я газета №
	 
		ПОСЛЕДНЕЕ
	«Вспоминать‘о нем пе Wan;
Г. Гейне.
	Сзиталось когда-то, что старость
приносит мудрость. Это одна из ил­люзий безвозвратно ушедшем промт
лом. Старость далеко не так уж ра­дикально отличается от юности и зре­лости: она бывает и безумной и по­шлой, и мудрой; Но одно отличие
всё же у нее, или, вернее, для Mee,
есть: в плоскости морали и особенно
общественной морали, Мы тоже по
	Традиции, быть может — пред’яв­ляем к староети  большгие требо­вання, чем к юности и зрелости.
Старость должна’ ‘быть бескорыст­нее, думается нам. Л. Толстой —
во имя старческого бескорыстия,  от­вращения к корысти, бунта против
_ корысти в широком омыеле этого ело­ва, ушел в неизвестность. Это было
	его ‘поеледнее, вольно поднятое им
	испытание, «Лихой старик» выдер­жал это с честью — до смерти. На.
	долю тоже большого художника и
тоже, не очень уж успокоенного ста­рика — дам — выпало испыта­ние поле — и он провалился так
пошло, так позорно; мелко, что. какие
бы иопытания втредь ни посылала
ему личная судьба и история уже
безразлично: для нас это был поспед­ний экзамен Кнута Гамеуна, больше
нет нам ло него дела. 3...
	Немецкий писатель - антифанист
Карл Осецкий один из первых на TOM
берегу понял, к чему обязывает меж­дунаролную интеллитенцию то, что
совершается в СОСР, то, что соверша­етоя во всем мире. Карл Осецкий
сделал совой выбор н вслух заявил о
нем — отчего и очутился 28 февраля
1933 г.в олном из концентрацион­ных лагерей Германии,

Но оказалось неожиданно для
_ многих, — что К. Осецкий и в кон­центрационном лагере ве изолирован
		буквально со всех концов мира давно
	уже поступают требования присудить
Осешкому очерелную премию мяра.
	Мы знаем из газет, с какой грацией, .
	с какой благородной миной вышел из
затруднительном положения комитет:
	OH постановил _в ныненгном году не
	присуждать премии никому, не при­сужлать как раз в тот год, когда
трозовые тучи надвигаются co всех
сторон, когла борьба за мир требует
величайшего мужества и напряже­ния... Это — тоже экзамен, ин тоже
экзаминационный провал. Бывают
случан, когла фигура^умолчания таже,
чем открытое прелательство.   

Итак, нобелевский комитет пренеб­рег настойчивым. требованием мирово+
	го общественного мнения и постес­нялся поставить Карла Осепкого бок:
0-бок в экономическим «миротвори­телем» Дауэсом. Что же, межет быть,
Карл Осецкий воспримет этот жест,
			как признание более почетное, чем ди­плом нобелевского лауреата.

‚А Кнут Гамсун? Кнут Гамеун пред­novel открытое предательство фин:
гуре умолчания. Он не только моти­В постановление комитета, ‘он
зачем-то еще выступает против
	К. Осеикого — в газете «Тиденс-Тен».  !
	служит идее мирахлишь тем, что’ по­стоянно доставпяет неудобства своей
родине». По мнению Гамсуна, «Осец­кий ‘мог уехать из Германии как’ до,
так и после прихола националистов
к власти». — как будто тот. или дру­ТОЙ «от’езд» — это решение полити­ческой проблемы. По мнению Гамсуна

еждународная борьба за освобожде­ение Обецкого {— чья-то своекоры­стная спекуляция. «Во всех странах
нашлись люли, превративиие дело
Осецкого  ! в свое дело и / начавшие
кричать. Они кричат трудолюбиво».

Вероятно, не было страны в мире,
где бы вот уже около тридцати лет
художник Кнут Гамсун имел столько
друзей и почитателей, как у час. Я!
лично принадлежу к поколению пи­сателей ин читателей, которое интим­но любило тревожного, зоркого, тон­кого Кнута, считало его «лрутом»—
ибо учителем юный и зрелый Гамсун
никогда не пытался быть, да и He WOT
быть: противоречивый и неустойчи­вый, он знал и отражал сумеречные
области человеческой души, — и OT­того-то именно сумеречная. эпоха H Fe
люди приняли этого художника, как
своего.

По мнению К. Гамсуна, _ -
]

 
	uk ve

Но сейчас — не сумерки. Ярко бьют  
	потоками света исторические Фары,
черно  чернеют тени И старый
К. Гамосун из сумерек шалнул за грань
наиболее черной, наиболее непроглял­ной тени, — за грань фамтизма. И не
только сам шагнул, лля себя, этот
	испуганный современностью неустой­чивый старик, он поучает, он поте­рял тажт, он потерял элементарное
чутье к человеческому страданию, он
стал прелателем по отнотению к’ это­му страланию,, к его чистоте, к убеж
денности.

Мудрости не нажил К. Гамсун за
долтую свою жизнь, но хотя бы эле­ментарную человеческую порядочность
следовалю бы сохранить этому замеча­тельному художнику-поихологу. Я уже
не говорю о более высоких требова­ниях нашей эпохи. И пусть он именно
от нас услышит об. этом. Мы не будем
подыскивать смягчающих.  обстоя­тельств для него, как это делает па­рижекий «Нейе Татебух». Для нас
Кнут Гамсун — писатель — перестал
быть, независимо от того, сам ли он
взял в руку нож, чтобы нанести улай
в спину заточенному К. Осецкому,
или ‘этот нож ему сунул один из
атентов тосполина Геббельса.
	ЕВГЕНИЙ ЛУНДБЕРГ.
41 ХИ—35.
				 
	Если рассматривать как централь­ную вещь этого номера напечатан­ный в нем полностью роман Николая
Вирта — «Одиночество», то номер
придется признать пе вполне удач­ar .
урнал. не знающий в свеем отно­шении к авторам никакой табели 5
	  рангах. проявил на этот раз излиш­а
писателю. Роман Николая’Вирта про­изводит виечатление недоработанной
вещи, в которой` не сведены концы ©
концами: оя написан внутренне про­тиворечиво и резко распадается на
две неравные половины. В первой
рассказывается история «антоновиги­ны» — эсеро-бандитского восстания,
вопыхнувшего в Тамбовской губернии
в 1919г. В этой половине романа
(первая и вторая части) автор занят
не столько характеристиками своих
героев „сколько описанием условий и
причин, которые обеспечили   времен­ный успех мародерской армии Анто­нова, а впоследствии привели ее к не­избежному концу. В повествователь­ных деталях Вирта очень подробно
останавливается на зверствах, истя­заниях и насилиях, сопровождавших
деятельность антоновских банх на
каждом шагу, он не жалеет ‘красок,
чтобы добитьея ‘натуралйстического
эффекта в изображении смертей и
увечий. Но ‘даже самые страшные
страницы становятся однообразными
и утомительными, если в них отсут­ствует чувство меры.

Тем не менее первые две части ро­мана представляют известный интерес
Rak широкий показ исторического
участка. борьбы с контрреволюцией.
Но и злесь многое могло быть отсея­HO, & кое-что нуждалось в более тща­тельной редакции.

Третья часть романа написана хо­рошо -— уверенно и убежденно. Но
эти качества не могут заслонить вну­тренней непродуманности темы, по­вернутой пох самым неожиданным лля
читателя углом. Кулак и один из ру­ководителей антоновских банд, Петр
Иванович Сторожев, скрывается после
ликвидации антоновщины в лесах и
болотах. Его сложнейшие пережива­ния, нарастающее ‘сознание волчьего
своего одиночества,  подробнейштий,
кропотливый и надуманный анализ
его чуветв — таково содержание
третьей части „Может показаться, что
в подобном повороте темы есть’ боль­Mad правда: после физического фаз­грома кулацких банл. показать аго­нию кулацкой души. На деле же по­лучилея типичнейший пеихологиче­ский перегиб: образ врага утратил
свою конкретность и превратился в
очень сомнительное обобщение, тусто
приправленное авторской‘ серлцеведче­ской отсебятиной. А последний эпи­зод романа — славшийся было совет­ской власти СОторожев чувствует но­вый прилив ‘ненависти и, убив кз­раульного. «исчезает в ночном мра­ве» — является по существу не чем
иным, как опровержением веех пеихо­логических розысков, ему прелше­ствовавших. Этот, несомненно прав­ливый по смыслу, хотя и чересчур
театральный эпизол из них никак не
вытекает и в них не нуждается: ов
непосредственно примыкает к TOMY
конкретному образу врага, который
складывалея в первой половине ро­мана. —
	ре. Спектакль развивается урывка­ми, Часто толчется на одном ‘месте,
нет того постепенного ‘нарастания
дыхания действня, все более, и более
учащенного, которое приводит к
взрыву.

«Отелло» радловокой студии выше
«Ромео и Джульетты» в той же сту­дии. Радловская «Ромео и Джульет
Та» незаслуженно была «поднята на
щит». В этой постановке «аемля» хо­зяйничает самым примитивным и
бесцеремонным образом.» Лирическая
струя, которая так высоко бьет у
Шекспира, прилушена. Романтиче­скому полету трателни подстрижейы
крылья, Трагические страсти переве­дены. в бытовой, чуть ли не коме­`дийный лад. Освобождение от сред­невековья представлено как бездум­ное мальчишеское ликование на ули­пах Вероны. Радлов хотел снять
своих героев с ходулей, но они стали

`у него ползать на четвереньках. Ко­роче говоря, — «ПЛОТЬ», «земля».
— В «Отелло» появляется мысль
«Яго и Отелло». Это действительно
‘трагедия, & не упрощенный и Oa­нальный оптимизм «Ромео и Джуль­етты». Правда, этот «Отелло» вызы­вает возражения, но есть с чем сло­рить; видна точка зрения. «Отелло»
этот имеет слишком низкий «пото­локь я бы сказал бытовой потолок,
а не героическую - стратоеферу. В
Отелло хороша его простота, намв­ность, доверчивость; но в этой про­стоте нет величия, в‚этой наивности
нет тлубины. Яго оч естественно
показывает свой эгоизм: — это удача,
30 его практицизм слишком быто­вой, нет в нем полета мысли, вы­сокото обобщения. В самом спектаж­ле есть психология, но мало -игры
страстей, а это как раз наиболее
«земное», «шекспировское». «Плоть»
командует образом Дездемоны. Хотя,
видно. что она невинна, однако мы
подозревали ее вместе с Отелло. Так
много этой «плотН» в интонациях, в
жестах. что неизвестно, право, в8-
зем понадобился платок, чтобы ули­чить} ее, У Назаровой в Малом теат­ре — обратный нерегиб. Она хорошо
показывает всю прёлесть и нежность
невинности. Но ведь не всякая He­винная  венецианка  прелпочитала
Отелло `Кассно, значит в самой этой
невинности должно быть больше со­держания. Дездемона у Назаровой
чересчур только «ангел», но у Дез­демоны, смело бросившей отца, еме­ло поехавшей на Кипр, есть элемент
воли, страсти, силы. Но она здесь
так невинна/ так невинна, что 6сли
у Дездемону подозреваешь в бли­зости к Кассио. то вдесь сомневаешь­ся, была ли она блиака с Отелло.

Дальше шел «Король Лир», Нам
неизвестно, как протекала работа,
Радлова с Госетом/ но сдается. что
там была не только дружба, но и
	В номере есть еще две беллетри­стических веши, которые выравни­вают ‘`уровень его художественией
прозы. ‘ L

Рассказ Ж. Жионо «Иван Ивано­вич Косяков» написан в. той свобод»
ной, прозрачной и умеренно лириче­ской манере, Ея иначе, как
французской, и не назовешь. Любо­пытно, что несмотря Hay своеобразие
и внутреннюю бамостоятельность TO­на, -в котором Жионо рассказывает
6 нескольких днях своей дружбы на
передовых позициях с русеким солла­том, в этом рассказе ощущаются сле­ды традиционной литературной трак­товки так называемой «славянсвой
души». Но это не мемает рассказу
быть очень выразительным и ярким:
а если в нем и есть привкус паци­физма. то — самой высокой честно­CTH. я рые

Лучшее в номере — это опять
рассказ Василия Гроссмана. Называ­елся он «Мечта» —— коротенький,
поэтичный и сильный своею насы­щенностью реальными человеческими
чувствами и наошуль проверенными
образами. Это расскад о гражданской
войне, о наступлении на Киев, о крас­ном командире, мечтающем войти в
родной город, чтобы вернуть свою мо+
лолость и. любовь. Он не попадает в
Rees, он преследует  отступающего
	врага, и Мечта о личном счастье ста
новитея маленьким душевным эпизо=.
дом, тускнеющим перед суровой и ве­ликой правдой революционной „борь­бы. Рассказ сделан очень экономно -
и правдиво и, как всегда у Грюссмана,
—_ в нем прекрасно уживаются ля­ха:

к пика с некоторой долей мяткой иро­НИИ,

Раздел поэзии в этом номере 19-

вольно разнообразен. Два стихотворе“
ния Луговекого приятны своей’ хоро­шей поэтической лаконичностью. Ств-_
хи Кирсанова мастерски придуманы,
з в первом стихотворении — «Ha
кругозоре» — есть и свежее лыхание
искренности. Иняересно искреннее ля­рическое стихотворение Ал. Суркова»
Хороши стихи Влалимира Державина
«Август», но их портит пробиваю­щаяся местами поэтическая велеречи­HOCTD.
К неудачным страницам номера
нужно отнести очень поверхностный
очерк Макса Поляновского «Двадцать
пять дней в Сингапуре».

В критическом разделе номера гы
деляется содержательная статья Дм.
	Мирского «Поэзия Редиарла Киплин­га». Ан. Тарасенков правильно кри­тикует ошибочные положения статьк
Яр. Семенова о Пастернаке, напеча­танной в «Шитературной газете»,

t _ TEPMAH XOX10B.
	 
	А. Дейнека. Разгон демонстрации. Иллюстрация к «Истории Казанской
железной дороги», выпускаемой из датепьством «Истории фабрик и за­Г во дов».
		ленную переписку, личные встречи
в Ленинграде?
	Примеры можно умножить. Не слу­чаино представителям ленинградских
писателей на юбилейных торжествах
в Казакстане были вручены почетные
знаки «Друзей  казакокого народа»,
не случайно новая золотовосная жила
	в Акджале (Алтай) названа именем
	ленинтрадокого союза, советоких писа­телей, ;
Ярким и интересным оказалось так­же путешествие бригады ленинград­ских литераторов по. Азербайджану.
Республиканские организации осдела­ли. вое, чтобы познакомить предста­вителей ленинградских писателей со
страной. Крупнейшие поэты Asep­байджана ‘сопровождали ленинтрад­цев. о

Однако в ленинтрадокой’ бригаде
отсутствовали поэты, хотя. и прии­лось ей`тлавным образом ‘иметь дело
с. поэзией,

Огромный материал привезли пи­сатели, вернувшиеся с Дальнего Вос­тока. О работе украннской бритады
поэтов в нашей газете уже сообща­лось. Мы услышали сообщения и
друтих бригад писателей.
	№сли. работа большииства писатель--
	ских бригал дала ценные обществен­но-политические и творческие резуль­таты, того же нельзя сказать о. неко­торых литераторах, которые относят­ся к этим путешествиям как-к лет­ним прогулкам, никак не связанным
с личной и общественной работой
писателя. Это относится к группе ли­тераторов, посетивиих этим летом
Грузию и Армению. Эта бритала дра­матургов, критиков и прозаиков (бри­тадир Я. Горев) ни 0 чем не могла
рассказать на заседании президиума.

Казакстанская, ‹ украинская, азер­байлжанская бригады реортанизова­ны в постоянные комиссии по связи
с национальными республиками.
		ПУТЕШЕСТВИЯ
по СОВЕТЕНОЙ СТРАНЕ
	ПИСЬМО ИЗ ЛЕНИНГРАДА, \
	Казалось, чт9 мы присутствуем Hu
собрании туристского клуба. Доклад­зики говорили о воздушных путе­ттествиях и пепгих переходах, о горо­дах, о реках, о дальне-восточной тай­те и кавказских горах, о пустынях
Казакстана.
	Но это были доклады о большой
работе, проделанной в этом тоду ле­нингралским союзом советских писа­телей. Организация живой овязи пи-.
	сателей Ленинграда и нацреспублик,
ознакомление) писателей с жизнью и
культурой народов СССР, пожалуй,
самый оживленный участок в дея:
тельности ленинтрадекой литорганиза­ции. Около 70 литераторов входило в
бригады, посбтивиие Казакстан, Ук­‘раину, Крым, Азербайджан, Дальний
Восток, Урал. Как показывают от­четы бригад на последнем заседании
президиума Лен. ССП, поезлки писа­телей. дали очень значительные pe­зультаты:
	Особенно интересен и поучителен
опыт казакстанской бритады (Л. Co­болев. В. Рождественский, Ю. Верзин,
П. Лукницкий, А. Гитович, Н, Чуков­ский). Писатели, вернувигись в. Ле­нинград, не ослабили крепкой связи
с литературой Казакстана и с казак­‘станским народом.
	Сборник «Вазакстан», выедший к
15-летию республики,  казакстанские
номера московских и ленинградских
журналов и газет, антология казак­станской поэзии, стихи и рассказы
(в будущем — романы). о Казакстане,
перевод оперного либретто казакстан»
ского драматурга Ауэзова для Ленин­традского театра оперы и. балета —
вот литературно-творческие показате­ли шефства ленинградских писателей
над литературным  Казакстаном.
	Но можно ли обойти другие пока­затели? Дружбу писателей с партий­ными и хозяйственными работниками
преображаютщейся  распублики, ожив­В марте 1936 т. исполняется де­сять лет со дня смерти Д. Фурма­нова. При с0юзе советских писате­лей создана специальная комиссия по
подготовке и проведению десятой го­ловшины смерти писателя, На-днях
состоялось первое заседание комис­син, на котором присутствовали Be.
Вишневский, А, Фурманова, А. Ис­бах, М. Залка и лр. Выработан план
издания произведений Фурманова и
о Фурманове. В 1936—37 тт. будет
издано полное собрание сочинений
Фурманова: Полготовляются к печати
трехтомник избранных сочинений и
монография о Фурманове. В магтов­ских книгах толстых журналов будет
помещено несколько статей о Фурма­нове.

С января на предприятиях, в врас­ноармейских частях и вузах начнутся
	‚ Надо быть ученым-шекспирологом,
чтобы не заметить, что перевод Анны
Радловой чересчур «шекопиризиру­ет» Шекспира. Заслуги Радловой бес­спорны. Если сравнить перевод
Вейнберга и Радловой, оразу видить
преимущество последнего, Разжижен­ный декламизированный язык Вейн­берга сменяет полный лаконизной на­пряженности, конденсированный
язык Радловой. Строфы идут, как
колонны, и среди них есть места, де­лающие честь поэтичеокому дарова­нию Ралловой, Если при этом Вейя­берг, как будто думал только о чи­тателе, то Радлова, — так же о зри­теле. Она приглашает актера к твор­ческой инициативе.

Когда Aro раосказывает Отелло,
что он хотел «нырнуть ножом» обид­quads mappa, Отелло — у Вейнбер­та — отвечает: «и хорошо, что этого
неё сделал», — у Радловой же толь­КО: «так — лучше», давая возмож­ность интонацией этого ‹так» и. же6-
стом сделать сценически более; вы­разительным тот же смысл. Правда:
нерелко эта «конденсация» заводит
слишком далеко. Довольно часто
нельзя просто понять, о чем идет
речь, приходится обращаться к Вейн­бергу. чтобы догадаться, о чем гово­рит Радлова. «Проклятие брака в
том, что владеем нежным существом,
не похотью его». Что’ собственно. это
значит? «Проклятие брака! On or­дает нам этих женщин милых, HO
их страстей пе подчиняет наф
(Вейнберг). Пусть у Ралловой эта
фраза более сжата, во мы готовы ие
медленно пожертвовать этой cma­тостью, если из-за этого теряется яс­ность мысли, Быть может, эта
мысль станет понятной немного спу­стя. Но вель это ‘спёктакль, вслед за
этой мыслью идет другая, третья.
Оттело уступает . место Дезлемоне,
Дезлемона — Яго, спектакль спешит
дальше, не может же он остановить­CH WH ждать, пока зритель разгадает
этот ребус, и затем пойти дальше до
новой остановки «по требованию! Не­мало этих ребусов в переводе.

Но не это сейчас. лля нас важно.
Раллова сводит Шекспира с тех хо
дулей. на которые ето ’ставили пере“
волчики. режиссеры, актеры. Овна хо­чет вернуть Шекспира земле. Не
риторический. ораторский, адвокат­ский Шекспир. в вся его плоть и
кровь. его мясо и мускулы. В этом
крупная культурная заслуга Радло­вой. Но не слишком ли много этой
«ПЛОТИ», ЭТОЙ «земли», не слишком
ли часто. уставляются лбом в.эту.зем­доклады, популяризирующие творче­ство Фурманова,

Несколько литературных радиове­черов булет посвящено творчеству
покойного писателя.

В. день годовщины омерти — 15
марта — в театре МОСПС будет дан
специальный  опектакль «Мятеж».

15 марта будет организован боль­шой общемосковский вечер памяти
Фурманова, а также вечер в Иванове,
где работал Д. Фурманов и откуда
он уехал на фронт с полком иванов­ских ткачей:

Комиссия ОСП репгила войти с хо­датайством в союз советских писате­лей об установке мемориальной до­сви на доме, где жил Фурманов, по
улице, названной уже его. именем
(быв. Налцокинский nep.).
	„А Дейнека, Порка в Сасове. Иллюстрация: к «Истории Казанской же­лезной ‚ дороги», выпускаемой изда тепьством «Истории фабрик и’ >38>

mn hae
	BOAROB>».
	Радлова, то и Радлов получил кое­что у Михоэлеа, Интелуектуальный
пафос госетовского Лира —. очень
важный этап для дальнейшей дея­тельности Радлова,
	Свое реалистическо-бытовое пони­мание Шекспира и ‘романтические
традиции Малого театра Радлов не
сумел соединить в органический
сплав. Если говорить о том, что так
сказать, для будущего останется от
этого спектакля, следует назвать два
	имели: Остужева и’ Пашенной. ;
	Когда в венецианском сенате по­является этот человек: среднего ро­ста, пожилой на вид, с сытым ли­цом. довольно полной фигурой и co­лидными. округлымя жестами, хоте­лось пожать: плечами: «вот этого она
за муки полюбила»? «Ну, конечно, за,
братный трул»! Затем, когда он по­явился на Кипре, тоже хотелось ска­зать —^ «за бранный труд», хотя его
речь на лестнице сильно поколебаля
это предположение. Но когда Яго
шепнул ему первые слова; котла с0-
мнение поразило его, когда\ он стра
дальчески схватился за серлце и ко­тла. выйдя вперед к публике, он,
этот крупный и сильный человек,
вдруг жалобным и детским голосом
сказал: «черный я», стало понятно,
за что его полюбила Дездемона. Нет,
Не з& «бранный труд».
	Глубокая человечность, — вот что
передает ужев в Отелло. Человеч­ность, приобретенная многими Tona­ми жизненных испытаний, Отелло
мог и не быть воином, не за про­фессию:! («бранный пин полюбила
Лезлемона.
	Остужевекий Отелло меньше ’вол­нует, когда он ревнует, не это тлав­ное в нем. Он не дает постепен­ного роста подозрений и ревности,
все более и более ширящихся и, ра­стущих, Он сразу и окончательно по­ражен. Когда он об’ясняет все про­исошедшее тем, что он «черный и
старый», он весь тут, он сразу про­зревает жестокую прозу этого мира.

В переводе’ Радловой сказано толь
RO: «черный я> с вопросительным ана­ком, это-——догадка. Остужев. отбрасы­вает в сторону этот вопрос. Увы, он
знает, С щемящей тоской он произ­носит: «черный я», как будто гово
PHT: «нет счастья мне, не может
быть». Он напрасно верил, что че­ловек может любить человека за его
душу, его человеческое. Увы, круюм
обман и ложь, 60 «полюбили» от
извращенности и тщеславия. И тут
следует другое удивитёльное место.
Яго говорит, что у Дезлемоны «слише
ROM милый нрав», и Отелло. отвеча­et: «Да конечно. Но как жаль, Ято.
0, Яю, как жаль Ям», С какой
огромней человеческой горечью гово­НА СПЕНТАНЛЕ В МАЛОМ ТЕАТРЕ”
	`Брабанцио — комический бытовой

персонаж, этакий папанга из\ водеви­ля, это, очевидно, «приземление»
Шексимра. А. Бианка, страшная, рад:
ловская Бианка, это тоже вемля?
Радлов превратил ее в старую гряз­ную, вульгарную потаскуху. За что?
«Земля»? Или здесь. другая идея:
порочная Бианка оттеняет непороч­ную Дездемону? Но не знаем, нуж­дается ли Дездемона в такой стран­ной защите, Кроме того Бианка при
всех своих пороках удивительно не­посредственна, юна и бесконечно лю­бит Кассио. Это ‘кака раз и увле­кает Касоио, на которого в спектак­ле брошена совершенно незаслужен­ная тень. Шекспир сам. как бы. обе­регал Бианку от дурного; мнения о
ней режиссеров. Эмилия Жричит на
нее: «Фу, шлюха», а Бнанка в от­вет: «Я такая же честная, как и ты»,
и если вы вспомните рассуждения
Эмилии о том, что за кольцо она не
изменит мужу. но за целый мир, по­жалуй, изменит, вы согласитесь 6
Бианкой. Раз ты можешь изменить
ради целого мира, то копла-нибуль
изменишь и ради кольца. Эначит,
Бнианка /ене хуже» Эмилни, Значит,
незачем зря возводить поклеп ча
Бианку.  
	A Лго?’ У. Шекспира это — теии­альная игра ума, патетическая снм­фония эгоизма. В Малом театре это
— злодей и не великий злодей, &
попросту «мелкий жулик». Актер из­немогает. под бременем этой дналек­тики ума и не в силах ее противо­поставить пламени Остужева, В ре­зультате в памятн остаются неоколь­ко гениальных вспышек у Остужева,
превосходная игра Пашенной, ряд
мизаненен, некоторые места у Ак­сенова, Назаровой, Березбва и даже
у Мейера (Яго). Но нет концепции
спектакля, нет того, чтобы зритель
после слектакля говорил не только о
том, хорошо илн плохо сыграл актер,
но и о той великой тратедии, кото­рая только что разыгралась перед его
глазами. 2
	И если «судить» Радлова, то по
тому «Отелло», который он поставил
в своей ленинградской стулии. Он
лучше спектакля в Малом театре по
ясности мысли, пластичности ее вы­ражония, удивительной простоте и
стройности самого спектакля. Там
был ‚спорный, но превосходный Яго
(Лулников). а обаятельный Отелло
	(Еремеев) пеликом и полностью был
	связан с мыслью всего спектакля,
Этой стройности нет в Малом зеат­Во всяком. случае, «муки» можно за­менить другим словом, но не «бран­ным трудом». Впрочем, А, Д. ‘утвер­верждает, Что «бранный труд» более
буквально передает Шекспира. Воз­можно. Я не силен в английском
языке, и спорить здесь не смею. Но
в таком случае буквально передан и
второй стих: «\ я за жалость полю­бил». Как связать этот стих с пре­дыдущим? Для того, чтобы понять
его, следует взглянуть на него с точ­ки зрения второго стиха. Тогда все
(танет на свое место и будет звучать
так:

Она меня за муки полюбила,  

А я ее — за состразание к ним.

Вирочем, у’Радловой, здесь не фи­лологичеокая. проблема, это серьез­нее, это все та же «земля», «плоть»,
«Ренессанс». Режиссер Радлов и пе­реводчица. Радлова — оба они 60-
рются за реалистическое истолкова­ние Шекспира, эта их деятельность
высоко отмечена нашей обществен­ностью. Снятие с Шекспира покро­вов, скрывающих его земную и жи­вительную силу, вполне выражает
тенленцию и в советском искусстве
— Ухода от. абстрактных высот к
страстям живого человека. Очень зна­менательны В этом смысле работы
Радловых. Однако налиа тенденция,
не только освобожденная от ханже­ских предраюсудков «плоть», но и 6о­татство души. Больше, того, как раз
в единстве «умственною и физиче­ского», в уничтожении их противо­положности — истинная ‘тенденшия
нашего искусства. И если прежние
переводы и постановки возвеличива­ли умственное и третировали физи­yeckoe как низменное и Ралловы
справедливо реабилитируют это фи­зическое; то, нельзя допускать обрат:
ного перегиба. А Радлов как раз со­вершгает эти перегибы в постановке,
как Раллова в переводе.

Судить его, впрочем, по постанов­ке «Отелло» в  Малом театре трул­но. Трудно, правду сказать, заметить
мысль в этом спектакле. В самом де­ле. какое в нем содержание? , Может
бьгть, вто вадача -> показать ревность
«чудовища © зелеными. глазами»?
Очевидно, нет. Или борьбу. гениаль­ного ума, с великой душой? Тоже
нет, Значит противопоставление эго­истического и гуманистического На­чала? Нет; Что. же? Откровенно’. го­воря, не знаю. Может быть, это идея
о великой любви? Возможно, но, ка­юсь. не уловил. Нельзя ли обнару­жить мысль , режиссера по ее оскол­кам в этом спектакле..,
	лю, забывая поднять толову для 00-
лее высоких целей? Ям то и дело
творит, что «Кассио кроет’ Дездемо­ну», и каждый раз с особым смаком
рассказывает о «похотливых жереб­цах». Жеребны, зжеребцы.. Неужели
в подчеркивании этой «жеребятины»
—, csemuge>? Прежние переводчики
вовсе избегали этого, боясь «шокиро­вать» зрителя. Нас это не шокирует,
но и не восхищает такая гиперболи­ческая «компенсация». Впрочем, мы
бы примирились с этим, если б эта
«меребятина» не наложила своего ко­пыта на такие места, куда ей совать­ся не следует. Вот это печальное мес­то у Радловой.
а за бранный труд мой по­любила,

А я за-жалость полюбил ее.

Всем известно, как эти знамени­тые стихи звучат в старом добром
переводе: ‹
_ Ова меня за муки полюбила,

A a ee — за состраданье к ним.
Ha за какие переводческие ков­рижки мы не отдадим этой фразы.
Если б она даже не совсем соответ­ствовала Шекспиру, все равно, Мы
бы ее сохранили, Потому что это —
поэтическая жемчужина русского пе­ревода, Нельзя все без разбору вы­брасывать за борт, перевод вель то­же культурное «наследство». Но эта
лаконичная и исчерпывающая фор­мула выражает философский замысел
	шекоцировского «Отелло». Воли же
	за «бранный. труд мой полюбила», —
то,‘ простите. но Дездемона вовсе не
Девдемона. а Отелло — не’ Отелло.
После этой фразы я совсем иначе
смотрю на Дезлемону. Я не испыты­ваю никакой симпатии к этой пол­ковой даме, восторгающейся: «этими
военными». Если за «бранный труд
полюбила», то’ непонятно, почему
именно. Отелло, уже пожилого, чер­‘покожего, «толстогубого»? Жй тогда
лействительно следовало полюбить
Каесио, — он тоже воин, но блестя­щий, красивый, мололой, блатород­ный. анатный, Почему же все-таки
Отелло? Потому, очевидно, что «ва
муки полюбила». В разговоре с Ам­ной Дмитриевной Раллорой ona 06’-
яснила мне, что слово «муки» —
«христианское» в чужло «Отелло», а
другой товарищ информировал, что
венецианцы не могли товорить «му­ки», Что касается венецианцев, то,
бог с ними, меня интересуют не ве­нецианцы, а Шекспир. Но в словах
`Ралловой есть иввесчный смысл, ко­торый, правда дохолит, когда на ие­To  срециально. обрацено внимание.
		моне только идет речь и не об Отель
ло. О человеке, «она меня за мукя
полюбила, а я ее — за состраданъе
к ним». Тогда поднимается в нем
страшная ненависть против Кассио
и Дездемоны — не потому, что они
полюбили друг друга, a потому, что
они обманули. ненависть ко всем
этому подлому и пошлому миру.
здесь следует третье прекрасное ме­сто. Прибыли венецианцы и Люло­вико, и Грациано, и вся свита тут.
И Отелло говорит самому себе, по
их адресу. весь в пароксизме от тне­ва и презрения: «козлы и обезья­ны!!..>. ‘ Е

Очень близка к Шекспиру Пашен­ная. Всть у нее и «плоть» и «зем
ля», но есть и «ум», и эти начала
выступают у нее как большое але»
‘ровье ‘тела и души. как широкое
оптимистическое гпонимание челове»
ка, которому ничто человеческое :@
чуждо. Этот ум; правда, несколько,
циничный порядком  соглашатель»
ский. Но это не озобленный, себялю»
бивый ум Яго. Он является у Ome
лии в мощной юмористической окра­ске. Пашенная вобрала в себя Шеке
опира всей своей артистической ин­дивилуальностью. Мы помним ее в
других спектаклях, знаем ее юмор,
такой русекий, широкий, с ле ой
ухмылкой, с слукавой  хитрецой,
в котором столько добродушия,
широкой натуры, большой души.
Но это свойственно образу Эми­лии. Вель Эмилия, эта ловольне
практичная, «себе на уме» особа,
когла пришел час испытания, ока»
залась м№роипей, и смерть ее так
же благородна, как смерть Дездемо­ны и Отелло. Значит, таились в этой
повседневной, обывалельской натуре
такие порывы души, которые под
лые законы жизни загоняли внутрь
Не смеют существовать эти порывы,
и тот, кто их проявит — Дезлемона»
Отелло. Эмилия, обречены -на гибель.
Этот ` неожиланный переход Пален“
ная р совершенно естествей» —
но, с силой, покоривией зрителя. Она
заполнила финал трагедий своим
отромным горем, гневом. страданием,
и спектакль неожиланно, запылал Е
концу могучим фажелом.
	Мы никак не можем кричать «ура»
этому спектаклю; громоздкому, See
Форменному, лишенному идеи, дале­ко отстоящему от Шекспира, но те
пратопенные ‘жемчужины, которые
‘дарили нам в этом спектакле Осту­жев и Пашенная, — их нельзя утё­ить. Да, конечно, этого мало: ‹каз
жаль, о Яго. : ках. жаль».
	Ho будем ценить то немногое, что
мы получили, с горячей жаждой BA
леть их в будущем больше. значи­тельню больше, бесконечно ны
чем сейчас.
		борьба, И если Госет. кое-что взял у1.рит эти слова Остужев,. He 0 Jleaze-