литературн
		О a NE НЕЕ

НОВЕЛЛА С. МОРАЛЬЮ _
	украинского народа? Казачек, мете­лица, виз. коломыйка, аркан, шев­чик, обертае и много других, сочных,
красочных танцев,

Некоторым по вкусу Джойс, Дос­Паосос или Гертруда Штейн, некото­рые любят Бирса и Лоретту, неко­торым по сердцу Шолохов или Ба­бель, а мне нравится еще и Хемин­туэй, и именно потому, что он боль:
1е идет от жизни, чем от литерату­ры. И меня интересует — откуда
например, растет Клдиашвили. Боль­шая культура, растет из народной
песни и сказки, поговорки и танца.
из запаха и мелодин — надо помнить
о наших истоках!

И как нужно написать книгу, что­бы она вобрала в себя время и ритм,
простор и перопективы эпохи? Если
брать великих французских реали­CTOB прошлого столетия — они в
муках и опытах нашли этот секрет
для себя, но как нам, современяи­кам великого Сталина и ето эпохи,
пользоваться секретом великих фран­цузов? Вступив в сопиализм, на по­роге тура революций и войн, мы ру­кой хозяев и наследников принима­ем все великиб достижения прошлых
культур, чтобы защитить от варвар­ства фашизма. И не должны ли мы
задуматься над тем, что наш реализм
— реализм социалистический — толь­ко в малой степени сродни реализ­му великих французов и Льва Тол­стого? 4

Основной признак нашего реализ­ма “— пролетарский интернациона­лизм. И еще признак — оптимизм
последнего класба земли. Со знаме­нем интернационализма Ленин и
Сталин вскормили Ham великий Со­юз народов, и под руководством Ста­лина мы вступили в социализм, со
знаменем  интернационализма мы по.
бедим в будущей войне/ и пролетар­ский интернационализм поднимет
наши произведения на уровень боль.
moro искусства.

Большевики партийные и непар­тийные — наши героин. Надо. пока­зывать людей, волей и мужеством
которых воздвигается здание, людей,

охваченных страстью, людей, стоя­щих на капитанских мостиках стра­ны, человека — вождя, ведущего
мир к коммунизму.
	Кстати, мне пришлось встретить
еще раз моего иссеченного шрамами
строителя памятников. Это было в
одном рыбацком колхозе. Он сделал
вид, будто меня совсем не знает. На
северо-востоке собирались тучи. по­дувал ветер. «Грего повевает», —
сказал я, показывая свое знание вет.
ров, приобретенное: за день до этого.
Рыбаки олеликатно промолчали. , — оказал мой подводчик. Мы
поехали дальше втроем.

В нем горела страсть: он строил
памятники. Ему казалось. что мы не­(готовится к постановке в МХТ 11, ре­ЮРИЙ ЯНОВСКИЙ.
	достаточно чтим память отважных ге­роев, погибших за советскую власть;
Вот он и находил время ходить по
дорогам. прошлого, плакал на слав­ных могилах своих боевых друзей,
вспоминал сам и просил колхозников
вспомнить, записывал в убогую кни­жечку узловатыми пальцами, кото­рые не раз расписывались под смерт­ным приговором старой жизни. _

«Значит надо поставить Сергея
Ивановича Мирошниченко, — дал он
мне прочитать, — под ним тада мах­новца в об’ятии с Петлюрой, а наш
Cepera их рубает клинком, у меня
есть именно тот самый клинок, на
бугре под буераком тут чтоб и сто­AN... :

Он подозрительно посмотрел на ме­ня: «Жить надо сердцем, — сказал,
— и чтоб наши герои стояли везде на
местах своей кончины, вот это абсо­Лютно». Я спросил его, много ли уж
он сделал и что будет делать даль­ше. Он любовно спрятал книжечку,
равнодушно отлядел необ’ятную
степь: «Да собрал там ‘ несколько
книжечек и пошлю их самому Кли.
менту Ефремовичу или Буденному»,
—OTBeTHI небрежно и дал понять,
что на эту тему больше товорить не
будет. Порубанное лицо, несогретое
теплом ето страёти, снова стало же­CTOEHM.

Люди, согретые страстью — образ
налней эпохи. Но чтобы люди ожили
на страницах книг, нужно, чтобы ли­тературы тоже были согреты больше­BHCTCKOH страстью. Холодных, до­бродетельных, сладеньких верхогля­дов выдают с головой их книги.

Культуры свободных народов Со­ветского союза — роскошный социа
листический сад, де за каждым де.
ревом смотрит и ухаживает опытный
садовник — партия. В этом саду де­рево растет буйно, могуче и дает
плоды.
	Что свойственно социалистической
вультуре? Ощущение единого, ‹цель­ного фронта всех национальных
культур. Созвездие наших семи сто.
лиц — это созвездие освобожденных.
цветущих культур, и первая звезда
нашего созвездия — Москва, столица
мира. we

Украинская левушка — колхозни­ца, бригадир или. капитан степного
корабля — комбайна, сажает У себя
возле хаты цветы, сажает чернобрив­цы и купчаки, любисток и холодную
мяту и, кончив свой тяжелый и ра­достный трудовой день, моется под
душем и натирается пахучей мятой,
сладким любистком, пахнет купчака­ми и чернобривцами. Так пахла ее
мать, пахла бабка ее, прабабка, и так
пахнет она — трудящаяся женщина,
строящая социализм. Какая даль ве­ков! $

И мне хочется, чтобы ев’ ’сестры—
колхозницы нашей матери-роди­ны сзнали ее такой; и чтобы она
знала их такими. Какие цветы у
таджички-колхозницы? Ведь и цве­ты ©ближают людей, крепко спаян­ных одной родиной, одним могучим
социалистическим трудом, радостной
и прекрасной будущностью.

Украинская народная песня. Пе
всему Союзу любят ее и умеют
петь. «Ой на гори та женци жнуть»,
«Стоить гора высокая», «Реве та
стогне, Днипр широкий» — наиболее
распространены. Но это не лучшие.
Стоит сравнить их с такими, как:
«Закувала та сыва зозуля», «Тай не
жалько мени» (песня в картине
«Иван» Довженко), или «Ой, у лиси,
лиси стоять два дубочки», «Гей, на­ступла та чорна хмара», «Гей, гук,
маты, гук», «За городом качки плы­вуть> и множество друтих.

Грузинские и армянские танцы.
Мы их знаем мало. А народные тан.
цы, коллективные танцы — только­только возрождаются. Мы. знаем у
грузин лезгинку. А сколько у грузин­ского народа танцев, не худших,
чем лезгинка? Мы знаем украинский
гопак. А сколько еще есть танцев у

\
	йз ГРУЗИНСКИХ ПОЭТОВ
+
	Ило МОСАШВИЛИ
ГОМБОРСКАЯ НОЧЬ
	Вечер идет, как горами неверный кистинец,
В башлыке, в бурке черной, курчавой,
Хочу чувствовать землю, говорить с нею нынче,
		Вокруг восседают, как старейшины, горы,
	ИЧлют гонцами нам белые дымы,
	Их туманов нас кутает морок,
Словно думы о крае родимом.
	С охоты сейчас, как Важа Пшавела когда-то,
Небо, привал на траве наилучшей,
	_Встретишь оленя, мычащего,
Скрой его, туча!
	с грудью пробитой, —
	Мясо жарится, в пламя вонзились шампуры, —
	В чашках кожаных — вино алое,
	Вымя оленье — луна — полная, бурая,
			Небо малое.
	Макет В. А. Фаворского к пьесе Ж ака Деваля «Мольба о жизни» (го­товится к постановке в МХТ Ц, режиссер — И. Берсенев)
		 
		ряд
	Потопить нас безбрежная ‘темень грозится,

Ночь, как бурка, мне плечи совсем оттянула,
Прощайте, друзья, сердце слезами дробится,
Навсегда мы расстались, погоня меня не вернула б...
	В благовонной`траве мы на привольи открытом,
Кличет выводок вспугнутый вожака своего,
	грудью пробитой,
	Где-то в чаще олень мычит с
Ночь, пригрей его!
		Проинлый год по барсу целил
	История литературы
	сильной поэмы «Нищие», что cer
дарование оказалось быстро расту.
ченным в крайностях разврата и ви
щеты». Такова была оценка ‘одного
из самых влиятельных критиков, не
говоря` уже о Жюле Жанене, не ушу,
скавшем случая для травли револ\
ционных поэтов. Они были стойким
и держались, пока хватало сил; когль
эти силы иссякали — наступала пе.
чальная развязка. .
	Путь этой поэзии был довольно
сложен и извилист: от политическот
радикализма, завещанного  якобин.
цами 1798 г., до гимнов в честь вое.
ставших лионоких ткачей, от бона.
партизма Бартелеми до экстраватант.
ных романтических выходок Петрюса
Бореля и Алоизиуса Бертрана;
	Ю. Данилин, с большой. настойчи.
востью работая над мало изученных.
и потребенным в пыли библиотек
материалом, изобразил этот путь во
всех его прерывистых линиях.
	Большие имена — Беранже! к
Барбье — занимают соответствующее
место в истории поэтов июльской ре.
волюции. Хотелось бы только боль.
шего внимания к жанровым особен.
ностям сатиры и песни — двух спе.
циальных видов, над которыми ра­ботали ‘они. Но этот недостаток, ко­торый несомненно будет восполнея
	автором, искупается широко поста.
	вленной темой, захватом отромнот
материала и умелой обработкой от.
дельных явлений в связи с общим
литературным и социально-политиче.
ским фоном эпохи.
	Отмечая достоинства книги, мы
все же должны указать, что ряд сти
хотворных отрывков дан.в. переводе,
оставляющем, как принято выражать. .
CH, ‹желать мнотото».
	Например:
	имен, только изредка мелькающих в
	примечаниях ученого исследователя.
Сульба этих имен часто неожиданно
интересна, а в иные эпохи она ста­новится особенно привлекательной.
Истлевитие страницы тазет и журна­лов, чье существование было эфемег­ным, начинают тогда привлекать на­ше внимание. И наше любопытство
часто справедливо вознатраждается.
Иногда забытое имя ярким светом
освещает целую полосу литератур­ных или политических отношений,
контуры тех или иных событий вы­ступают с большей рельефностью, и
мы иначе начинаем понимать многов,
казавшееся , бесспорным и устано?-
ленным. Книга Данилина, посвящен­ная забытым поэтам ‘июльской. рево­люции *, восстанавливает их значе­ние и их трагическую судьбу. Мало
кто, даже из среды специально 8а­нимавшихся историей французской
литературы, знает и помнит имена
Бартелеми, Петрюса Богреля, Моро.
Вейра и Берто, не говоря уже о мно­тих других, шедших рядом © ними.

А между темэто были поэты, ино­тда достигавшие редкой силы в своих
выступлениях против июньской мо­нархии, и несомненно тесно евязан­ные с рабочим движением тридца­тых годов. Все разнообразие полити­ческих оттенков, колебания и самая
тибель многих из них в высокой сте­пени  поучительны. Они лишний раз
свилетельствуют, каким трудным
подвигом была борьба на боковых
линиях литературы, одновременно
подвергавшихся. обстрелу со стороны
политической реакции и... главенот­вующей литературы. Эжезипи Мою,
чье прекрасное дарование. обещало
так много, умер в нищете от чахот­ки, заклейменный брюзгливо-презри:
тельным отзывом Бодлера, который
	He дал себе труда понять ‘ето. стихи.”
по некоторым мотивам близкие ему
	самому. Вейра удостоился почетного
отзыва Сен-Бева только после того,
как стал ренегатом и написал кле­рикально-покаянную книгу стихов
«Чаша изгнания», Tor же Сен-Бев
написал по поводу Bepro, автора
	* Ю. Данилин — Поэты июльской
революции, Гос. изд-во «Художест­венная литература». Москва. 1935 г.
			НИКОЛАЙ ТИХОНОВ.
	Девять месяцев в тоске мелькнули,
Проклял он несчастную ту зиму,
		Когда зверь живьем ушел от
	А теперь в засаде безотлучно
След: в снегу железных кошек
	Барс блеснет, луной облитый звучно,
Шерстью, как шетиною стоящей.
		прячет,
	Вдруг он видит: зверь уже в ущельи,
Гром винтовки повторяют выси,
Смерть в плече, но, дымно пасть сяцерив,
	В бой идет бродяга, рев повысив.
	Свет снегов, сиянье лунной ночи.
Каждый шаг борьбы последней ясен,
И дымят, сгорая в ране, клочья
	Or пыжа, вонзивлиегося в мясо.
	Неревел с грузинского
	-<Он должен им предстать с би
чом — в. разгульном -гаме
„Средь ложей” (7) убранных
позором и шелками»...
	«Te юноши, отвергнув муть (?),
И ложь трехиветную, хотели...
<Я с бою брал сухую корку хлеба,
Грубел мой стих, участьем

не согрет, —

Тебя ж костьми закидывало  
небо» (?).
	Вряд ли такие строки соответст.
вуют подлиннику, во всяком случае
русскому языку они не соответст:
вуют.
			проводит там ‚работу по сбору и №
дактированию материалов.
	Всего в этой книге примут. участие
50 рабочих-авторов. Около 30 расска“
зов, очерков, воспоминаний для книги
уже написаны.
	Втига о шелковой фабрике — oN
первая коллективная книга о новом
предприятии в БССР.
	Правление союза советских нисато­лей Белоруссии поддержало инициа:
тиву рабочих мотилевской шелковой
фабрики им. Куйбышева, решивших
написать. коллективную книгу о фаб­рике в связи с ее пятилетней голов­щиной.

Правление выделило специальную
„бритаду во главе с Платоном Голава­‚Чем, которая выехала на фабрику и
	Макет В. А. Фаворского к пьесе Жака Деваля «Мольба о жизни»
	жиссер -—— И. Берсенев)
	 
		ЛЕНИЯ СТРЕЛЕЦНОГО СЫНА
		зать и осветить социальные плаюты
изображаемого : ‘общества, строится
роман путешествий. Дон Кихот, Гул­ливер и Чичиков. странствовали не
напрасно.
	Верно также определил А. Чапыгин
и социальное происхождение repos
романа — Сеньки.
	Долго хвастается в романе Сень­ка своей условной свободой от тягла.
«Я — стрелецкий сын, a не хо­лоп!» — говорил он. .

Сеньке было невозможно сначала
понять, что и отец-то его имел шат­кие основания считать себя свобод­НЫМ.

Стрельцы, фактически, тоже несли
тягло, только военное, ;

Стрелецкий сын, если он не шел
но стопам отца, всегда был кандида­том в «тулящие люди». Стрелеикие
сыновья, а также их беглые отцы,
всегда пополняли с0б0ю ватаги «пле­Geen» ХУП века, свободных от горо­да и от’ деревни. Тотда скитались
OHH по ‹«сиротским дорогам», кото­рые приводили их позднее из-под
московского гнета на Дон к Степа­ну Разину.
	На заглавном листе одного из бук­варей, напечатанных в России в да­той 1634 тод, была изображена роз­fa ~~ символ наказания, без которо­то учение «в прок не шлоз. Эта же
розта воспета была в букваре 1679 го­да, а подробно описана Даниловым
в 1730 году, Под эту posry подволит
Чапыгин Сеньку, и перед читателем
открывается одна из мрачных стра­ниц древней русской педатогики.
Сцены обучения Сеньки сделаны ма­стерски. Они овеяны мрачным коло­Гитом той эпохи и производят боль­птое впечатление,

Русские люди ХУП века все свои
вопросы выводили из тлавного: «ка­ко жить христианам?».
	Отчего зачался у нас белый
	- свет?
Отчего взяты тела наши?
	Отчего у нас кровь-руда наша?
Отчего у нас. ум-разум?
Отчего у нао в земле цари
поли?
Отчего зачались у нас князья
и бояры?
	тя было ответить на эти вопро­сы о
Ребенок ХУП века жил в атмосфе­ре сверхестественного, в страхе пе­ред нечистою силой,

‚ Из мира таких страхов ребенок пе­реходил «в совершенные года», но п
там его все время пугали близким
пришествием антихриста,

А. Чапыгин приоткрыл одну из ха­рактерных особенностей тогдашнего
воспитания.

Познал Сенька дома и схоластиче­скую науку, ременную плетку учи­теля и блуд с его женкой, и отпра­вила его маль учиться уму-разуму по
монастырям. Но хромой монах завел
Сеньку прежде воего в тайный ка­бак. Там-то Сенька и встретился
впервые с Тимошкой (Таисием, Ега­ном Штейном, Иваном Каменевым).

Этот человек — Тимофей Анкуди­нов. Русские исторические материа­лы сохранили нам краткое описание
его жизни. Вологодский уроженец:
был этот Анкудинов подьячим в Мо­скве, будто бы промотал казенные
деньги, сжег свой дом (3) и бежал на
чужбину. Побывал Анкудинов в Кон­стантинополе, в Венеции, жил потом
в Польше и вылавал себя за сына
паря Василия Шуйского.

В 1654 тоду герцог Голштинский
выдал его царю, и Анкудинова в Мо­скве казнили.

А. Чапыгин дал Сеньке хорошего
путеводителя по «сиротским доротам».
Так личность историческая соедини­лась с героем вымышленным, но ти­пическим, и оба они дружно и прав­диво вошли в сюжет первой части
романа.

За отсутствием места невозможно
здесь писать о языке романа, уже с
меньшей орнаментальной ‘нагрузкой,
чем в «Разине Степане», и менее
		вежественная финансовая политика
правительства вызывали жестоко по­давляемые, бунты (Медный и др.). И
вера христианская также была на­полнена противоречиями. Православ­ные боролись ‹ раскольниками, но
сами соблюдали «язычество во хри­стианетве».

В раскол же люди часто уходили
не для поисков «оветоча веры», & в
знак протеста против Е
ческого гнета.
	Котда   Марко Поло вернулся в Ве­нецию, там не поверили его раоска­зам о Китае, где он видел бумажные
деньги. Итальянцы, хотя и слушали
своего соотечественника, не верили
ему. ;

Но’ когда иностранцы в’езжали в
Россию ХУП века, они, пораженные
диким укладом русской жизни; на­чинали верить всему.

Голландец Отрюйо в своих воспо­минаниях о России записал, как до­стоверное, что в Московии растет
животно-растение —  скифокий аг­нус, похожее на ягненка и мясное, и
что его русские люди называют «ба­ранец». . ‘

Россия для иностранцев ХУП века
была страной более фантастической,
чем Китай для итальянцев ХИТ ве­ка, .

А. Чапыгин в начатом им романе
«Гулящие люди» рассказывает о по­хождениях стрелецкото сына Сень­ки. Первая часть романа заключает
в себе тоды 1658 и 1654, События в
романе. происходят за 13 лет до пер­вото выступления Степана Разина.

В романе, Сенька проходит через
многие «крути» Московского государ­отва. Дома он слышит раскольниче­ские. речи своей матери о. «христо­продавце Никоне», он обучается схо­ластической грамматике, бродит по
кабакам и монастырям, в поисках
благочестья и счастья, и становится
‹тулящим = человеком»,  люмпеном
ХУП века,

А. Чапыгин верно избрал метод по­строения романа. Так, чтобы разре
	стилизованном, о композиционных и
других формальных. особенностях. ро­MAHA. . a

В романе изображено много инте­ресных жанровых сцен. Первая часть
романа, несомненно, представляет со­бой и познавательную ценность, но
более в области внешних признаков
эпохи, ее реалий.

Те же важнейшие вопросы, кото­рые волновали передовых людей пя­тидесятых годов XVI века, намече­ны в первой части романа только
пунктиром и не ‘раскрыты. .

А. Чапыгин, одним из главных сю­жетных мотивов сделал, вымышлен­ные`им, любовные отношения патри­арха Никона с женой боярина  Ни­киты Зюзина. Самого Зюзина автор
изобразил человеком, торгующим сво­ей женой и получающим за это вся­ческие милости от патриарха. А
Сеньку, возмужавшего к тому време­HH, — вторым любовником боярыни
Зюзиной. Но этот сюжетный мотив
не раскрыл всей сложности образа
патриарха Никона,

«Церковь ‘из ‘веков выше ца.
рей!» — товорит в романе Никон.

о перед читателем встает бледный
образ  деспотического a капризного
человека, который свою программу
излагает только схематическими ло­зунгами.

Никон был одним из передовых
людей своей эпохи. Церковно-рефор­мационное движение было главным
«умственным» движением того вре­мени и выражением классовой борь:
бы

Это значительное явление в рома:
не не` об’яснено даже «логическим
способом». Поэтому непонятен и
смысл никоновой реформы, за что его
называли антихристом. В романе об
этом сделан только один академиче­ский намек: боярин Зюзин укоряет
Никона: «Нелално, господине, что
слути твои ходят по боярским горни­пам, рвут $ божниц новописанные
ИКОНЫ _ъ.
	Никон ему отвечает: «Про иконы
	 
	ответит за меня тебе, боярин Ники­та, сам святой Симеон Метафраст...»
Почему Никон вспомнил Метафра­ста?

Симеон Метафраст в XI веке жил
в Византии, был он церковным ис­следователем. Метафраст в основу об­работки Византийской житийной ли­тературы положил свой научный
принции. Он подверг жития корен­ному пересмотру. Получилась у нею
новая редакция — стройная. чинная.
	es See

Она была внешне правдива и учиты­вала эволюцию старых текстов. Ни:
кон полагал также необходимым про­извести церковную реформу. Ученым
он был слабым, греческого языка со­всем не знал, но считал московский
церковный обряд расходящимся с
будто бы более древним обрядом: во:
сточной` церкви.

Здесь патриарх Никон допустил
траги-комическую ошибку. Он жесто­ко заблуждался. Московский обряд
(лвоеперстие), против которого он
восстал как против наносного и но­вого, был в действительности болеа
древним, чем восточное троеперстие.
Все это подробно изложил еще Кап­терев («Патриарх Никон и царь
Алексей Михайлович», Сергиев По­сад, 1912 \т.).

Это одна из интересных сторон
деятельности патриарха Никона, дея.
тельности идеологической, а не аль­ковной,

Она тесно связана © работой куль­турных московских и киевских цент­ров церковного просвещения (церков­ных справщиков, академий, кружков
«ревнителей блаточестия» < Ртише­вым, Вонифатьевым и другими).

Советского читателя интересуют
не только описание одежды ХУП’ве­ка и любовных подвигов историче­ских лиц. Любовь тоже может быть
зерном сюжета, но она не должна за­слонять и вытеснять реальных исто­рических отношений. ‚ История идей:
ных движений, история культуры все
более привлекают внимание нашего
читателя, но, к сожалению, в рома­He она показана слабо. Намек о Ме­тафрасте развернут автором не был.

Неточен также и весь сюжетный
	‹узел» © любовным «четырехутольни..

чаек
	- КОМ» — боярыней Зюзиной — Мал­кой, Меланьей в романе, но Марией
в собственноручных письмах Никона
	к ней (см. Гиббенет т. П, 9
493), боярином Зюзиным, патриархом
Никоном и Сенькой.

Здесь вымысел автора сводит 86

эти отношения к примитиву. К

Боярыня Малка (3) обвиняет муж
в том, что она в корыстных его це”
лях стала любовницей патриарха, 919
за это Никон покрыл какие-то боль
шие грехи Никиты Зюзина и под»
рил ему. соляные варницы. Сам 81“
зин в. романе враждебно относится #
Никону: «Делю ложе со святейшим
чортом», — товорит он своей же
(стр. 94).

Достаточно однако просмотреть 1%
to же Соловьева (т, ХТ, стр, 346 и ox)
й кроме этого пособия некоторый
источники, чтобы понять, что 011
шения Никона с боярами ЗюзинымЕ
не были столь банальными.  

Боярин Никита Зюзин (у С. 0%
ловьева в изд. 1861 г., т. ХГ ошибка
не Иванович, а Алексеевич) происх0“
дил из старого. боярского рода (0
Лихачев, «Разрядные дьяк я
века»). По приказу царя сидел se
тюрьме за местничество. Был пря у
сольеких делах, затем воеводою °.
Путивле. Он был человеком 0673 
ванным.

После ухода Никона © патрнарие“
го престола все от него oTmatsy
лись. — один только’ Зюзин 0 в
ся попрежнему ето верным друг,
Он один, рискуя жизнью, вел © v
триархом конспиративную пере,
ску. Он старался ‘примирить saat
на с царем; может быть‘ через Opa
на-Нащекина. Он решился на Hit
янное дело — вызвал письмом
кона в Москву, надеясь на прими,
ние ес царем, Но бояре царя,
допустили к Никону, и было ЕР
жено мучительное следствие. a

Зюзин был пытан, но сторонииа
Никона, среди которых были Г,
ские приближенные, не выдал. 58
гла жена Зюзина узнала, 910 МУ

и ce ee

AW oe See og a

SF FX

ом ae

 

пытают, она заболела и умерла. ИЯ,
Зина пригоропоти r eyenrHont Rast

7 =” = EGE
	пытают, она заболела и умерла. к a
зина приговорили к смертной are
HO Naps onaRo ¢cunmocrapaacs HAE \ty
ним, отнял у него поместья и вич
ны и затем сослал в Казань. В69 №
подробно, о приложением xoKyuer  ,
Гиббенетой  ‘

TOB рассказано 3
а cnmannhaavarne 18,
	в [све
(«Историческое ‘исодфдование a Ia
	Окончание на_ 3 ст \
	«Гулящие люди» А. П. Чапыгина
{1-я часть) — новый роман о вто­рой половине ХУП века в России,

Изображение допетровской эпохи
в историческом романе является де­лом нелегким, потому! что она менее
освещена ’источниками-документами,
чем эпохи последующие. Живой рус­ский язык ХУП века утрачен, и, его
реконструкция должна быть связана
© тщательным изучением текстов.

Изображение «боярского» быта и
сцен из «народной жизни» ХУП ве­ка русскими дореволюционными пи­сателями стилизовалось и ! искажа­лось. Оно тогда чалще всего напоми­нало плохую провинциальную опер­ную постановку, набитую стертыми
штампами — поцелуйным обрядом,
кулачным поединком и т. п,  

Один из исследователей истории
русской церкви тотдашнюю Россию
	назвал «европейским Китаем». В этом.
	определении много верного.

Во‘ второй половине ХУП века в
России происходили значительные и
кровавые события. Беспрестанные
завоевательные войны царя Алексея
Михайловича, прозванного по льсти­вому недомыслию «Тишайшим», ра­зоряли народ. «Крепостной устав»
охватил все «сословия». Феодальное
тосударство медленно поднималось к
империи. Экономическая отсталость
по сравнению с Западной Европой
рождала внутри страны национали­стическую реакцию ко всем иност­ранцам. ко всем «новшествам», к «ла­тинской прелести». Никон, несмотря
Ha свою греческую ориентацию, не
мог говорить без содрогания о «фряж­ских соблазнах». 7

Борьба монархического начала ©
«русским папизмом». (царя с патри­агхом), по своему размаху и драма­тизму, вряд ли уступала борьбе като­пического папы со светской властью.

Эта эпоха была наполнена самыми
невероятными на первый взгляд про­тиворечиями.

Злоупотребления царских прибли­женных, & также судорожная и не-