Литературна
	  В романе 0. Форш «Якобинский
‘важвае» исторический антураж яв­ляется фоном для Радищева, В сие:
‘дующем романе писательницы «Ка:
занская помещица», непосредственно
  связанном с предыдущим, на первом
плане сама историческая среда; век
  Вкалерины и Пугачева, Г

\ Радищев в этом романе — на зад­нем плане. Он еще только начинает
  постигать, что идеи просветительствя
в «Наказе» Екатерины были возве­щены не для исполнения, А для: то­TO, чтобы пустить пыль в глаза Ев­роне. Только к концу романа, пере»
живая и продумывая уроки пугачев:
  щины, Радищев подходит к реше­нию, плодом которого явилось «Пу­тешествие из Петербурга в Москву».
	Концепция, дающая смысл фак­там и деталям, разрабатывается ав:
тором без вымучивания «собствен:
ных» об’яснений исторического ‘про­цесса.  Историко-материалистическое
освещение своеобразия века, ‘его 06-
новных противоречий в описываемый
период пугачевщины — такова зада­за Фори в том, что касается обще:
го, закономерного в эпохе. Выпол­няется ли эта задача последователь­`’но, гак, как надо, — это надо выяс­НИТЬ,  
	Вонечно, исторический роман — не
	  исследовательская дивсертация. 06’.
ясняющая концепция здесь должна
  быть неотделима от художественного
изображения лиц и событий Форш
следует этому методу в «Казанской
  помещице». Но свои нюансы в прэ­‚ ведении общей концепции определя­ют и некоторые особенности в изо­бражении Екатерины и Пугачева.
  Роман ‘раскрывает’ нам, говоря в
стиле Радищева, «внутренность» «ве­ликой» царицы-помещицых и короно­ванной проститутки. Екатерину мы
видим не только в ее искусно сбра­ботанном внешнем виде — по молели
живописца Эриксона, Писательница
ведет нас в «задние комнаты» умной
  и корыстной — аигальт : церботокой
  княжны и «казанокой помешицы».
  «Отменно хитрить, много и сильно
хотеть» вот отличительные свойства
’ тероини романа. Лукавая, тонкая ма­стерица приятнейшей лести — таков
облик Нкатерины. Морально-нсихоло­гический интерес к ней вовсе не
  устраняет у автора исторической
классовой оценки мотивов ве дейет­BUH и решений, как царицы. Писа­тельница полчеркивает ориентацию
на новое дворянство в качестве поли­тическото курса Екатерины. В свете
ленинского определения монархии
ХУШ в. как зиновничье-дворянскай
монархии эта трактовка совершенно
верна. . :

Но чисто-личное, обыкновенно-жен­ское в Екатерине Фориг прослеживает
в особым любопытетвом. Путачевщи­на напутала Екатерину не на шутку.
И вот какова Вкатерина в одиночест­ве. без необходимости притворяться:

‚ «Сейчае некуда было деваться от
° страха. Сейчас стояла перед большим.
зеркалом в серебряной раме, с фетя­щими амурами,. зеленая; с обрюзт­шим от бессонной ночи: лицом, расте­рянная пожилая немка».
’ Как бы разыскав в парице-поме­щице сверх TOTO H просто «пожилую
немку»; способную. бояться. как
	обыкновенные смертные, Ольта Фораи, -
сама. наверное, не замечая, несколь­_

  
	ко односторонне осветила образ Ека­терины. Екатерина вызывает непри­SBHD к себе, но не больше. Черты ее
	 осмягчены, это явствует и из версии,
	приведенной в романе, относительно

хазни Путачева «через отсечение го­ловы» в нарушение приказа о прел­варительном четвертовании. Наруше­Hue приказа об’ясняется в романе
  тайным велением Екатерины.

Приняв это  об’яснение, 0. Форш

  оказалась непоследовательной с точ­Ku зрения принятой ею концегции
(Екатерина — чиновничье-лворянекая
царица), но’ последовательной в. точ­хи зрения того морально-исихологи­ческого аспекта. в котором. она разра­батывает образ Екатерины.
Ольга Форш попыталясь  тлубже
вникнуть в характер Екатерины. Ее
личность представляется писатель­>севолол
	Статья вторая
i.
	Тема смерти проходит через все
произведения’ Вишневского. Клаузе­виц с горьким мужеством. говорил о
омерти как о принадлежности воен­ной профессии. Для азтора «Оптими­стичеекой трагедии» в отношении к
  емерти выражается победа сознатель­’ Ности над стихийностью, кульминация

социалистической дисциплины. Про­<блема дисциплины, проблема новой

военной организации стоит в фокусе

его внимания. В прологе «Первой кон­ной»/ российская императорокая ap­мия показана сначала во всем осле­пительном ‘великолепии царекого па­pada и потом вывернута наизнанку
’ во всей злобной бессмыслице палоч­ной дисциплины. Эту  нёнавистную
диоциалину палки ломает окопный
народ, двинувитийся после Октября
по домам. В «Первой конной» прохо­AAT перед нами эталты борьбы за
новую, социалистическую армию, 34
новую дисцинлину, за новую rocy­дарственность. Вралами сознательной
дисциплины становятся теперь заяд­лые враги рабочего класса.

В «Последнем решительном» траги­ческая тибель заставы № 6 противо
поставлена, как высочайшее проявле­шие внутренней юознательной диски
плины, мелкобуржуазному  разгиль­дайству и этоизму матроса-анархиста
‘Алексея Самулкина. Лучшее место
в пьесе — это монолог Самущкина,
в котором автор раскрывает всю тну­сность индивидуализма, срывает ро­мантичесвие покровы с мелкобуржу­азного овоеволия.

Мерзость этой «своболнюй личио­ети» как нельзя лучше подчеркивает­ся умилением Самушкина при в06-
поминалиях о прошлом.

Линию Самулакиная продолжают В
«Оптимистической трагедии» Сиплый
и Алексей. Сиплый товорит комисса­у. :

«Нас зататуировали си проспиртова­ти на кораблях, & вы нам сознатель­ную калику хотите дать.. Чего вы
утцете у нае, дамочка, котла нем
только хочется по-своему дожить
век...>.

` столкновения двух сил —-
	ЛЕ, >
Окончание. См, «Лит. таз» Ne 60
		И

Е

мини
	красочный. «Бустан».Сазди в палит
ру ярких красок. Эти иллюстрации
по таящейся в них силе рисунка и
величайшей музыке красок, по ком­позиционной четкости A во своеоб­разному восточному примитивизму
являются  недосягаемой вершиной
иранской живописи. Тут же нужно
перечислить и друтих единоборцев
Бехзалае—художника Джакангира и
Бохари. Первый из них облюбовал
«Бустан» Саади, 8 второй-—апокалии­сие Матомета. Потом илут иллюстра­торы «Шахнама» Афзоль-ль-Хоейни,
Пир “Мохаммед, Реза-и-Моссеввир в
рял друтих художников.
	Воспроизводимые в рецензируемой
кните миниатюры к «ПШахнама» 01.
лично представляют sto искусство
тонкой фантастики. }

Поразительна миниатюра, где изо
бражен легендарный царь Кеямурс:
окруженный людьми ий животными
(ХИ в). Оритинальная  лиловая
окраска неба рялом © бледносиними
торами, залитыми золотисто-розовым.
светом, тонкие очертания . зеленой
листвы: с блекложелтыми ветвями и
стволами деревьев чаруют простотой
и непосредственной нежной тармони­ей, радостной # сверкающей, как
драгоценные камни. Здесь художник,
умело располагает пятном, не заме­Has общего тона композиций. Эта ми­виатюра является прекрасной харак“
теристикой приемов и манеры иран­ской ЖИВОПИСИ.
	В основе иранекой миниатюры ле”
жит стротая и определенная Kato
ничность, об’едлиняющая Boe TBOPIe­ство иранских художников общими
традиционными чертами. Основные
срелетва выражения здесь — линия
и пятно. Иранский художник — Ма“
стер линии: то она у него плавна,
сильна и проста. то изоттренно-па­тетична и спирально-вакрученна. He
менее виртуозно они пользуются дфу­тим своим изобразительным средет­вом — пятном.
	Можно смело сказать, что BCH
	еобразная прелесть иранской миниа-.
	тюры заключается в гармоции кра?
сок. Здесь — тайна той чарующей
силы, того восточного романтизма,
которым проникнута иранская живо­пись. Тротательны детекость воспри­ятия и влюбленность в о природу
	ОМАН О Х\
	нице интересной, своеобразной, Ав­торокий взор устремлен на морально­психический мир «кэзанской поме­щицых». /

Иное дело Путачев. Ой _ действует,
Как ‘элемент движения, как одно из
звеньев крестьянского восстания, И
если On и «присутствует» в романе
	Ба личность, т0 во всяком случае
	не как личность историческая. \

Несомненно, Пугачев тем и силен,
что он как бы вобрал в себя по­мыхлы и стремления крестьянских
маос. Но разве это дает основание
трактовать его’ как человека без. яр­хой и интересной  индивидуально­сти?

В оценке пугачевского восстания
ий самото Нутачева мы должны руко­водствоваться тениально точной xa­рактеристикой и оценкой движения.
данной тов. Оталиным. В беседе с
Эмилем Людвигом тов. Сталин rono­рил: «Мы, большевики, воетда инте:
ресовались такими историческими
личностями, как Болотников, Разин,
Пугачев и друтие. Мы видели в вы:
ступлениях этих людей отражение
стихийного. возмущения утнетенных
классов, стихийного восстания кое­отьянства против феолального гнета.
Для нас всегда представляло интерее
изучение истории нервых попыток
подобных восстаний крестьянства. Но
конечно, какую-нибудь аналотию ©
большевиками’ тут нельзя проводить.
Отдельные крестьянские восстания.
даже в том елучае  если они не яв­ляются такими разбойными и нео»:
	танизованными, как у Стеньки Рази­на, ни к чему серьезному не могут
привести. Крестьянские восстания
могут приводить к успеху только в
том случаю, если они сочетаются ©
рабочими воостаниями и если рабо­чие руковолят крестьянскими восста­няями. Только комбинированное вос­стание во главе с рабочим классом
может привести к цели. Кроме того,
товоря о Разине и ИПутачеве, никогла
не надо забывать, что они были ца­ристами: они выступали против по­мещиков, но за «хорошего царя».
Ведь таков был их лозунг. Как ви:
дите, аналотия с большевиками ни­как не подходит».

В этом высказывании тов. Отали­на отмечается, что при стихийном ха­рактере движения Разин, Путачев
	выступали как «исторические лично­сти», В романе 0. Форш Путачев не
«историческая личность». До конца
						Выпущенная издательством ¢Aca­Ча» книга «Иранекие миниатюры?
является несьма важным событием в
нашей художественной жизви. Ня­когда еше в поолбоктябрьскую эпоху,
не товоря уже в дореволюционном
времени, на` нашем книжном рынке
не появлялось издания, специально
посвященного иранскому искусству.
Все наше знакомство в ботатейшим
наследием иранской живописи отра­начивалось немногими образцами, из:
редка. воопроизволимыми в разиых
художественных. изданиях Чашя
представления об. иранском HCKYCCT­ве. и об его тысячилетней жизни бы
ли весьма неполны и в достаточной
мере случайны. Рецензируемой Ени­той иранских мимиатюр сделана пер“
зая нопытка заполнить эту брешь.
И надо признать—получилась очень
интересная книга.

-Texet к каталогу написан A. Г.
Тозальмиды и М. М Дьяконовым.
Видно, ‘что авторы нё ставили себе
залачен’ детальную` разработку BO­просов, связанных © иранскими ми­низлюрами, они лить систематизи­ровали,. по хронологическому — приз­наву, И весьма нолробно, без востор­юв и риторики, оботоятельным сло­том экспертов, описали помещенные
в книге мивиатюры.

— Истоки иранской живописи! уходят,
далеко вглубь истории Ирана. Пер­вые памятники их можно найти В
Биде иллюстрации к рукописям.
Иранские художники щедро украша­ги произведении своих любимых по­этов — Саади, Рафиза, Фирдоуси, Ни­зами и пр. Самоотверженная деятель.
ность этих мастеров отразила худо­жественные идеалы целых эпох. Да­же в своей несовершенности и ре­месленности они дают свежее и не­побрелственное представление о ха­рактере и мысли свое времени.
Вомотревитись внимательнее.  пора­жаешься их паблюдательности  яс­ности и широте взтляда. Эпоха вели­кото расцвета иранской живописи
совпалает с евронейским Ренесоан­сом. Гением этой эпохи был великий
хуложник Бехзалзе, своими иллюст­panna превративитяй и без того
	«Иранские миниатюры», Государст­венный Эрмитаж. ‹Асадеп!а». 1935 г.
	AT 0 P bb

праноких художников. Жизнь дерев
и ручья, неба, облаков и гор, иветкь
й травы, наконец, человека и жи­вотных как-то-чудно переходит друг
в друта, сливаясь в один звучный
зккорд природы. «Чувственно-панте­истические» пейзажи носят какой-то
космический, безличный характер. в
них нет’ человека. Иранские худож­ники не умеют передавать динамику
человеческого липа и тела, они HB­бегают движения в позах, и фигуры
стоят в каком-то оцепенении. застыв
с олним и тем же выражением ли­ца. В этом отношении любопытна
миниатюра «Иранские богатыри в
торах». Царь Кей-Хосров, разочаро­ванный в земной жизни и бросив­ший свой трон. вместе с приближен­ными удаляется в юры и погибает.
Момент их смерти изобразил худож
ник. Но приближение смерти не от
ражено на лицах самоубийц: они
безразличны и спокойны. Злесь вся
сила экспрессии хуложника перене­сена на изображение природы: пей­заж выступает первой скрипкой BO
всей композиции. а действующие ли
на играют второстепенную роль. они
даже частично скрыты от глаз зри­теля торами.

— Эти основные элементы иранской
‘миниатюры, обусловливая ee тра­фичность и тонкую декоративность,
делают ее в высокой степени отве­чающей залаче украшения книги

Как значительна, например, мини:
атюра художника Афзоль-ль-Хосейни
{табл. 40); это чисто зрительное, гра­фическое единение очаровательного
кружева текста с нарядной орнамен­тикой иллюстрации,

 В этой маленькой: заметке, конеч>
‘но. нельзя рассказать о всех мини
атюрах, помещенных в сборнике, В.
заключение мы хотели бы еще раз
подчеркнуть. какое большое значе­ние для нас. прелставляет издание
этого альбома. Впервые широкие
массы Советского союза получают
возможность многосторонне познако­миться с образцами нранских миниа­_тюр, с этим богатейшим миром ли»
ний; форм и красок. Огромное значе-_
ние будет иметь сборник «Иранские
миниатюры» для творческой работы
наших художников и для освоения
ирачекого культурного наслелства,

Н. СЕРГЕЕВ.
		`Неверная  позяция, занятая Форм
но отношению к личности Нутачева,
обусловила и чисто внешнюю харак­теристику его, «Казанская помехи:
Ка», при небольшом  бравнительно.
0б еме, -= композиционно солидное
наведение. Содержание его’ не; исчер­чернывяется двумя. их —
Екатерины и’ Пугачева. Борьба по
следних разыгрывается Как борьба.
классов, и это’ придает внушитель­ность. и Внутренний драматизм. пове­ствованию. Классовый состав и. Ха­рактер путачевового восстания пиеба­лельница перелает верно, и это — до.
стоинютво романа, воторое отрицать:
было бы несправедливо:

В вту борьбу вплетается биография
Ралищева. Он хотя пока и в тени,
но ‘вовсе не безучастно созерцает ©0-
бытия, < напряженно их осмыслива­ет, вырабатывая собственную та:
зрения.

‚ Вели. иметь в ВИДУ Радищева, то
роман, конечно, нельзя признать ва­конченным. То, что Радищев, воору­женный передовыми научными прин
пипами века, при воей симпатии к.
	крестьянству, дояжен был iT
свой ебобые позиции; конечно, OT­личные от путачевеких, — несомнен­но и обвещения этих позиций ecre­свой для массы его «детушек и дру»
зей, он, в изображении автора, He
Только силен их поддержкой, но и
ничем ии внешне, ни рнутренне от
ких не отличается. В романе особен­но подчеркиваютея черты, ‘обхижаю”
шие Пугачева е. массой: он буеверен
		трамотен, как многие ого соратники,
он прост и примитивен, Оценка ла­кейской души, Середовича, который
разочарованно убеждается в. несолил­ности Путачева, как бы утверждает:
ся. автором. Празла, автор признает.
К06-что и возвышающее Пухазева Над
уровнем массы —- его стратегические
способности. > Но это подтвержлает,
	Что, вопреки мнению т. Цырлина (в
	№ 7 «Звезды»), Фбри вовсе не тан
сямостоятельна. как он думает Онщев.
	‘Ra Нутачева так и кажется развер­нутой иллюстрацией к тезису Пушки­на: «Пугачев не бый  самовластен.
Яицкие казаки управляли действия­ми пришельца, неё имевшего другого
достоинства, креме некоторых зоен-.
ных познаний и дерзости необыкно­венной. Он ничето не предпринимал
без их согласия». (Пушкин, «История
Путачевокого бунтаз). Движение без­условно было стихийным, во вто ле
значит что человек. ставигий в0. гиа­ве этого широкого ‘движения, приоб­хотвенно ожидать в дальнейшем. Мно­топланный роман Форм нельзя втис­путь. в рамки «философоки-авантюр­ного» жанра. И духовная жизнь дво­рянского Петербурга не забыта в ро-.
mane. Масонские ложи, Нозиков и
Кутузов, Елагин рисуют вам бли
жайшую умственную среду, в которой
соприкасалея и Радищев, сумевший
скоро раскусить «либеральный» тон
масонства. Борьба Екатерины и По­темкина © Павлом и Наниным ивте­реснейшим образом оттеняет внутрен­ние противоречия  екатерининокото
режима. _

‚Роман opm ботат ‘фактами. Тут
все происходит так, как было. И
«испытательница» Перекусихина, и
портрет Эриксона, и письма к Воль­теру, вплоть до идиллии  «Овечки
Дезульер». — Bee это из подлинной
жизни эпохи,

Но если бы основная концепция
романа быль проведена более строто
й последовательно, если.бы креетъян­ское движение против феодализма
было дано в образах более всесторон­них и глубоких, достоинства романа
значительно выросли бы. ‘

у Г. ТАТУЛОВ°
	ревший большой. авторитет в массах,

был случайным лицом. Межлу тем

эта неправильная мысль ‘проведена
в романе. В связи с этим поражение

Пугачева об’ясняется собственно’ дву:

мя факторами — военными преиму­ществами армии Екатерины и преда­тельством друзей Путачева: Социаль:.
но-историческое условие, указанное
тов. Сталиным: отсутствие той силы,
которая могла бы руководить сти­хийным крестьянским восстанием
против феодализма, — отсутствие ра­бочето класса не учтено и не взято
за основу в романе. —

Для советекого исторического ро­мана обязательно, чтобы пропьлое 06-
вещалось верно, научно, а это и зна­Чит, 910 080 должно О об’ясняться,
оцениваться, пониматься и изобра­жаться в свете налтего’ прпетарокого
мировоззрения,  марксизма-леничиз­ма. И тогда в пугачевоком движений
мы увилим не только массу безгра­мотных, раз`яренных и прорвавших
плотину терпенья мужиков, но‘и во­жаков — фодных сынов этой среды,
умных, п-своему тлубоких, но-свое­му WPONAUATOTBERI и оларенных.
	«КРИСТИН, ДОЧЬ ЛАВРАНС А».
	Роман Сигрий Унсет, норвежской
писательницы, He снабжен подзат­лавками «нсторяческий», хотя © пер­вай же страницы мы узнаем, что дей­ствие начинается в 1306 тоду. И тем
нз менее неред нами одна из удач­ных книг исторического жанра, не­смотря на отсутетвие нарочитых де­талей и неизбежных аксессуаров сред­невековья.

Автор` правильно понял, что суть
эпохи — в характерных для нее мо­ральных и илейных признаках, @ He
в обветшалом великолепии музейных
редкостей. Отсюда свободное и лет­кое отношение к тому историческо­му реквизиту имен, вещей и собы­тий, который’ зачастую превращает
повествование в нечто среднее межлу
каталогом и ученым изысканием.

Роман Унсет посвящен позднему
срелневековью — эпохе характерной
и переломной. Это — время, насы­щенное предчувствием Ренессанса,
конечно, чувствовалось не так в ма­леньком провинциальном уголке
Скандинавии, как, скажем, на родине
Данте. Но все же воздух истории
стремится по особым каналам, и под­земный тул событий слышится рань­ше, чем эти события наступают. Так.
деятельности своболных умов и ре­форматоров положили начало те не­Сигрид Унсет «Кристин, дочь Лав­ранса», роман, перевод Дьяконова.
ТИХЛ. 1935 г.
	хоторо® основано на TOM, что зудом
ник прячет свое намерение? Конечно
расходится, и тем не менее художе­ственная сила и значение болышинст­ва эпизодов «Первой конной» — вне
сомнения. Художественный. эффект
их основан на необычайной конкрет­ности в изображении массового «сред­нею человека» революции. Попробуй:
те придаль такому герою какие-то ис­ключительные, особенные черты, под­черкните, например, его ум, или са­молюбие, или упрямство, или обилчи­востЬ, т. 6. оделайте его индивидуаль­ностью, характером, — и эффект by­дет нопорчен. В поступке Сыюоева —
его побеге от белых, ето приходе в
Красную армию — выступят черты
исключительности, личной судьбы. А
все дело в том, что Сысоев типичен
как пример и обязателен как пример
для воех людей, определяемых теми
же родовыми признаками, что и Сы­соев.

Если в изображение, сделанное в
такой манере, попытаться внести чер­ты, индивидуализирующие образ, то
можно наруптить тармонию изобра­жения, можно ввести диссонанс имен­но © точки зрения художественной.

Противоречит ли сказанное залаче
создания ‚индивидуального храктера?
Нисколько, эта залача продолжает
быть важнейшей и едва ли не основ­ной для налието искуюства. Однако
методами «Первой конной» ее решить
нельзя, что нисколько не онижает. ог­ромной значимости этих методов для
решения других художественных 3а­pat.

Вернемся к эпизоду «Нет нейтраль­ных», Казави хвалят салоти Сысоева.
Не понимая еще их памеков, он бла­мдушно рассказывает: и

«Город Ровно проходили, с юго-за­падного фронта ишедиги... может зна­ити, Ну... Чихауз побили.. Взял. Дей:
ствительно, сапоги. Подошва спирто­вая». ,

В этой реплике конкретно-типичны
все детали: и то, что сапоги взяты из
разгромленного цейхгауза после ухо­да с фронта, и крестьянская самоло­вольная‘ ховяйственность в оценке ве­щи: «подошва опиртовая»,

Сыюоеву приказывают снять сапо­ги. Е

—«Я 0926.. а ‘©ча®  (живо, по-сол+
далеви, ‘разувьется)».

Потом Сысоев замечает на одном
из ‘казаков погоны хорунжемю и, по­холодев, соображдет, как ему нужно
держаться:

«Tax Ero TH, a?

Сыюбев стонт, как полагается стоять
императорскому лейб-драгуну.

— Так что ‘лейб-твардия aparyH­свого полка первом эскадрона рядо­ведомые бунтари, которые взрывали
окостеневшую религиозную традицию
и нарушали законы мещанской или
феодальной семьи во имя личного
выбора, свободы своих страстей,

На эту тему и написан роман Сиг­рид Унсет. Ero героиня, Кристив,
дочь Лавранса, молодая девушка, лю­бит своего избранника вопреки воле
отца и выходит побелительницей из
борьбы с традиционной моралью, oc­вещенной/ церковью, защищаемой pp
царским мечом, Не будем насмешливо
модернизировать смысл. этой темы,
не существующей в. таком разрезе
для нас, но поймем ее, как и нужно,
исторически, и тотла страстная. и н&-
пряженная повесть Уносет. приобретет
Bce свое значение. Тотла мы станем
следить за жизнью героини, чувствуя.
как она осуществляет что-то чрезвы­чайно важное не только лля себя
лично. Впереди ее — Возрождение,
крах ин гибель целой исторической
системы. aA Da,

ay
	Поняв это, мы высоко оценим ис:
	кусство Сигрид Унсет и ев умение
	трактовать историческую тему. Ова
сумела полслушать «зовы историй»
и передать их в наполовину Geccos­пательных поступках щестнадцати­летней Кристин, каким-то чудом 38-
несенной в Норвегию из эпохи Pe­нессанса. Так вполне оправдана <«ис­торичность» романа, и его дата вос­принимается значительно и не слу­чайно. Нсли к этому прибавить, что.
	вой Иван Сысоев, в бесстрочвом ‘от­пуску © германского фронту».

Сысоев ` разувается ° по-солдатеки,
стоит, как полатается стоять дратуну,
BO всех ето действиях и реакциях
сквозят черты коллективов, обуслов­ливающих его повеление. и

В необычайной конкретности! и ти
пичности этих черт массового чело»
века заключается художественная си­ла изображений «Нервой конной». ‚

Герой «Оптимистической трагедии»,
Женщина-комнюсар, напротив, ‘сразу
воспринимается как нечто исключи­телыное. Ее личная судьба, ее, биогра­фия не могут не интриговать. Это, —
вождь, ‚руководитель, характер. Хо­чется знать, как он сформировался,
представить себе интимную сторону
тсго. пути, который эту резкую инди­видуальность сделал типичным выра­зителем партии. :

Вишневский робко, нерешительно
приоткрывает «частную жизнь» ко­миссара в сцене с письмом...

Слелы хуложественных колебаний
можно заметить, если оличить перфво­начальный вариант «Оптимистиче­ской тратедий» © тем, который по­ставлен в Камерном театре.

Легко увилеть, во-первых, что пе­ределка для театра беднее первона­ЗАЛЬЕогО замыюла, и, во-вторых, тто
переделка выиграла по сравнению о
первым вариантом, потому` что в ней
замысел в общем соответствует. вы­полнению.

Первоначальный варнант пьесы ох­ватывал значительно большее коли­чество мотивов, чем сценический, но
многие из них не были поллержаны
всем ходом развития основных обра­зов и исчезали, оставляя омуткое
впечатление какого-то намека или
обещания, неясного еще самому авто­ру. Недостатком первого варианта,
выражаясь военным языком, была
слишком большая ширина фронта при
его неполной насыщенности «техни­кой», огромный разворот темы при
слабой опоре на ясные и точные по­ложения.

Какой ценой куплено спеническое
улучшение «Оптимистической траге­дни»? Ответ на этот вопрос можна
дать, проследив иаменение образа
военопеца-командира. Этот образ под
вергся коренной переделке, В первом
варианте военспец, попадая вместе со
всем полком в плен, закатывает исте­рику от страха смерти. Во втором сце­ническом вариалте показан достой­ный военепец, который честно и. хра­бро выполняет возложенное на него
задание. Это ивменение правильно не
только политически, оно соответству­ет логике образов пьесы; жертвами
Вожака стали офицеры, которые были
POTOBH к тому, чтобы перейти на сто­‚исторические подробности, бытовые
детали, легенды, сказки и обычаи
вплетены в ткань повествования He
потому, что они ‹историчны», а по­тему, что нужны и характерны для
смысла и значения подлинно  исто­рической темы, то будет ясно, что
роман интересен и для проблемы го­го жанра, о котором у нас много го­ворят в последнее время.

онечно, не для решения академи*
ческих споров стоит читать эту кни­ту. Она принадлежит настоящему ху»
ложнику, все время ошущающему
‚значение и бущественность своей те­‚мы, и поэтому развивающему ее как
тему самой жизни. Напряженность.
сюжета и умелое силетение фабуль­ных эпизодов, то. есть тех, моментов,
которые придают книге так называе­мый «интерес», проистекают из этого.
же счастливого уменья находить нуж­ное и характерное для жизни героев.
В обрисовке характеров вообще удач­нее всего проявляется дарование
Curpun Yucer.-Topaano слабее она
в изображении «общего», в прямых
сопиальных характеристиках. Вернее,
ве пристрастие к частному (история
личности, семьи) отолвитает на зат­ний план остроту сословных и иму­ществевных противоречий, хотя они
все время чувствуются в рассказе о
‚брачных договорах, во всей семейвой
неурялице явно распалаютщегоея фе­одально-поместного круга.
. a С . ЛОКС.
	рону революции. Командир-трус, из­менник подкренлял бы позиции Во-.

GARB.

Но вместе с этой переделкой из

NbOCH выпал значителыный и инте­ресный мотив, связанный с темой
«Оптимистической трагедии»;
„._ «Командир (комиссару). Вот’ моя
руки, они могут хватать, бить, гла­дить, едва касаться. (Стиснув руки
комиссара). Чувствуете их силу?..
Нод вими всегда что-то живет... И
они окоченеют? И не будут опять то­рячими? Я умру?.. Нет, я не верю,
не верю... Неужели вельзя спастись?
(Он обращается к комиссару, потом к
священнослужителю). Как спастись,
а? Почему я, я, я должен умереть?..
(Несколько человек, обуянные нерв­вым пристулом, лазят волед за ко­мандиром с выкриками: :

«И я!

И я). С

Командир. Исчезнуть; стнить, рас­твориться? Зачем? Вот я, я... Вот мой
пулье.. Смотрите, ну, вы.. Вот я...
Я же могу так много... все. Смотри,
какой я.. омотри же... (Он в ненсто­вой надежде, наивно показывает се­бя). Я не хочу быть вашим мерт­Bam... (На овященнослужителя). Ни

их мертвым. А может быть, есть ка-”

кие-то ` слова?. Надо их только
знать?.. Слова какото-то тайного язы­xa’... Ма-на-хра-су-чиоф.. A? Что
нало оделать, чтобы остаться жить?»

Истерика мелкобуржуазного инди:
видуалистя выражена у Вишневско­го очень сильно, хотя она и не вя­жется с образом командира даже в
первом варианте. Переделывая образ
командира, Вишневский, естественно,
выбрасывает истерику. Но тогда из
пьесы выпадает мечиковский мотив,
который мог бы чрезвычайно интерес­но зазвучать в теме «Оптимистиче­ской тратедни». Вещь была, ках ска­зано, богаче в первой трахтовке, но
автор не всегда справлялся с широ­той своего замысла и, захватывая
территорию, не мог достаточно укре­пить ее.

В. художественном развитии Виш­невского сейчас момент ответствен­ный  «Оптимистическая трагедия»,
приспособленная для театральной по­остановки, выиграв в цельности, поте»
ряла в замыюле. В этом, как мне ка­жется, OHA отразила противоречие
роста автора, чьи замыслы не умеща­ются в р найденную им форму.
Талант Винтневского и его любовь к
своему герою служат порукой. тому,
что он преодолеет это противоречие
и напизпет такое произведение, по
сравнению 6 которым вое натисан­ное им до сих пор покажется только
пробой пера. ,
	Колонна демонстрантов Института народов Севера 7 ноября в Ленингр аде. (Фото Доманского — Союз­‚ре Удаления от траждзанокой войны к
периоду реконструкции. Любопытно
сравнить, Kak говорят люди в эпизо­у де 1920 т, и в эпизоде 1929 р. Paare­вор’ буленновца, едущего в отпуск,
это предел локальности н конкретно­ети. А для «оживления» речи удаф­ника в 1929 г. Вишневский уснащает
ее довольно-таки беспомощными и
ттампованными «так оказать». Зна­ние «материала» — вылающееся ка­чество Вишневского — здесь изме:
няет ему,
	Умение вылепить скупыми штри:-
хами. — репликой, постушком — вы­пуклый собирательный тип неза­менимо для изображения массы, кол­лектива. В этом отношении манера
Вишневского имеет те же преимуще­ства, что и манера Артема Веселого,
‘Однако Виитневокий резко отличает»
ся от Артема Веселого обнаженной
проблемностью своего творчества,
стремлением поставить и разрешить
в произведении большой социально­философский вопрос. Острая тезие­ность ето творчества выдвинула пе­ред ним в последнее время проблему
персонажа, индувидуального тероя,—
06 этом можно судить по «Оптими­стической трагедии», произведению
переломному для Витиневокого и в
смысле жанра ‘и в смысле манеры.

От «Первой конной» к «Оптимисти­ческой траледии» нэменилась  трак­товка основного героя произведений
Випиневокого. Произошло это, может
быть, вбледствие того, что ивменнлся
сам терой, — он новысился в «фран­те» в своей политической и военной
квалификации. :

В «Первой конной» терой — чело­век массы, нащупывающий классовым
чутьем, инстинктом дорогу к правде
социализма, к партии. типичен во
всех овонх проявлениях. Иван Сыюо­ев — не хараклер, но собирательный
тип, обобщение, в котором стустился
огромный эмпирический материал.
Всякий его поступок поучителен, по­литически показателен. Ив эпизода,
как из басни, можно сейчас же из­влечь политическую мораль.

Иван Сыюоев вернулся’ в ‘свое село
с германского фронта. Он не хочет
‘больше воевать, «По-тихому жить...
Кому надо — дерись a нежелаю­щие — сами по 06бе...» — вот ето фи:
лософия. Приходят казаки; ‘издева­‘TCH над ним, грабят, мобвяизуют
насильно, «Нет нейтральных» — та»
ков политический омыюл опизода и
таково ем название, предупреждаю­щее об этом. смысле.

Художественво ли это? Не расхо­дится ли такой обмаженно-дидаютиче­ский метод изображения с тем налим
предотавлением @ художественности,
	 

Вишневсний
		перо в
	новой дисциплины в лице комиссара
и матросского своеволия — увеличи­вается благодаря тому, что комиссар
— жевацина, Можно подумать, что эв­‘TOD сделал комиссара женщиной,
‘чтобы обострить драматическую си­туацию. Но это ‘неверно. То, что ко­миссар — женщина, подчеркивает мо­ральную вначимость конфликта, ра­зыгравшегося на корабле, повышает
весомость моральных величин на вой­не. Женский образ впервые возникает
в пьесе Вишневокого, возникает орта­нически из его идейных исканий, из
моральной проблематики ето творче­ства. \

Матрос Алексей при одном слове
«порядок» приходит в бешенство но
непреложная логика событий, раз­вертывающихся в трагедии, приводит
Алексея ни подавляющее ‘большинство
полка к ‚пониманию того, что такое
«видимая свобода» и свобода дейст­вительная, выраженная в форме со­циалистической дисциплины.

В финале пьесы из-за предатель:
ства Сиплого — тлашатая «неотрани»
ченной революции»—в плен попадает
батальон с комиссаром во главе. Те­нерь воё равны перед лицом неотвра­тимой смерти, нет начальников, нет
подчиненных среди обреченных плен­ников белых. Надежда на спасение
ничтожна. Но огромна нравственная
онла комиосара, и под его влиянием
бойцы социалистической армии, не
считаясь с обстановкой, полдержива­ют дисциплину. :

Здесь трагедия. подходит в своей
	Кульминация —- идейной и драмати-_
	ческой. Спаянные воличайтией созна­тельной дисциплиной, кажую . котда­либо знало человечество, диюципли­ной пролетарокой революции, люди
‘сталовятоя свободными. Onn peyT
последние цепи рабства, работва би­олотического, инотинкливного ужаса
перед физическим уничтожением. 06-
реченные на омерть белыми тюфем­шиками, они, говоря словами атора,
плюют в Лицо застарелой лжи 0
страхе смерти». Перенеся пытку в не
вылав полка, комиосар умирает 00
словами: «Держите марму военного
флота».  

Этя люли поднялись до величай»
`пюто оптимизма. Развернув черев .©о­цизлистичеокую дисциплину  0в0ю
личность до небывалых выюот духа,
OHH соверитили скачок ив царства #е­обхолимости в царство овободы,
		Неосенно-ораторокая форма произ­зедений Вишневского сближает их в
прозой и, во всяком случае, уводит
их из царства канонической драма­турпии и сценической необходимости.
Впрочем, с последней ему принглось
основательно посчитаться при пере­делке «Оцтимистической, эратедии». В
первом варианте трахелии элементы
прозы тораздо более значительны, чем
во втором. Драматургическая форма.
узка для автора: она часто лишает его
олова, как бы он на выдвигал BA
сцену вместо себя подставных лиц в
виде разлизномю рода вестников, ве­дущих и т. п. Конечно, драмааургия
не случайна для Вишневокого. Он ис­пытывает овоих тероев, он ставит их
в экстренные, сжатые, из ряду вон
выходящие обстоятельства. Драмаличе
ность самих коллизий приводит его
к форме максимально действенной, к
театру. Но иногда кажется, что мзо­ое внутренне отсекается автором из­за ограничений, навлалываемьых еце­нической площалкой, и то, что мы
теряем сейчас, могло бы полностью
развернуться в форме прекраснейхией
поэмы в прозе; гдё «ведущий» прев­ратилея бы в лирические ототупле­ния. Драматургическая форма ковар­wa. ,

Пусть не поймут меня неправиль­но: я высоко ценю тедлр и драматур­THD, HO B отношении к Вишневскому
думаю, что иногда он напрасно воюет
с театром и напраоно уступает ему.

Ею знание быта, исторического ett;
зажа не вселда находит себе приме­нение в пьесе, «Первая конная» 1о­ражала отдельными фигурами, вылеп­ленными с редким энанием местного
колорита, с необычайной силой кон­кретизации типичеокого. Сцены в
царской казарме, братание во время
империалистической войны, эпизод
ночной вотречи Сысоева ‘с казаком,
наконец, фигура бойца; едущего с
фронта в отнуюк и пускающего пыль
В глаза молодке-украинке, — это все
шедевры конкретного изображения.
Люди, действующие, мворящие в
этих сценах, ны и` видимы, как
будто мы сталкиваемся © ними в жи­зни. И тем не менее это не индиви­дуальные характеры, & скорее соби­рательные типы. Не везде они одина­ково конкретны. В «Первой конной»,
например, конкретность падает по ме-