газета № 61 (552) О. „ЛРУГОИ ЕВРОПЕ“ В рабочем кабинете Люка Дюртена господствует полная тишина. Там много книг, книти везле. Сидятщий в глубоком кресле шисатель, опираясь головой на. руку, ушел в мыслях далеко. Нам кажется, что этот неутомимый путешественник уже не здесь. В’какой гавани он тепеоь якооь? — Советский строй преодолел вов сопротивления, — отвечает мне автог «Другой Европы», продолжая рао‘сказ о своем путешествии по СССР, В Грузии, в этой прекрасной стра» не, промышленное и землелельческое развитие идут наравне. Тифлис — наполовину древнейшая столица Азии, со своими покосившимися балконами, с0 своими обветшалыми фасадами, наполовину — прекрасный, совсем новый город, © мощными бульварами. Толпа нарядная и веселая. А вот берега Черного моря. Колоссальные чайные плантация около Бзтума, бесчисленные. дома отдыха, предоставляющие трудящимся возможность счастливого проведения отпуска: это не только бывшие дворцы, подвергигиеся национализацие, но также громаднме новые постройки. Санаторий им. Вброшилова в Сочи— прекраснейший в мире санатории, Олинаково плодотворная деятельность охватила Украину, от Олессы до Киева, гле можно видеть одновременно самую научную и самую тщательную реставрацию исторического собора и начало работ, которые слелают из Киева один из самых красивых городов Европы. Люк Дюртен умолкает. Перед его глазами оживают образы, виденные во время двухмесячного пребывания. в Советском союзе. Он снова переживает свой маршрут... — Эти материальные изменения невелики по сравнению © громадной психологической переменой, — говорит он немного погодя. Оптимизм, веселье, радость мололежи, доверие среди ‘взрослых. В СССР имеются глубокие силы, которые везле одинаковы, почти независимо от местности. Громалные усилия для овладения интеллектуальной культурой одинаково ощущаемы как в столице, так и ‘у различных народностей Союза. _ В затерянной кавказской деревушке я встретил старого крестьянина, бывшего сяуту, теперь — предеелателя колхоза. Он разговаривал с нами, проявляя много тонкости и знаний.. Друтой факт: два железнодорожных служащих, полававших нам чай, пришли к нам, чтобы получить сведения о Ромэн Роллане и Бернарде Шоу. ‘ _ Факты, факты, их так мното! Еще один пример. Интерес к конгрессу пясателей, который происходил в Париже в июне, так велик, что нам задавали вопросы по этому поводу даже в самых отдаленных селениях. = Великолепное издательство Гослитизлата кажлый день выпускает Macсу новых книг; среди последних — Гете; Бальзак, Флобер наряду с великими русскими классиками и © популярными изданиями. Люк Дюртен снова умолкает. “Он проводит рукой по лбу, как бы отыскивая слова, которые самым нелосредственным образом мотут выразить TO, что ‚он воспринял от советской действительности. — СССР — страна великих возможиностей — говорит он взволнованным голосом. — Там уважают интеллектуальный труд. — Какая разница между жизнью ©9- ветекого писателя и жизнью писателя в капиталистической стране? В Киеве, Одессе, Тифлисе и Ленинграде мы присутствовали на собраниях писателей. Эти собрания очень отлячаются от тех; которые бывают у нас. Писатель, освобожденный от материальных забот, может в СССР заниматься исключительно проблемами литературы. Во Франции и в других капиталистических странах писатель преследуем. заботой о завтрашнем дне. Автор: «Другой Европы» покорен Москвой. Люк Дюртен добавляет: — В ССЕР налицо удивительное благосостояние и, более того, новая психология... Самым прекрасным из фактов, поразивигих меня там, яв ляется та радость, с которой народ идет к культуре, то уважение, с которой он принимает новые произведеНИЯ. ЭТЬЕН НОНСТАН Слесарь Бровкин, молодой парень, чахоточный, послан Хамовническим революционным комитетом. поднимать Васильевские казармы. Ночь. Вместе с ефрейтором Дункиным Бровкин перелезает через высокую казарменную стену. Тут же их арестовы: вает офицерский патруль. Бровкина препровождают в подвал. Оглушив уларом приклада, бросают в чулан каптенармуса. Отавят часового. Очнувшись, Броввин вытер ¢ ли: ца кровь, встал на ноги и качнулся от внезатного головокружения, Мелленно, словно ощутью, подошел к решетчатой двери чулана. Дверь: выходила в коридор, озаренный маленькой, тусклой лампой. Е В коридоре, прислонясь к стене, потягиваясь и зевая, стоял часовой в. шинели, в рваных узеньких сапогах се короткими голенищами. ‘Бровкин окликнул его: . — Эй, парень! Слышишь, что ли? Часовой отвёрнулся, высморкался и, ни слова не говоря, ушел в тлубь коридора. Бровкин остался олин. Обошел 4yлан, обетучал стены. Чулан был сработан наславу. Белье помещалось на низких березовых полках. В углу стоял стол. На столе в. беспорядке лежали ведомости каптенармуса, Часовой полошел опять. Бровкин заметил: в — Слышишь, приятель! Тебе’ говерю! — Чего это? . -~ Bsmyern, друг, меня! Hen ’мне в чулане сидеть! Прямо зарез! Солдат. оглядел слесаря © головы до ног, не понимая, шутит ли тот или товорит серьезно. Потом, размяв плечи, громко оплюнул в далекий утол. — Ишь ты, какой занятой! Нз име-нины собрался? Поспеешь! : Бровкин забормотал горячо: — Открой, говорю! Некогда мне! Время уходит! Солдат зевнул, саркастически постучал по лбу своему сотнутым пальцем и снова ушел. Бровкин печально уселся а стол каптенармусаС rpyстью подумал о том, что Самойлов, предоелатель ревкома, ждет сейчас помощи из Васильевских казарм и не знает, конечно, что Дункин И Бровкин сами сидят под арестом. Он вспомнил галотух, бородку, куртку Самойлова, вепомнил, как Самойлов в гордостью говорил: «Против меня лва полковника бьются». * И оторченно прелетавил cede Caмойлова, одиноко сидящего у себя. в кабинете, над непонятной и путаной картой, в то время как полковники, обученные всему, чему следует, хладнокровно подвитают войска в `Тыл ему и во фланги. Лампа моргала, в чулане было т6- пло. Часовой мерно шагал по кори“ дору. Гляля на этого часовото, Бровкин досадливо морщился, укоряя себя за косноязычие, за неумение свое говорить, убедить, воспламенять . Е бою и к полвигу. Решивнивсь, он 806. же окликнул солдата. : — Земляк! Ты давно в армии-то? — А тебе что? — Странный уж очень. Будто неграмотный. Стоишь сторожишь, А кого сторожишь? Мы ведь за счастье твое боремся, за землю, против буржуев. - Солдат отвечал: — Слыхали мы эти пеени! Бровкин умолк. Долго глядел на солдата. Прошелея по чулану. Сировил нерешительно, не зная, ©. чего начать: — Ты кто? Крестьянин? — Крестьянин... т — Помещик тебя мордовал? — Мордовал... . — Так вот, — молвил Бровкин 06- радованно. — поднялись нынче TAкие. как мы © тобой, бьются, кровь свою льют, за крестьян, за рабочих, против помещиков. Sa MEP, BA CBOбоду. А мы вот здесь © тобой разговоры ведем, время теряем. : PE Из повести того же названия, Солдат остановилея перед решеткой. Подбоченился, Презрительно постучал носком сапога о дверь. = Ты как же думаешь: — оказал он обиженно, — маленький я, что ты мне все это рассказываешь? i, Ma-~ лый мой, слава те, господи, на всох митингах побывал. И в Рие и в Минске, ив цирке «Модерн». Самого . Луначарского слушал. = Так чего: же TH? — Очень уж правильно говорят! Слишком. брат. гладко! Солдат свернул козью ножку, за: — курил, снова ушел в глубь коридора Все стихло. В темном чулане озалаченно копошилея Бровкин. Ему было не по себе. Горестно думал он о своей неспособности. Да, он не был три: буном. Огромное число. привходящих слов — все эти «значит», «к примеру», «который» — вечно вертелись у него на языке. Бровкин изведал полностью тяжкий и сбивчивый труд оратора, вынужденного говорить без видимых перерывов, но обреченного на долгие поиски нужных лов BOCклиданий, призывов. Застенчивый, кропотливый труд!” И теперь. сидя в чулане, Бровкин: терзалея своей бесполезностью, своим неумением зажечь, воодушевить, повести, глупой своей ДЮ в момент, когда премит революция, к которой так долго готовился рабочий класс. Бровкин, кашляя, качал голо: вой, тер. губы платком, Тихий Бровкин, чахоточный Бровкин, Bee же, когда commer подошел опять, слесарь схазал: — Неправильно поступаешь, парень! Нехорошо! Помещики крестьян давят, буржуй рабочих гнетет, Голод, война. Поднялся народ, в ты против своих, против голодных... Солдат отвечал, сдвинув бя набок: — Эй, отдохни! Язык пожалей! Мне этих слов, брат, не вужно. Я сам атитатор. `В трех партиях с февраля побывал, : : Е Бровкин уселся за стол и притих. Положил голову на руки, закрыл тла38. Ho monroe не усилел. Поднялся, прошел йо чулану, приблизилея ‘к двери. Неистовая душа, порывистое, горячее сердце бурлили в этом косноязычном теле. Бровкин не мог 6бездействовать. Революция подняла’его, повела, и, вобрав в бебя ее поступь, он шел, не отетавая ни на шат, даже теперь, когла его разобщили © нею. Солдат нелвижно силел у двери, и Бровкин снова сказал ему: — Поразмыели, товарищ, Начинается новая жизнь! Не. булет ни бедных, ни утнетенных. Полумай о детях! Есть у тебя дети? Солдат; зевая, заметил: — Не митинтуй, говорят тебе, не скреби глотку! Меня не проймешь! Все я, брал, в’ политике превзошел. Веё понял. Все митинги выслушал. Нет теперь для меня секретов. Всех слышал, веюлу бывал. Бровкин спросил: `— И на фронте бывал? — Бывал,. А тебе чего?.. — То-то, гляжу у тебя сапоги разбитые; . Солдат сказал, хлопнув по голенищаде: — Сапоги, действительно, невесеKETO. Они приямолкли. Время. шло, ночь ‘ пряближалась к исходу. Грохот орудий евотрясал‘ подчас елены и полки чулана. Бой — далекий, неясный — напоминал о вебе непрерывным. урчанием, одной и той же протажной и монотонной нотой. Бровкин грустно заметил: — Иу меня сапоти разбитые... Солдат приподнялся, подошел к решетке, взглянул на ноги Бровкина. Точно: сапоти были плохи. Дырявые, заплатанные, стоптанные. Нога выползала из них, пальцы, старательно обернутые портянкой, торчали над ебитой подошвой, Солдат щелкнул Вровкина по подошве, — Вятский товар, — еказал он пре зрительно, — разве так птьют.. НаЯ перелистываю на его нисьменном столе книгу стихов «Четыре материка», которую он только что опубликовал, ‚и решаюсь задать вопрос: — Какова была цель вашей. поезлки в Советский coma? `-— Я отправился туда в поисках фактов, которые я использую‘ для моей ‘будущей книги. — Окончили ли вы ее уже? — Если хотите. Я теперь пишу книту, охватывающую цивилизаций всего мира, я нал ней работаю `нескольколет. Моя книга проведет параллель между капиталистическими цивилизациями и советской ЦИвВИлЛИзацией. - . — Каковы ваши заключения? В пользу которой из двух цивилизаций вы высказываетесь? — Конечно, за цивилизацию, рожденную под знаком советов, Эта цивилизация кажется мне выхолом из всех датруднений, среди KOTOpHIEZ MBI бъемся. — Я только что раскрыл русский перевод вашей книги «Человеческий этап», и олна фраза меня сильно поразила: «Величие обрамляется факTamu». Kanne ме привезли вы оттула? ^— Как можно их кратко резюмировать, найти непосредетвенное вы: ражение того, чем они являются? Олнако, сколько фактов, которых мое сердце, мой ум не могут забыть. С момента приезла в Советский союз вы охвачены этими фактами. Я сохранил тяжелые воспоминания о Ленинграде 1927 года, в котором рытвины попадались на каждом шату. Фасады домов имели ‘облупленный вил. Теперь я нашел город совершенно другой, освежевшгий тород. Проблемы штукатурки и окраски больше не супествует, Мостовые полностью 06- новлены. Магазины обильно снабжены всевозможными продуктами, качество которых никак не уступает нашим. Хотошюубранные витрины притятивают взгляд. , > — Разве вы не писали когда-то в «Другой Европе», что «первые свидетельства этой поразительной Москвы надо искать ‘на улицах»? Люк Дюртен улыбается. — В Москве нельзя пройти’ 500 метров, чтобы не ветретить громадного строительства. И столица уже глубоко преобразилась. Кэтэ Колёвиц. Мы завоюбм весь мир, налобна, капяталистам:то. Они войну любят. То — купишь, это — продашь, глядишь — тысчонка намотается.. о \ — Правильно! — А народу война не нужна. Нет. Ни к чему. Народу земля нужна. Без хозяев, без фабрикантов, без генералов. с — Правильно! А я об чем говорил? — Ну, не бреши! — заметил сердито солдат. — Не то говорил. Петлил, брат, петлил! Теперь, действительно, правильней стал товорить. Теперь у тебя вроде выходит. - Он шатнул прочь и снова исчез Haдолго, Бровкин вздремнул.. Прошло полчаюа. Соллат вернулся. Остановился подле решетки, — Значит. мешаю я тебе? — Мешаешь, — ответил Бровкин,— сильно мешаешь! — Злишься ты на меня? Душа гоDET? — Правильно! — А ты каптеру жаловался на 68- nora? °— Жаловался. Разве он понимает!.. —A ротному командиру?. — Жаловался... Соллат помолчал, пожевал губами, затасил папиросу о стену. — Разве поймут они, офицеры да каптеры, ‘человека, — громко сказал он. — Человек для них — тьфу, ©0- бака. Им что? Интендант деньгу 38- шибает, офицер над солдатом глуMUTCSH. . — Правильно! добно три подошвы класть, да cid: бой к носку пришнандоривать. А они шпагатом работают, Обманули тебя, дурака! Бровкин сказал: — Да ведь и у тебя сапоги не лучше! : — Ты слушай, когда говорят, — продолжал караульный ворчливо, — так уж и быть, научу я тебя, дурака, обуваться. Гы портянкой бок не обматывай, а на пятку мотай и на пальцы довертывай. Теплей будет и сапота не износишь. Бровкин угрюмо сказал: — Да ведь и у тебя сапоти дырявые! Солдат поглядел на него, покачал толовой! . — Дурак ты, дурак! У меня сапоги полневальные. Казенные бапоти. Я за них на ответствей. > Оя вынул кисет, свернул папиросу, склеил ее слюной и дал сквозь решетку Бровкину. Закурили. Солдат снова взглянул на сапог Бровкина. — Лодыри, сволочи! — заметил он горестно, — живодеры! Видят, 916 человек в сапогах ни бельмеса не смыслит, так сразу подеунут дрянь. Нет им заботы, подлецам, что человек последние деньги несет, надеется, Стельку подшить — не подшили. Это же надо выдумать! Бровкин, которому обидно казалось, что караульный вовсе считает его простофилей, пробормотал: — Иу тебя сапоги не лучнте! Потом, сплюнув под стол Е горечь махорки, спросил: С одной стороны. — колоссальные постройки, архитектурные ансамбли; с другой стороны — набережные, парки культуры. Везде лихорадка леятельности. Я скажу даже — почти американская быстрота. Автомобильное движение на улицах выросло в 50 раз, — я повторяю: в 50 газ. Красочный элемент от этого безусловно пострадал: оборванные нищие, мелкие торговцы, напоминавлтие Восток, извозчики со своими обтрепанными пролетками — все это приналлежит прошлому. Было бы глубокой ошибкой искать только в Ленинграде и Москве великое дело СССР. Оно еще более заметнс в отдаленных областях Советското союза, вдали от больших дорог. в самых скромных колхозах... — Я путешествовал по югу-и сперва по Кавказу, по одной из областей СССР, которая в прошлом была намболее отсталой, — Кабатдино-Балкарии, сгране горцев, которые. некогда. находились в состоянии постоянной вражлы с населением долин. Те и другие были под. влиянием «векового усыпления» ислама. Сегодня мечети открыты, но пусты, женщины отбросили чалру, и их заботы посвящены сельскому хозяйству: развитию и механизированию с08х0з0в и колхозов. — Те наблюдение, которое вы сделали тотда, действительно’ ли еще сегодня? — Им что? Разве могут они понять, что солдат страдает? Им бы повоевать, мопгну монетами набить, фабрики выстроить, кажиталы в банки вложить, & там хоть народ © TOMMY подыхай. : — Правильно! А я о чем говорю? ~~ Hy, TH He так говорил, — сказал недовольно солдат, — не так говорил. Отороною, брат, пер. Лутовиной. 7. Он взял винтовку и снова ушел. Долго сидел в одиночестве Бровкин. Склонилея в столу. В голове мерно и тлухо шумело. Он задремал. Проснулся от тромких шагов солдата. Солдат подошел к чулану. Отставил винтовку в угол, распоясалея, поправил шинель. гимнастерку, штаны, вновь затянул ремень. Поглядел на слесаря как-то искоса, сбоку. Кряк‘вул. — Им деньги бы наживать, — сказал он, — еловно продолжая какойто неведомый разговор, — им вытола Тогда, сбив прикладом замок, солдат распахнул дверь чулана. — Ступай, худой чорт: — сказал он Бровкину гневно, — пронял ты меня! ‘Вижу я, хилый ты, чахлый, придавили тебя, душа вон, а ты опять драться лезешь. Скрутили тебя, зажали, а ты опять поднимаешься. Тихоня! Бешеный ты, а не тихий. Прошиб ты меня, как только заговорил, с первого слова. Пропадать мне теперь за тебя, дурака, да ничего не годелаеть. И Бровкин вышел на волю, ‘Окончательно же торжествует новый ‘метод в стихах, которые в большинствё своем и по месту, и дате написания, и по тематике связаны с Бобриками, и которые окружают, как ‚незыблемая ограда, лучшее из его произведений, поэму «Мать». °В носледнюю книгу Дементьева «Рассказы в стихах» (1934) вошли избранные произведения BA все годы. Посним видно, как менялся метод Дементьева, как обрастали плотью. художественной конкретности его. прежние отвлеченные образы. В стихотворении «Победитель», название которого неслучайно повторяет название книги Багрицкого, на рабочем собрании выступает молодой инженер` Виктор, внук крестьянина и сын рабочего, и рассказывает свою жизненную историю. Герой «Победителя» — не абстрактный Инженер, инженер с большой буквы, как было раньше, а именно данный инженер, именио вот этот. Виктор, как тероиняботаник В стихотворении «Таня» — «та самая тени», которую я На крепких коленях качаю, баюкаю, ’Мою темнорусую и тонкорукую, Мою. дорогую, Родную мою... Эти стихотворения, каки ряд им сопутствующих, показывают органичНОСТЬ возникновения «Матери» и опровергают утверждение: некоторых критиков, что «Мать» — «случайная Находка», не подготовленная и не закрепленная. ничем. i 8 «Мать» была издана в серии «Книжка-гривенник», и читательский рынок быстро поглотил сотни тысяч экземпляров поэмы без остатка. Очень ® трудно пересказать содержание «Maтвери» -- Настолько прочно входит она`В сознание как единое целое, Да д поэма ли это? В «Правде», гле она печаталась, она завяль неполный «подвал», Но не строками измеряется ее пенность. Скорее, поэты, стремитесь запезатдеть неповторимые годы первой сталинской пятилетки, атмосферу строительного наступления, боевое напряжение годов, когда окончательно решался вопрос «кто кого»! И если вам нужен образец — посмотрите на «Мать» Николая Дементьева! В начальнику строительства приехала старушка-мать и умерла; ее похоронили. Вот и весь сюжет «Матери». Но в этом простом «pacсказе в стихах» Дементьев достиг глубокой и убеждающей художественной простоты и напряженной политической страстности. Беглыми штрихами набрасывал он производственный пейзаж только что пущенного химкомбината с асфальтом моледых тротуаров, о солнечными квартирами еще необжитых домов, о автотенными мерцаниями заводских громад, и на фоне этого пейзажа любовно рисовал портрет ее, «бабушки», «клюющей носом», «торбатой», «неприглядной», «заторелой, старой и рябоватой», Но это не была богомольная старушка-странница, «калика перехожая», — это умерла мать бопьшевика Петра, и в воспоминаниях сына о ней в поэме встала величественная перспектива всего пройденнсго старшим поколением большевиков пути -—— через подполье, через войну, через трудности — к полной победе. : Вот заключительный реквием Ar ‘ рафене Ефремовне — Матери: Через светлые, Чёрез стеклянные версты Сын тебя провожает Как через века... Это строили мы Под его руководством — Инженера, начальника, большевика, Это мы возводили, Чтоб кренче дышалось, Чтоб легче работалось, Лучше жилось, Te Чтобы © ног не валили Ни хворь, ни усталость... Мы положим тебя У веселых берез, Изможденную, темную мать не_ имущих, Всех, кто мошным и властным хо\ зяином стал, Пусть в оркестре Все трубы играют: «Замучен Тяжелой неволей»... И — «Интернациональ. «Матери» Дементьева. В поэме, хотя бы и по частицам, узнали себя мил“ лионы людей нашей страны: и коммунисты — руководители, и ударники — рабочие на новостройках, и жены и ‘Матери их, и «гидрографы» Батрицкого, и «большевики пустыни и весны» Лутовското, и строители города «Иолатань» Алдалис.. Все эти ‘люди вдруг увидели себя отраженными в самых еокровенных и лучших своих чувствах в «Матери» Дементьева, в поэме, которая останется в истории советской литературы как одно из лучших произведений об исторической эпохе, как один из этапов в борьбе за народность поэзии. *Мать» не была пределом творческого развития Деменьтева. В последнее время Дементьев работал над циклом стихов о социалистической родине и ее людях. ~ В номере десятом «Красной нови», недавно вышедшем, Дементьев поместил. свою вторую статью—0 стихах А. Cypropa (первая статья была посвящена стихам Полетаева). С той прямотой и честной убежденностью суждений, которые были ему свойственны, он пивал о достоинствах A срывах поэзии Суркова. Упрекая Суркова в ложной скромности, он спралпивал: «Почему бы не пройти Суркову по своим стихам таким, кдким он есть сегодня, — честным и преданным работником партия и страны, < женой и детьми, с товари“ щами и подругами, просто и смело, замечая мелочи, полкрепляющие и ©0* тревающие ето умение видеть большие вещи?», В форме обращения к Сур* кову Дементьев высказал здесь с8* мые затаенные пожелания о собствен ной поэзии. Ведь это он сам настойчиво прорывался к художественной конкретности. Ведь это он сам хотел, чтобы ето поэзия была выраже“ нием ето действительной биография. Вель это он сам понимал, что под» линная поэзяя есть проекция бога“ того жизненного опыта поэта. _› Но тут ето подстерегала и подотерегла болезвь. Впервые она подкра“ лась к нему еще тол назал — в Сталиногорске, Тотда его спасли, Но еще беспомощна во многих случаях mCi хиатрия. И 28 октября перестала биться, пульсировать, метаться «пы» линка кровавая» — сердце Коли Де“ ментьева, автора «Матери», ложном пути — ложном вдвойне й. вдесятеро, ибо здесь метод становился безравличен действительности. В самом деде, не все ли равно, что описывать и разлатать на части — Be~ лесипед?, концерт? историческое с0- бытие? прогулку по морю? - Но уже следующий раздел книги Дементьев назвал «Тема» (1930 — 1931 тг.). Этот раздел открывался стихотворениями, еще неуверенными по поэтическому почерку и методу. В них Дементьев стремился механически воспроизвести. публицистиче-‘ ский стих Маяковского и Асеева, тез _перь уже по существу отходя от него, И тут же рядом, в очерковой поэме «Город», он, тоже без достаточной критичности, следовал метрике пушKHHCKOTO стиха — наперекор тому новому содержанию, которым уже была насышена его поэзия, Это не было. эпитонством, но это было метанием из стороны в сторону, нервными поискалии своето голоса, проявлением той ‘ неудовлетворенности работой, которая была присуща Дементьеву Rak BCH кому творцу и которая была у него обострена — прилирчиво-критическим отношением к соботвеняому поэтиче» скому прошлому. Он cat B STO BPeмя по стране, он наблюдал, како м6* нялось ее лицо в годы пятилетки, и новое, живое социалистическое содержание неудержимо входило в его по». эзию, вытесняя из нее прежние ›сумеречные тона. Вскоре он поселился в Бобриках — там, где в подмосковной степи возникал Сталяноторок. Теперь ни школа «лефа», ни школа классиков пушкинской поры уже не уловлетворяли его. „Некрасов! Вот поэт, величие которого впервые открылось Дементьеву. Он стал про-` должателем некрасовской линии поэзии. И чем более оближалея Дементьев о практикой индустриализацит, тем мене он оставался «урбанистом», тем успеннев высвобождалея он. из: под фетишизации техники, тем кон» кретнее и весомев становились образы его поэзии,’ Он понял, что commas лизм раскрывается ве в грохоте машина В людях, которые эти машивы воздают. и этими машинами управ» ляют, Герби стихотворений из «06: Ca энтузиастов» — это поэтические абетракции, люди-вначки, как инжеee или Луиза; Уже в «Городе» и в «Пастухе» ломается линия его поэзии, MMMOMAN AEMENTOEB ’ А. 1 . В ‹<Разговоре © комоомольцем Н. Дементьевым» Эдуард’ Багрицкий в 1927 году‹ требовал: ‘«Военком Дементьев, саблю наголо»! И Дементьев отвечал ему: «Батрицкий, довольно, что за бред? Романтика уволена за выслугой. лет...» В том же 1927 тоду Дементьев написал свой «Ответ Элуарду>. Он, Дементьев, вовсе не отрицал романтики. Но он был против романтики, обращенной в прошлое, против романтики, утверждавшей «патетику кавалерийской степи» в противовес патетике строительства. Он полемически называл. Ватрипкого «романтики старой приемышем и. бардом»? и писал: Теперь веселее! Взбегаем на плот, Охотимся бором и гаем, Взрываем пласты торфяных ‘болот, Работаем, спорим, играем. Романтика возненавидела смерть. Бессонная, не отдыхая, Умеет попрежнему жить и гореть В такт нашим сердцам и дыханию. Тзких молодых и радостных строк очень мало в ранних стихах Дементьева. Но в «Ответе Эдуарду» был верно уловлен основной мотив, кото. рый впоследствии стал нервом. всей ero поэзии, — мотив строительства, конструкторства, созидания ‘социали: стической жизни, В его первой книге, изданной в 1930 тоду, в «Гоюсе оэнтузиаютов» были собраны стихи 1924—1929 rr. В этой книге Дементьев учился поэтическому мастерству, сначала у «ле(pons: Aceesa, астернака, отчасти, Маяковского (например в «Монологе по радио»), потом у Багрицкого и у клабоиков первой половины XIX 3 Дементьев в те годы находился в вузе, Суматошливая, спертая; кни®_ от Ь вая атмосфера, тосподотвовавшая в то время во многих вузах, наложила на ето поэзию явоственный отпечаток, В книге было мното типично-интел» литентской рефлексии, в ней не было п следа той тоски по художественной СЕЛИВАНОВСКИЙ конкретности, которая характеризует Дементьева в последние годы его жизни. Образы, персонажи, оитуации книги в большинстве случаев отвлеченно условны. Именно эта условность легко позволяла ему передавать трагизм обреченности, властно обозначившийся в книге и обычно азтлушавший голоса живой жизни, отчетливо звучавшие в окончании «Отвёта Эдуарду». Дементьев писал одно за другим отихотворения о емерти, о похоронном марше, о гибели от газового удушья. В стихотворении «Казнь» арестант видел сон 0 своей казни, ралостно кросыпался, но вспомнив о том, что его и в, самом деле казнят через полчаса, сходил © ума; В «Монолоте ло радио» участник полета на Маре из страшного оди? ночества снаряда, мчавшегося в космической пустоте, обращался к лю* бимой, земной Луизе с такими словами’ . Здесь меряют. смерть миллионами : льё. Но бьется, пульсирует, мечется Пылинка кровавая — сердце мое— Елинственное, человеческое: ‚А 06 одной из московских улиц он писал так: «Арбат — это черное горе moe». . Романтик, не видевший точки приложения творческой энергии и потому улетевший фантазией на, межпланетные траосы,— таков Дементьев тех лет, Он демонстративно считал себя го. рожанином в старом, узком и плохом смысле этого слова, урбанистом, ко“ торому чужла «прирола», или же че. ловеком-атомом, подобным обитателям пассосовского Манхаттена. За шопот шин, за’ голоса дро‚ жанье В холодной трубке, за разлив зари Над площадью, за то, что горожане, За то, что вспыхнем и перегорим, Весь мир, пожалуй, был бы нзми отдан — Леса, закаты, звезды, эоитичий „свист, _ Моря и реки сердце и природа — За эту скорость, за такую жизнь, а: : } В 1938 году вышла вторая книга стихов Н. Дементьева под названием «Овладение техникой». Это непоэтическое название было намеренно выдвинуто Дементьевым в полемических целях. Еще в «Шоссе энтузиастов» он писал о том, что «заново мир оглядел и продумал». Дементьеву была нужна поэтическая точка зрения иная, FM та расплывчатая и абстрактно-гуманиотичебкая, — которая была представлена книгой «Шоссе энтузиастов». В борьбе с поэтической аморфностью и © индивидуалистической неврастеничностью Дементьев обратился в науке — во-первых, к социалистической практике — во-вторых. Вероятно, большинству читателей Дементьева неизвеотно, что им была налисана научно-популярная брошюра в стихах «Рождение атома азота», и что эта брошпора явилась результатом ллителвното пребывания в Бобриках, на строительстве Сталиногорского химического гиганта, управление которого брошюру и издало. Но где же собственная. тема? Где собственный поэтический угол apeния? Сроки ученичества закончились, A 9TH Bonpocet встали перед Дементьевым. Он так и назвал первый раздел «Овладения техникой»: «В поисках темы (1928—1929 гг.)»; В стихах этого отлела он, например, описывал велосипед как «чертеж коня», или как «эссенцию коня», в концерт. ный оркестр — как стадо зверей, послушных воле укротителя — дирижера. Он как бы разлатал явления действительности HA их составные элементы и затем заново — рационалистически -— вобобадавал мир из этих элементов. Тут кончились его научно рационализаторские увлечения на Струя некрасовском стиха, обнов: ляемая ‘Демьяном Белным и некоторыми другими пролетарскими поэтаMH, © новой яркостью засверкала в