уитератур: ная газета. с их горем, их борьбой. Две те в одно. Автор искал героики в пр ‚ тоящем и постепенно живые люду _тывают сердце и голову писателя На западе, за чертой Парижа, начинается Булонский лес. В огромном парке по гладким. дорогам бесшумно скользят автомобили, В озвре ‘плавают самоуверенные, лебеди, Холеные детн чинно бегают по дорожкам под при: смотром гувернанток и нянь, На краю леса стоят старинные особняки я вы. сокие новые белые дома. Ни одной фабричной трубы. В ‚автобусе сидят почтенные, хорошо одетые людя. Пять долтих минут ндет, автобус вдоль железной решетки, за которой боль. пой парк и дворец. Почтенные люди е Уважением шепчут: — Эдесь живет Ротщильд. У той заставы, что стала моей, переход от города к пригороду почти незаметен, Между ними нет зелени, между ними нет разрыва. Город продолжается. Длинная большая дорога ведет в другие дальние города. Она утирается в горизонт, Это обыкновенная улица. Те же унылые закопченные дома кирпичного цвета. Фабрики, трубы, заборы, бесконечный’ paa рей. Сначала все большое: тира - Roe, потом вместе с улицей мельчают фабричные корпуса, ломаются заборы, дома становятся меньше, сутулее, между ними образуются разрывы, по. являются палисадники, узкие, © чахлой травой. Все чаше пустыри и раз_вороченная земля, все чаще. деревянowen Mw . ee we le 2. ные Оараки. Боковые улицы все тес. нее, все хуже мостовые, все беднее лавчонки. На мостовых непролазная грязь. Незаметно Париж перешел в RUDY деревню. У заставы, на игирокой пустой площади, где большие дома угрюмо раюступились перед ветром, я сел в автобус и поехал этой дорогой. Ветер обгонял грузную малину и раскачивал фонари. На автобусе было wanweawm: ‚ Отрывок из романа.. пожимает плечами. Мопаюсан? Он таКого но’ знает, С еготочки зрения в Виллаж-о-роз нет ничего, заслуживающего внимания, Но на свете много непонятных вещей и еще больше cy. масшелитих людей, Или полозрительных? Я храбро вру и называюсь корреспондентом. парижской бульварной газеты, Это. сразу успокаивает, хозяина. Значит, у меня действительно есть занятие, и кто-то мне платит. Не все ли равно, за что? Кроме того, у меня добротный чемодан, и я предламю деньги внеред. Тогда он становится просто любезен. Пожалуй ва комнату можно было содрать дороже. Кафэ тоже принадлежит ему, если я буду пить там мой утренний кофе, — ведь литераторы не варят сами.— мне будут тотовить лучше, чем друTHM, . Кто жил раньше в этой комнале? Цостояльцам было не до чистоты и не до уюта, Им комната была нужна не как жилье, а как ночлег, как место, где можно свалить свой скарб. Оли не оставили памяти по себе, если не считать надписи карандашом нах кроватью: «Мне плевать на все!» Напротив гостиницы — кино. Горnoe uma — «Капитолий». Вход прямо с улицы, маленькая вонючая зала, прязный экран. Никто не сторожит помещения, двери раскрыты, пол усыпшан окурками. Ветер рвет афиши с загадочными красавицами и веселыми лейтенантами. Красавицам все равно: они глядят куда-то вдаль, поверх домов, и улыбаются казенно-ан. тельской улыбкой. Но чистеныкив нарядные лейтенанты явно недоумевают: куда они попали, выскочив из пыитной оперетки? : Снова площадь и даже деревья — низкорослые и кривые, Вот она, мэPHA, трехэтажная казарма, пропахшая табаком и потом. Как и на тюрьмах, над входом выгравировано; «Свобода, равенство, братство». Длинная очередь безработных толшится у бокового входа. Они стоят молча, тесно. В вестибюле чиновники рассматривают книжки и ставят печати. Я втлядываюсь в лица. Они невыразительны, - серый налет на щеках, тусклые глаза. Все, как один, женщины, как мужчины, и даже у детей — старые, старые глаза. Они все глядят исподлобья. Пособие они принимают Bak милостыню — с горечью и стыдом. Я подымаюсь по лестнице. Коридоры, двери, зала с истертыми сукнами и красным столом — здесь происходят венчания. Об’явления: «итродается с тортов дом», «продается описаннов имущество», «мэр принимает по четвертам», «читайте «Голос пред>, орган защиты ваптих ито ресов». Прилавки, кассы, выишлата пенсий, налоговый инснектор, кабинет мэра. Мраморная доска: «Мэрия Виллаж-0-,роз своим павиенм на войне служащим. 1914—1918, Дюпон, Дюран, Moune, Ренье...» «Удовлетворяют. ся только просьбы, поданные в письменной форме»... «Выплата вопомоществования безработным: от А до М, от М ло 7...» . Напротив мэрии церковь, Холодное темносерое здание с острыми ребра. ми. Химеры, Как болезненные наро. сты на камне, торчат наверху. Скамейки для сидения, скамейки для ко. ленопреклоненния, Аляповатая ма» донна, аляповатое распятие. Откры» вается дверь, несется сквозняк, в темноте еле слытино’ звенят фарфоровые цветы. Церковь богоматери лузов.. Деревни роз, богоматерь лугов... Но. здесь нет лугов, и злесь не растут цветы. Отчаянный насмепник или 05. зумный мечтатель — кто окрестил его место? А Извилистая улица. Ресторан пол вывеской: «Утки, которые не пьют воды». Им без воды приходится плохо. Ресторан пустует. Низкая маленькая зала, непокрытые сломамные столы, тяжелый запах кухонного чала. Отой. ка, и у стойки — одинокий пьяный бородач, Он размаживает руками, поправляет грязный платок на жиялистой шее и тверлит неубедительно и TOCRIEUBO: -- A ae cxagaz, yOupaitca TH K чорту, & я ей сказал, я не хочу тебя слушать, & я ей сказал, а я ей сказал... По другую сторону ‘стойки сидит мрачный хозяин без пиджака и чита. ет об’явления в газете. Ему надоела эта болтовня, ему надоели об’явления! ему надоела пустота в его рестбраяе, он машет рукой и беззлобно и уныло говорит пьяному клиенту: — А в самом деле, он ты 5 чорту! Золотая лошадиная голова над лавкой, у которой нет нередней стены, Здесь торгуют кониной. Голова, двусмысленно улыбаясь, глядит вниз на синеватое мясо, разложениое кусками на прилавке, выступающем на тротуар. Мясник в кровавом фартуке шевелит куски грязными пальцами. Лавчонки — мера картошки, три кочана капусты, несколько пучков моркови. Сапожник в своей конуре, в деревян. ном ящике, словно только прислонен-. ном к чужой стене, бъет в темноте молотком но стертым полотивам. Изредка проходят одинокие люди и удивленно глядят на меня. — Сегодня понижение цен! Отдаем просто задаром! Пользуйтесь случаем!. Спептите! Для вого он раворяется, этот маль-. чик в сером фартуке е надорванным голосом? Для меня? Он улыбается, и я невольно отвечаю ему улыбкой. У него такое чистое лицо, такие синие гл838, такой веселый, хотя и хрипловатый голос, что, пройдя мимо, я оглядываюсь. Это первая улыбка, которую я видел адесь, У мальчика должне. быть много покупателей и еще больше покупательнин, Лавченка его невелика. Это бакалейная. Здесь можно кушить все: сахар и нитки, газеты и кофе, муку и шоколад. За, ках. сой сидит хозяин, & единственный приказчик стоит на улицё и зазывает. Я возвращаюсь и покупаю тазету. Приказчик ловко складывает. ве и благодарит меня так вежливо, каж булто я оказал ему личное одолжение. Я иду дальше. Улыбка быстро тает в сыром воздухе. Опять дома, запертые, глухие. Я сворачиваю в сторону. гуманистического пачала, ни ero юмора, ни ero теплой улыбки, а только эти вот драматические повторы, перинетии, воевозможные «узлы-и линии», то все-таки успех шел бы от пьесы. Вероятно мы не радовались бы тогда «этому» успеху, но— надо смотреть фактам в глаза — yer пех вызвала бы именно пьеса. Значит нечего ‘кричать: «Это не пьеса». Значит надо всерьез искать причины своей неудовлетворенности.. И если мы говорим о недостатках «Платона Кречета» — мы к ним сейчао переходим, то хотим все же выяснить их происхождение, Каково же это происхождение? У «Платона Кречета» весьма ечастливый конец. Во-первых, герои едут за границу. Любопытно, котати: когда нааши драматурги хотят очень одарить героя, они почему-то посылают. его за траницу. Можно подумать, что заграница — это предел мечтаний налцего героя. Кажется, в «Платоне Кречете» ato «предел» скорее, ебли хотите, для Аркадия, чем, скажем, для Платона. Но это к слову, Во-вторых, свадьба. Герой ‚благополучно женится на героине, а героиня выходит замуж за героя. Занавес опускается. И зритель отправляется домой. Бесспорно, он любит и Платона и Лиду и желает им всякого благополучия. Его, быть может, только смущает, что эта эффектная точка, в которой сходятся все линии пьесы-—это «поцелуй в диафрагму». Счастливый финал! Но в этом счастье чем-то не достает, оно какое-то круглое, как будто вое кончено, все достигнуто, види, мол и наслаждайся своим счастьем. Но что, если это ‘скучно, если это очень подозрительное счастье? Если счастье в движении вперед, в неудовлетворении и утолении этой неудовлетворенности, в этих фаустовских вечных поисках? Не знаю, каб другие, я после cneктакля почему-то не думал о фудуmem Платона и © будущем ‘Jinan. Занавее ‘обязательно должен был опуститься на «поцелуе», дальше 10- казывать. нечего, прихолится ставить точку. Но я хочу думать о будущем нашего ‘терои и героини: они должны жить, расти, развиваться после один из пригородов Парижа вается’ с жизнью рабочих, темы борются и сливаются прошлом, он нашел ее в насОДИ ИЗ «Деревни: Роз» захва«Виллаж-0-роз». В переводе: «Деревня роз», Со мной вместе ехали женцрины без шляп с сумками для . визии‘и несколько рабочих в замыз‘анных-кепках. Кондуктор здоровался с ними а руку. На остановке нас обогнал другой автобус, люди в нем везли венки и цветы, он шел от заставы на кладбище. , Я слез на площади Вольтера, ма. ленькой, узкой, треугольной. По середине ‘её стоит почерневитий фонтан, из которого никогда не льется вода. Крутом двухэтажные кирпичные до. ма, унылые и грязные. Пустые улички, подслеповатые лавчонки, разбитые камни мостовой, на тротуаре двоим не разойтись, Я захожу в гости: зицу. Узкая дверь — и сразу темная крутая лестница. Внизу кафэ. Всех комнат в тостинице шесть. Хозяин — в фартуке, не брит неделю, траурные ногти, рыжие усы, от него пахнет чесноком и спиртом. Он ведет меня в комнату. Низкий потолок в черных разводах, обои были корла-то оветлыми, но рисунок давно, стерся и ааляцан пятнами, кровать с байковым одеялом, серые простыни, окно с грязной занавеской, стол, стул, умывальник, Мы вошли, хозяин и я, и не могли повернуться. Сторговались. За. полняю полицейскую фишку. Ни имя, ни национальность впечатления нс производят. Занятие? Меня научили писать-—литератор. Рыжие ‘усы опуюкалются, рот хозянна становится круглым, — Литератор? Что это за занятие, и что собственно вы собираетесь делать здесь? У нас много иностранцев, но они работают на фабриках иле торгуют. Литератор? подозрительно смотоит Ha мои нерабочие руки. Я бормочу, что буду писать в газете, что меня интересуют архивы мэрии, Здесь жил котда-то если не оптибаюсь, Мопассан... Хозяин Ночное оформление. Досквы в_Окт ябрьские дни. Здание ГостинАцы Моссовета, Эта точка зрения выступала против формулы: «национальное по форме, социалистическое по содержанию». Жизнь подтвердила правиль“ ность этой формулы. Украинское по форме, социалистическое по водержанию — органически сплавлены я в «Гибели экскадры». и в «Платоне Кречете» Корнейчука, и в «Ваграмо+ вой ночи» Первомайекого и в «Вемле» ‘и «Арсенале» Довженко, . & Но даже если бы всех этих качеств я че было, — есть в пьесе Корнейчука обстоятельство, обеспечиваю‚щее ей «успех у публики», Какое это обстоятельство?” «Платон Кречет» — пьеса. Пьеса, Настоящее драматическое произведение. Я не говорю здесь об уровне, качестве, маетерстве, — я говорю о жанре — это пьеса, это произведение для театра. Он не оставляет диалога без сврытото за ним действия, ни одной ‘сцены, которая не ждет разрешения. Он дает очень рискованную, но остроумную и омелую экспозицию (сонное: ожидание за именинным столом) очень непринужденно, сразу в неболъшом первом акте завязывает все хонфликты и обрисовывает хафактеры всех действующих лиц — и Лиды, и Береста, и Аркадия, ий Марии Тарасовны. Мы бы советовали HeROTOPHIM нашим товарищам внимательно проследить, как это делает Корнейчук. Посмотрите на линию взаимоотношений Нлатона и Лиды, как она решается драматически. Берест после операции отдыхазт в кабинете Кречета, туда же Уходит Аркадий. Платон и Лида ocтаются. одни. Завязывается ецена, их оближающая (это — пусть тру» ‘баз, но действенная, не через чисто ‚словесные излияния, & драматиче евая сцена со скрипкой). Появляется ‚и пороге Аркадий. Сближение Лиды е Платоном, не укрывшееся от ето загляда вызывает у него жест, н® который Лида ‘воскликнула: «АркаДЕЙ, что. с 1060й?», а Платон Heсколько подтрунивая: «Гы чте, ревнуешь?». Аркадий смеется: «Глупости. Ревную?!». Не он ревнует и сразу же наносит удар: сообщает, что Пяатон передал Бересту ‘свои замеYaHHA против проекта Лиды и успел повлиять на Береста, Почти ставние друзьями Платон и Лида ходом действия превращены нечти во врагов. Это подлинно драматическая ситуация. И очень важно, кто здесь наносит удар: именно Аркадий. Он это делает с удовольствием, он, так скал зать, пользуется ‹ случаем и мстит. Ведь вместе с Аркадием мог выйти и Берест и бам сказать о замечаниях Кречета. Но автор предусмотрительно выпускает Береста минутой позже. Нельзя не видеть здесь настоя-. щего драматического чутья. Эта ситуация повторяется уже на более высовой ступени. Примирение между Лидой и Платоном состоялось по почину Береста, Лида догадывается 0 своей ошибке, она не хочет даже скрывать своего чувства к Платону, так же, как Платон к Лиде. Наотупает минута, когда у них срываются слова признания и вот эту-то минуту с подлинным драматургиче» СКИМ «охотничьим нюхом> подотеретал Корнейчук Все время у зрителя тревога: чем больше растет сближение Кречета и Лиды, тем больше беспокоится зритель; он знает; что Кречет оперировал отца Лиды. Что же будет, если отец умрет? Это тоже настоящая драматическая тревога. Корнейчук мог бы в любую минуту сообщить о смерти отца Лиды. Он, возможно, неоднократно собиралея сделать в пьесе это сообщение, но все откладывал, еше не время, ещё не наступил «момент». Но вот он наступил. Совершенно безоблачное Heбо над обоими влюбленными. Тогда появляется Аркадий: он. сразу оцеHHI оботановку; увидел, что теряет Лиду, и хладнокровно наносит свой жестокий удар: сообщает Лиде о смерти ее отца «от руки» Платона. Автор нарочно `подтотовил это «безоблачное небо», чтоб тем громче »прозвучал этот неожиданный гром. Но и Это «небо», и этот «гром» они, так сказать, возникли совершенно естественно. кажется, что только. так, & иначе должно было произойти. Однако под этой. естественностью как Таз лежит серьезная драматуртическая работа, Этот второй удар сильнее, чем первый и потому, что вверх идет действие пьесы, и ‘потому, что окрепшая дружба Платона и Лиды требует очень сильного удара, чтоб ее разрушить. И, наконец, этот удар исходит именно от Аркадия, чья рука нанесет его наиболее Geaжалостно, зле, метко и произведет нужный эффект. Он опять мстит и еще более жестоко; он окончательно ‘теряет Лиду и возвращает ee себе таким поступком: oo Я не брал здесь более выигрыш ных сцен, вроде той, где Берест вбетает к Кречету, требуя его на операцию, а Кречет, почти в припадке от своего несчастья; отказывается, и мать (именно мать, как это умно: задумано) приказывает сыну пойти и сделать операцию. Именно. все такоо рода ецены вызывают тишину в зрительном зале; ‘и напряженное молчание, и шумный вздох облегчения, именно они — драма, пьеса. А вот т. Серебрянский написал статью: под исследовательским. заголовком «Как делается спектакль» и на протяжении всей статьи. не . перестает: морщить Лоб: «oT Ferd, чорт побери, успех этой пьесы?» И фелнает: «Ну да, это сама публика, ‹ она cosHa+ тельная, она. принимает политические моменты спектакля, вот оттого успех». Но сколько пьесе ие о кахими великолепными идеями провалились © треком, 4 зритель панически очищал зал. «В таком случае, —. продолжает. морщиться Серебрянский, —. это театр, ну да, театр, МХАТ, он. виновник успеха». В camom деле,’ ведь это МХАТ, прекрасные актеры, — Добронравов, Топорков, Степанова... Однако до МХАТ эта пьеса шла’ в друтих театрах, которым очень и очень далеко до МХАТ, в очень небольших Teатриках, и какой успех! Откуда же этот успех? . . Е Пьеса, товарищи, пьеса, тезтральное произведение, «Платон Кречет», Корнейчук. Итак, если бы даже в «Платоне. Кречете». не было вдохновляющего его Ночное оформление Мосисы в -Окт ябрьские дни. Здание 4 дома Советов (Фото Петрова — Союзфото). Мостовая кончилась, кончился тротуар. Длинный ряд бараков, улиня ветхих деревянных коробок. Кривые заборы до пояса, с незалтираютщимиеся калитками. Лужи, грязь. Двери с низкой притолокой. Одна открыта. Я вижу загаженный пол, печку, изношенную трубу, в трубе пляшут искры. Я хлюпаю по трязи, К забору подбетают дети, мелкорослые, ев лицами, покрытыми грязною коркой. Они смотрят на меня с изумлением. ЛохмаTH пес захлебывается истошным лаем. . Я снова выхожу на мостовую. Круrom пустота. Пустыри, свалка; взрыхленное поле. Много дорог, и ни одного человека. Комья земли, комъя трязи и дальше — свинцовое небо в тяжелых тучах, в фабричных трубах. Я дышу сыростью черной земли. Идет мелкий дождь. Быстро темнеет. Я совершенно один. Гле-то далеко сияет Париж — я догадываюсь по вареву. Здесь внезапная типгина, неожиданная пустота. Это низкое небо давит. Я хочу кричать от одиночества, Я возвращаюсь домой почти бегом. Я больше ни на что не смотрю, Ba. житаются редкие фонари. Их мертвый тазовый свет окружен частой: серой сеткой дождя. Прямой путь оказывается нелалек. На нем попрежнему ни души. Я ноднимаюсь в себе в ком. нату и зажигаю совет, жидкий и желтый, Отчего я так устал? Я: сажусь у окна, ожимаю голову ‚руками и-мыеленно продолжаю в себе самом ту жизнь, ТОлько что шел. мимо ИСКУССТВО МАРОЛОВ ЭФИОПИИ книв Кебра Нагаст и Фетха( Нагаст (т. е. исторические хроники и свод законов), а также обучение чтению и HHCLMY Ha языке амхара — вот, в сущности, обем высшего образоваНИЯ. Ив этой «ученой» среды выхоAAT монахи-животисцы, расписывающие коридоры церквей, пишущие иконы и исторические картины. Неудивительно, что печать церковной традиции лежит на всех произведениях эфиопских художников. По характеру изображений, сюжетов, манере письма многие произведения сохранили приемы мастерства Византии и коптекото Египта, Излюбленными сюжетами являфтся различные притчи и легенды из житий святых. Многие из них отмечены переплетением разнообразных дохристианоких верований с христианскими сказаниями. Тут и культ змей, и предания о людоедах, сказания о юноше, победивигем дракона и освободившем девушку. Среди картин встречается изображение Александра Македонского, возносящегося на небо, царицы Савской, посещающей Соломона в Иерусалиме, и т. п. Все эти сказания имеют прямую связь с культурой Древнего Востока. Легенла о Соломоне и царице Сазской как это ни странно, получила в Эфиопии политическое значение. Она обосновы. вает права Соломоновой линастий н& трон царей Эфиопии. К этой линастии относятся Менелик ПЦ, нетус Эфиопии (ум. в 1916 году) и его рол. ственник, нынешний негус Хайле Ceласье;: Что касается светской живописи, то-здесь обычны изображения феодалов с их овитой, негуса и его двора, министров и гвардии. Кроме них — парады и батальные сюжеты, — вот. в сущности говоря, светокая живопись феодальной Эфиопии. Олной из излюбленных тем является изображение битвы при Алуе, в 1896 году, когла абиссинокая армия’ натолову разбила втортшиеся в Эфиопию итальянские войска. Эта побела постоянно изображается туземными художниками. Интересно. что картины светского содержания сохраняют на себе черты перковной живописи: Абисоинец, поражающий итальянца и топчущий его копытами своего коня, трактуется как св. Геортий, убивающий змея. Фоны кафтин — красные. зеленые, желтые, исполненные темперой. прилают им характер византийских икон. В’ настоящее время эта живошись начинает исчезать. Появляются уже рисунки абиссинских художников, получивших художественное ‘образование в европейских школах. Проф. Д. ОЛЬДЕРОГГЕ. не нашел для себя ответа. Послушайте, как глубокомысленно отвечает ему Платон: «Голову выше — перед нами еще столько работы. Ну...» Это Говоря 06 искусстве Эфиюопий, - объчню имеют в виду только живопись. Тем не менее, остаются еще друзтие отрасли искусства, представляющие не меньший интерес, Олносторонний интерес к живописи об’ясняется отчасти‘ тем, что Эфиопия относительно^ мало. изучена. Эфиопия была некогда одной из трех мировых держав древнего мира наряду с Римом и Парфией. Были времена, когда владения ее начинались у границ Етишта, охватывая в югу Нубию, Мерое, и простирались в Азию, включая в свои границы южноарабокие царства. Через владения Эфиопии шла торговля Рима и птоломеевского и римского Егинта с Индией. Города северной Эфиопии Алулис и сохранивигийся до н. ящего времени Аксум имеют за й тысячелетия. В Аксуме, например, apxeo. логичеокими экспедициями были произведены раскопки, обнаружившие остатки огромных дворцов, архитектура которых теснейшим ‘образом связана о культурами Древнего Востока. Стоящий и ныне в Аксуме обелиск своеобразной формы является одним из памятников этого. проптлото, Обелиск этот не единственный. Каждый их них сделан из одного куска камня. Высота самото большого достигает 33 метров — это самый высокий монолит в мире. Архитектурные памятники более южных районов Эфиопии также сохранили немало интересного. Налеример, в городе Гондаре, к северу от озера Цан, сохранилиюь замки негуса Эфиопии Фасиля. выстроенные гуса Эфиопии Фасиля, выстроенные для него португальскими архитекто-. рами. Е Пребывание португальцев в Эфиопии было недолгим. После них остались замки и мост, перекинутый через Голубой Нил, которым пользуются вилоть до настоящего времени. Деревянная архитектура древней Эфиопии нам не известна. Тем не менее очень интересны современные постройки, планы жилых домов и церквей. Во многом они связаны с архитектурой Древнего Востока. Большой интерес представляет живопись Эфиопии, теснейшим образом связанная с церквями и монаетырями, имеющими большое значение в экономической жизни отраны. Так, Манагалиа — священная земля в запалной части Эфиопии — принадлежит главе эфиопской церкви — абуну. В районе Аксума на сотни километров тянутея владения монастырей. В монастырях до последнего времени сосредоточивалось все образование, состоявшее в изучении языKa церковных книг — гееза, на котором теперь никто не говорит. Изучение тееза, правил богослужения, кончивишаяся победой наших героев. Но если они победили, значит ли это, что необязательны это мужество и ‘дух искания, и тревога, и остается Я валюсь на кровать и стараюсь уснуть. Я зарываюсь с толовой, я ежи: маюсь в комок — только не думать, спать, спать! Я засыпаю. Среди ночи я вскакиваю. Что-то случилось. Я долго не могу сообразить, что именно, Страшный con? Жажда? Сердце бьется ускоренно. Где я? И кто я, наконец? Потом я понимаю. Это просто’ безвыхюдное одиночество, пустота, чернота ночи, подсознательное ощущение бесконечной бедности жизни, которые меня испугали. Я подхожу к окну. На дворе действительно ночь. Она плывет медленно и торжественно пад Деревней роз, над пустырями и бараками, идет дождь, и ветер, как слепой бродята, нащупывает окна и етучит в дребезжантие ставни, т0г0, как кончилась их сценическая жизнь и началась жизнь в душе у зрителя, Лида хочет уехать на Урал. Ез не пускают, не уезжай, пожалуйства, выходи замуж за Платона. А Лида сначала упирается, потом, так н быть, остается и выходит замуж. ‚Я бы на месте Корнейчука не удерУ. С Eee EE живал Лиды, пускай уезжает. Пусть, _правда, в пьесе останется намек, так ‚сказать, обещание, что они ветретятся, не могут не: встретиться, гле бы они ни были; пусть один будет на Южном, а другой на Северном полюсе, все равно они будут вместе. Это ощущение пусть унесет с собой зритель. И достаточно, и не нужно на сцене обязательного Затса; предотавителем которого выступает Берест. Все это может быть ва: кулисами, на залнем плане, а на переднем плане хочется видеть. вот оти полюсы, эти символические полюсы, к которым направляются терои, их будущее, их дальнейшая жизнь, борьба, победа, творческая тревога, начало этото пути, которое, продолжит уже для себя сам зритель, как некое желание итти дальше самому. Дух идиллии мешал Корнейчуку пибать свою пьесу. Он’ смотрит на мир счастливыми, радостными глазами и говорит: «Хорошо! Хорошо!» Бесспорно” хорошо, но это «хорошо» он произносит очень умиленно, оп только улыбается. я не вижу в ‚этом произношении «хорошо» энертичного жеста, прищуренного зрачка, мужественного «вперед». Забота о человеке, любовь к человеку, она, ведь, рождается вокруг борьбы этого человека, его творческого беспокойства, его искания будущего. И хоть Лида во многом ошибается, но в ее словах о творчестве есть доля истины. Правда, в пьесе об этом товорится, но очень неполным голосом. Плох монолог Платона, когда ‘он зовет к `борьбе со смертью: он товорит искусственным голосом, а его обращение к черепу, эта наивная леонидо-андреевская реминисненция, подчеркивает книжный характер этого монолога. Нет за этим монологом подлинной тревоги, страсти. В этом смысле с большим удовольствием вспоминается первая пьеса Корнейчука, которая шла в театре Красной армии, — «Гибель эскадры». В. ней как раз было это мужество, эта сила мускулов бойца, этот энергичный жест. Там шуа жестокая борьба, затолько наслаждаться победой, и вы-: «ну», это «голову выше», вот это есть давать за счастье облалание достигну“ тым. Эта тенденция не захватывает «Платона Кречета»,. но он находится на пороге этой тенденции, & иной раз переступает этот порог. Здесь надо искать происхождения пороков пьесы. Этот идиллический внутренний взгляд, еще неглубоко понатый гуманизм отражаются на художественном качестве «Платона Кречета». Оттото теплота переходит порой в сантиментальность в словесной ткани пьесы, и мелодраматические ситуации — в драмалуртические. Сантиментализм — еще шаг — и манерность, еще шаг — и высокопарность: Этого в пьесе не так уж много, но все-таки... «Двенадцать часов... Тысячи влюбленных прощаются последним поцелуем и встречаются первым...», или ‹я завидую напгим пилотам... им дано слыщать пульс вечности», или «отонь исканий гаснет... и сердце замирает от усталости» или «кто право дал тебе (обращение к. черепу) оквозь ночь веков, закрытых нами навсегда (?) пронести в наш день свою улыбку». О любви к Лиде Платон. из’ясняется Tak: ‹..Я мечтаю об операции ©обственного сердца», а, увидев Лиду, он обрацтается к ней с таким чисто гимназическим демонизмом: «Вы принад> лежите к категории тех женщин, которых, увидев раз, не узнать нельзя». Очевидно, все это можно сказать не так шаблонно, глубже, индивидуальнее. Но этот. наивно-улыбчатый взгляд на мир мешает Корнейчуку серьезнее показать человеческое, душевное, гуманистическое, Герой—хирурт, с котором могут подумать, что он — сухой человек, педант, «спец», никакой души. Так думает о нем героиня. Герой для доказательства. «души» немедленно хватает скрипку и играет нечто невообразимо душевное. Зачем эти торопливые и такие наглядно-показательные доказательства. Но Корнейчук считает, что ведь и так все ясно и не трудится в поисках более глубоких и серьезных примеров. В конце пьесы Аркадий, потерпевший катастрофу, признается Платоответ? Не знает Платон, что ему ответить, не’ думает но этому поводу, & автор тоже не задумался над тем, Rak тут ответить на этот важный и ответетвенный жизненный вопрос, он обошелся банальным «выше голову», Ху него нехватило времени, он торопился на свадьбу своего героя. Важно, чтобы все было хорошо, чтобы не было лишнего беспокойства! Корнейчук мало здесь думал. Он чересчур «только улыбался». Он пересюсюкал свою тему. И на его пьесу легла тень оптибочного толкования понятия «важиточной жизни», Однако «Платон Кречет» ничего общего не имеет `с тем свинетвом некоторых наших драматических и недраматических произведений, которые пол флагом coциализма в глубине души считают, что самое главное, ради чего люди борются за социализм, — это, чтоб хорошо пожрать, да чтоб выпить, ла 9106 ‘в нужную минуту, по знаку по-. нимающего режиссера, из-за кулис выскочило цветущее лвадцатидвухлетнее существо и бросилось вам на шею. Право, чего там еще нужно! Ничего общего с этой пошлостью «Платон Кречет» не имеет. Цель «Платона Кречета»—не жратва, & человек. Любовь к человеку, поэтическое зерно пъесы. Гему coциалистического гуманизма Корнейчук далеко не освоил, Но какая это тема! Какого она требует жизненного опыта, зрелости мысли, высокой культуры. Корнейчук молод неё только как художник, но и как человек, он только начинает эту тему и не только он. Но начинает неплохо, очень неплохо, уловив самое важное. И пусть иное привередливое ухо, слышащее в пьесе только шаблонные или слащавые звуки, прислуйтается к тому, какая там звучит верная, чистая, удивительно певучая нота. Ее-то услышал многомиллионный зритель и ответил такими приветствиями. air Редакция присоединяется к точке зрения т. Юзовского. о пьесе «Платон Кречет» и считает на этом дискуссию Ну, что не знает, как/ему быть, что законченней,