на итальянский «ляйнер» и вёрнулся в Бейрут. По приезде он заказал службу в храме святого т в память убитого родственника. Ботослужение отличалось пышностью, которая казалась небывалой для скуповатых сирийцев, После всех Необходимых формальностей Леон поселился в своей деревне и писал письма именитым шейхам страны, кото>ые начинались со слов; «Маленький —я пишу большому...» В этих письмах, говоря о годах скитания, он доказывал пользу подмандатного существования, где страна пользуется всеми блатами просвещенной жизни, HO «не имеет риска». В это время Леон Зейдз вел жизнь, далекую от искусства. Он пускал деньги в рост и завел двойную систему взимания арендной платы: «быстро» и «медленно». Крестьянин платил в назначенный день всё или получал рассрочку по более высокой цене. Система эта была признана ote троумной на страницах издающейся в Бейруте французской тазеты «ЛТ’Ориан>. Ве Случилось, в Нахр-эль-вад приезжали эмигрантские гонцы из Кзира. Зная его как одного из «пятерки», они искали в доме Belinea пристани: ща и денег. Хозяин встречал их Mace ково, слегка ворчал, что они ие блюдут правил конспирации, и на друг0й день безмятежно предавал их. «К чему их роковые метания?» — говорил он девице Тамих, которую он собирался взять себе в жены. Она была сильная, неповоротливая арабка ©0 следами сельской татуировки на лице. Женитьба на ней была вытодна Леону. Отец. ее издавна владел горой святого Ильяса, на которой‘ стояли гостиницы и хорошо посещаемый ‘ресторан, Когда Леону Зейдэ исполнилось 32 тода, он в свободное от расчетов время начал писать стихи, Их несколько раз напечатали в городском ежемесячнике «Бейрутская ваза». Неплохо владея французским языком, он вы: писал себе библиотечку новейших поэтов. Не зная Расина, Гюго и’ Корнеля. он щеголял цитатами из после: военных «дада» и считал себя ливанским парижанином. Сирийская `литература с ее сентиментальными романами и бытовыми пьесами каза? лась ему тусклой и провинциальной, Вскоре он приобрел некоторую известность в кругах молодых снобов. Он окончательно переехал в Бейрут и основал школу ‹рифмопоклонников». У него появились комментаторы и друзья. стихи которых он оплачивал. «Поэзия должна быть лишена гражданской мелодии, — говорил он, — потому что от этого страдает ее луша девушки». Оя решил навсегда уйти к чистому искусству. Для ведения своих дел в горах он поставил. звероподобного, управляющего, который притеснял крестьян, не произнося речей! и не затлядывая в журналы. Этот был ‘тиран от природы, любивший до восторга свое темное дело. Когла’ ходоки из деревень после поисков находили Зейдэ сидящим в кафе «Ориент», он досадливо отмахивался и говорил: «Я, как поэт, неё разбираюсь во всем этом». Иногда они настигали его ночью у дверей дома и товорили ему о подвигах управляющего и о том. как им нехорошо живется. — Афифа умерла, Сабит умер, и Булос получил вечное успокоение, — ‚ ворили. они. ‚ Он отпирал дверь французским ключом и, не дослушав, кричал: «Мал0 ли вам дня, чтобы рассказывать мне эти утомительные новости». Месяц тому назад Леон Зейда. за свой счет выпустил книгу под названием «Лепестки прекрасного». а д в Pas *‹ Глубокой ночью ‘мы зашли в «Дом Бутроса», где собираются бейрутские журналисты. Нройдя узкий проход среди овальных столов с розами и колодами карт, мы уселись в центральной нише, откуда было видно вое. На стене слева от нас висело панно, разрисованное городскими живописцами. Все, на что способна воинственная муза маронита, остави ло здесь свой след. Ножи крестоносев, отрубленные головы святых, французский офицер на коне, ружья и башни в песках были намалеваны в неожиданном порядке, одно за друрим. Высоко в потолке горела квадратная лампа. - Заказав питье, мы погрузились в неутомительную скуку о сирийского кабака. Габриэль, сидевший за нашим столой, горевал, что сегодня здесь нет Палобы Карасс — «этой самой красивой, самой умной женщины?. Сидя на кончике стула, он тихо посвящал нас в газетные сплетни Ливана. То и дело входили. Маленькая дверь, *затерянная среди полосатого камня, часто отворялась, впуская ночных гостей. — Смотрите, смотрите, — сказал Габриэль. — вот сын шейха, лишенный наследства: Санджар Веджихи. Он стал’ репортером. —Шантажист. Очень непочтенный человек. Мы увидели пожилого араба с лиWOM погонщика ослов и с талией балерины. Он прошел по залу прыгающей походкой. кланяясь в разные стороны. Нахально улыбаясь, он го: ворил: «Селям! Привет! И ты здесь? Рад видеть!» . Потом в «Ориент» вошел сирийский поп, одетый в батистовую сутану. Черный, ‘лохматый, длинноголовый, он принес с собой запах церковного масла. Подсев к дальнему столику, он ‘схватил прейскурант и погрузился в него, как в. требник. Посередине за большим круглым столом сидела компания местных поэтов. Это были люди, написавшие мало произведений, но купившие известность застольными тостами, покроем фески и новоарабскими афоризмами. Косюмы их отличались странной оригинальностью. Бархатный пиджак на тонкой, почти женской сорочке, галстухи телячьего цвета и носовые платки с набивными звездами, Габриэль, указывая по очереди на каждого. говорил: «Вот бейрутский Аполлинер, вот дамасский Кокто, вот злеппский Верлен. Это Бодлер из Бекаа». Он тащил нас за рукав, захлебывалея и горел в лучах чужой славы. — Габриэль, дорогой Габриэль, — спросили мы, — что же у вас есть своего? — Своего? = удивился. Габриэль. — Не знаю. У нас все, как в Париже. Рядом с нами сидела французская парочка. Мужчина в желтом берете угощал. ананасной настойкой свою спутницу, ярко накрашенную парижанку. Они вели разговор на вечную тему любви ‘и долга. «Ты оставишь ради меня жену. Ты мне обещал это. правда?» — повелительно говорила она, лаская ето волосы. Видишь лн. порогая...», мялся он. Звякнула входная ‘дверь, и в кафе появился дородный сириец с чер‚ ной подстриженной бородой. — Леон Зейда, — шепнул нам Габриэль,. За средним столом раздался взрыв криков. «Сюда сюда!» = вопил один из поэтов, размахивая феской. Некоторые поднялись с диванов. Задвитгались стулья. Лакен сделали стойку, как борзые, чтобы кинуться по первому знаку. «Я с вами, друзья», — сказал вошедший, опускаясь в поставленное кресло. За ним следовали два мальчика — слуги. Они вошли и сели на пол с таким видом, как будто им все надоело. ‘ — Вот наш Меценат.и Авицення— в одном лице, Место ему! — суетил: ся грузный носатый драматург с алчным выражением глаз. = Что нового написало ваше ласковое * перо? Чем поразите вы нас в эту полночь? Леон Зейла. вяло отнучиваясь. Нар-Дос — талантливый мастер армянской литературы — дооктябрьского периода. Буржуазная литературная критика не уделяла ему большого внимания, а подчас и просто замалчивала его. Не повезло Нар-Досу и в отношении переводов на русский язык. До Октября русской читающей публике он был представлен небольшой повестью в письмах «Ан» на Сароян» и рассказом «Опоп», -B 1931 г. ГИХЛ вспомнил о нем.и опубликовал роман «Смерть», вызвав: ший справедливые нарекавия со сто. роны Алексея Максимовича Горького. И вот только в 1935 г. Закгиз делает попытку сборником «Последние могикане» более или менее полно представить его советокой общественности *. В пределах этого оборника читателю будет трудно проследить творческий рост и эволюцию мировоззрения писателя, поскольку не даны комментарии к рассказам и не указаны даты их появления в печати Сборник был бы более полноценным, если бы в него были включены некоторые из произведений позлнейшего периода. : Большая работа, проделанная Госиздатом ССР Армении в последние годы, по сбору, систематизации и изданию полного собрания сочинений Нар-Доса, не`отразилась в сборнике, изданном Закгизом. Нар-Дос выступил в литературе в 80-х голах ‘прошлого столетия, шестью тодами позднее Александра Ширванзаде. Его первый рассказ «Истинный друг» появился в печати в 1886 г. Он, как и Ширванзаде, не следовал по стопам романтика Раффи. 06 этом он сам пишет в своей автобиографии, Наряду с Ширванзаде он становится пионером зарождающегося в армянокой питературе реализма. Но этим исчерпываются сходные черты между двумя писателями-реалистами. Тема первых расоказов Нафр-Доса.— ломка старого, феодально-патриархального уклала жизни, отражение процессов обнищания тородской мелкой буржуазии, показ новых 06- щественных формаций в эпоху наступления промышленного капитала в Закавказье. Таковы рассказы Нар-Доса, помещенные в сборнике «Наш околоток». В них Нар-Дос ярко и правдиво рисует разлатающийся семейный быт и одичалые нравы разоряющихея. кустарей и ремесленников, изнывающих в неравной борьбе за существование. Наряду с образами забитых под игом. домашнего рабства афмянок, находящихся во власти суеверий, предрассудков и вековых традиций, Нар-Дос выводит типы эксплоататоров, паразитов-подрядчикой, полицейских, колдунов, внахарей, ожиренших архимандритов, попов и прочих представителей мракобесия, Впоследствии обект наблюдений. Нар-Доса меняется, Он демонстрирует пеструю таллерею типов различных профессий. Это люди без общественных идеалов, вечно занятые самовнализом, страдающие от душевHOTO разлада, натуры отраниченные, ® Нар-Дос, «Последние могикане». Сборник, перевод с армянского, Закботу Взятие Калжетской крепости и избавление Н естан Дареджан безвольные, искалеченные буржуазным воспитанием, не приспособленные к жизни. Это «лишние люди», старающиеся ‘обосновать философи чески свою беспомощность и безде: лье (Шахиан в романе «Смерть», Анна Сарьян в одноименной повести, Зазуняв в одноименном романе), Рядом с «лишними людьми» в той же среде живут и действуют, ловкие приспособленцы, авантюристы, патриоты-шантажисты. Фразеры (Тусьян — «Убитый голубь». Базеньян — реман «Смерть»). У Нар-Доса нет положительных ге. роев в широком смысле слова, если не считать выхваченных им из рядов забитой трудовой интеллигенции культуртрегеров, чуждых, однако, революционной борьбе, пассивно реатирующих на социальное неравенство в своей ‘среде. Особое внимание уделяет Нар-Дос любви. браку и рабскому положению женщины в семье, в обществе. С большим мастерством созданы НарДосом трогательные образы женщин, над которыми довлеют законы буржуазного государства, традиции, религия и так называемое общественное мнение. Одне из них покорно, безропотно подчиняются своей судьбе («Дочь моей хозяйки»), другие восстают против пошлой буржуазной морали, тщетно добиваясь свосто раскрепощения. Борьба их 9a свою свободу не выходит за пределы буржуазной эмансипации. В Конечном счете они или уходят в культурно-просветительную работу или кончают жизнь самоубийством (Maнэ — ‘роман «Борьба»). Заслуга Нар-Доса как писателя: реалиста заключается в том, что он отображая действительность при Kaпиталистическом строе, не прикрашивает, не идеализирует ее, а разоблачает кажущееся, мнимое благопо: лучие мещанской -среды, бичуя е алчность, лживость, жестокость и: уродливость. Но, вступая в конфйикт с этой средой, он сам оказывается в. тупике вместе со своими тероями, не находя выхода из него, не предстя06. вляя себе иных форм бытия вне пределов буржуазного общества. В этом и сказывается мелкобуржуазная ог раниченность мировоззрения Нар-Доca. Октябрьскую социалистическую ре: волюцию Нар-Дос встретил с радоз стью. В противовес утверждениям критиков буржуазного толка о том, что Нар-Досу больше нечего сказать, он продолжает свою литературную работу и в советокий период. 064 рассказа, написанные в советокий пе: риод, — «Бесследно исчезнувший» ‘и «Последние могикане» — свидетельствуют о начавшемся переломе 3 я ровозэарении писателя. Последние годы своей жизни НарДов работал над большим романом «Новый человек», сюжет которого взят из периода империалистической войны. Опубликованные в печати от. рывки показывают, что людей, события и факты переходного периода от империалистической войны кв революциям 1917 г. он пытался изобразить в разрезе классовой борьбы. К сожалению, смерть писателя (1933 г.) прервала’ эту весьма интересную раЕ. МАРТИРОСЯН 1476. Видел я троих героев, блеск их ярче солнца ‚был, В световом столбе. стояли Чод опекою светил.” Тарнэль на вороного сел и поле осветил. Враг от вида поражавших падал ов прах, лишенный сил. 1477. Мой рассказ необычайный только истиной богат: Коль обрушится обильный ливень’ с. облачных громад, Тов трепещущих ущельях все потоки закипят, Но, когда вольются в море, только гладь увидит взгляд. Хоть славны своим геройством и Придон и Автандил, в ратном деле равен был. 1478. хоть славны своим геро Нет бойца. чтоб Тариэлю удивился. Габри-.Вад. Отец его был начальником маронитекого каимакамства и умер от рака в конце мировой войны. Мальчик рос без. присмотра, на руках у домашних попов и матери-католички, начинавшей стареть и терять рассудок. Когда мальчику исполнилось 17, ето отправили в заведение святого Георга в Бейрут. После двух лет учения Леон выказал себя лерзким и. самонадеянным подростком. Он вколачивал твозди в учительские стулья острием вверх и наливал в фески университетские чернила, На пасху он катался в ландо. с армянокими тандовщицами. из пригорода. Бейрутские старухи с ужасом рассказывали. что «маленький Зейдэ» волочится за девушками хороших фамилий и предлагает им деньги. Когда расходы школьника достигли. головокружительной суммы, старший брат; живущий безвыездно в своей деревне, прислал к нему нарочното-с приказанием умерить рас: ходы и гордость, Выманив У брата круглую сумму денег, якобы на покрытие долтов, Леон быстро собрался и уехал в Египет. В Каире он попал в среду снрийских буржуа. эмигрантов, издазвавших «орган независимости», Человек итры, он прикинулся ревностным поборником этой идеи и быстро. про‘шел все. ступени их тайного ‚братства. став одним из верховной «пятеротшучиваясь, Ки», несмотря ‘на то, что принадле-` свистом подозвал к себе слут. «Раз`жЖал к семье маронитов. лай господам!» — сказал он и выК этому времени он был бледный нул из’ сумки, которая лежала У него Моходой человек с глазами на выка—— те и с победной манерой держаться, Из заметок о Бейруте, 3 °. Ему исполнилось лвадцать пет. Гравюры на дереве худ. А. Гончарова`к Il тому мому издательством «Академия» Солнце сразу затмевает все созвездия светил, Люди, слушайте, глядите, что содеет ратный пыл! 1479. Три героя разделили трое вражеских ворот. Трое взяли в путь по триста смельчаков наперечет, Чтобы все разведать, ночью’ быстрый сделали обход. Рассвело, и со щитами смело двинулись вперед. Словно странники, сначала шли нестр ойною гурьбой. не окликнул часовой. перед вражеской стеной, 1480. Словно странники, сначал И никто не распознал их, Встали вольно и спокойно Шлемы во-время надели и скорей сомкнули строй. 1481. Сразу плети засвистели, кони кинулись вперед. незапертых ворот. Крик отчаянный раздался С трех сторон три друга в город сразу врезались вразлет, И от грома труб их дрогнул вражий прорванный оплот. возникая из высот. 1482. Божья кара била каджей, В гневе взор отвел от солнца Хронос, вдруг прервав полет, был небесный круг и свод. Полё павших не`вмещает, тяжесть тел его. гнетет. Грозный голос Тариэля без меча людей сражал И врывал с плечей кольчуги ‘и метал металл в металл, Так из трех ворот ворвал ись, не ломая в. них провал, Так ворвались все, и каждый на земь каджей повергал, 1484. Встретясь-в крепости, дивились Автандил и лев-Придон; 7 Облик площади был щедро кровью каджей обагрен. Вскрикнув, радостно обнялись, — больше не было препон, Обернулись — только третий побратим не обретен, аа 1485. Там не стало Тариэля, там викто не знал о нем, Нетеснимые врагами, к воротам пришли. влвоем. Там зарделся холм доспехов, раскроенных острием, Десять тысяч. тел застыло. прах на прахе был кругом. каджетские полки. > ^^ Десять тысяч. тел застыло 1486. Точно недугом разбиты в На израненных останках — лат изрубленных куски, _От ворот, разбитых в щепки, не осталось ни лоски: тариэлевой руки, — Путь расчищен. Вмиг вошли в зиявший зев. -И змея *, луну для солнца отпустив, забыла гнев, Сняв шелом, с челом лучистым ON предстал, похорошев. ща > ХО ЕС 4 и к др 2 С грудью грудь и с шеей шея райскнх двух слились дерев. ` 1488. Обнимались и рыдали Словно, встретившись Солнце розу озаряет, До поры сердца страд 1489: Обнимались и стояли. их сердцах огонь был яр, азури, к Зуало прильнул Муштар ** на горит, как жар, али — днесь даны друг другу в дар. шею к шее приложив, NE EE EB Розы уст разверстых, юных вновь и вновь сливал порыв. одошли и побратимы. Славя солнце, перед светл 1490. Их приветствовало’ солнце, Лик с лобзанием Был их облик горделив. й стали, головы склонив, ‚ блеск улыбки в них проник, приветным к двум спасителям приник, EN EEE EE EEE IEEE SESE Изявляя благодарность, низко кланялся тростник. И равно рекли два друга. `` 1491. Обратились к Тариэлю. О и сверкал речей родник, н, как тополь, в землю врос, ме А. EEE EEE OP le OE 8 EN _ Говорили друг о друге, за вопросом шел вопрос, _`Враг‘не`тронул их доспехов-и-увечий не нанес. а враги их — стаду коз. ь у Придона из трехсот, HO общий в деле радостен исход, ° Уьвам они подобны были; 1492. Шестьдесят и сто осталос ’”” Жалко выбывших, ‘но общ Ре ОЧ те м >> ред пълчАь По врагам. прошли с мечами: кто не умер — да умрет! me mum men EEE LEN Ne о ПЕСО И нашли казну, которой совершить нельзя подсчет. Много мулов н верблюдов из каджетских взяв твердывь, Самоцветами навьючив, в караван свели один. EEE EEE А A TE ey В каждом вьюке каждый камень — яхонт, жемчуг иль рубин. Завоеванное солнце усадили в паланкин, 1494. И, в Каджетии оставив славных стражей шестьдесят. — В область отчую назад. Повезли царевну —. солнце —_——w rae we eee eee Взяли путь к морскому. граду, хоть и лольше во сто крат, ART. ПЕТРЕНКО yee eae SR PAM 9 И сказали, что Фатиму, как должны, вознагра Перевел с грузинского ПАНТЕЛЕЙМОН * Змея — крепость, (в, ‘данном случае). * Bvang . Cary луна — Нестан Дареджан; ‘солнце -= Тарнэяь «Приключений Перигрина Пикля» Т. под редакцией и с комментариями Е, Смоплета, выпуси&вЛанна уало — Сатурн, Муштар — Юпитер.