Мих. АПЛЕТИН
	Мих. МАТУСОВСКИЙ
		АМЕРИКАНСКИЙ ПОСОЛ  
М СВОБОЛА СЛОВА
	Зимой нынешнего года тяжело заболел
один из крупнейших чешских поэтов, друг
советского народа, блестящий публицист и
видный культурный деятель Чехословакии
— Станислав Костка Нейман. Дни его были
сочтены. Но престарелый писатель-боец до
последнего дня горячо интересовался всем,
что происходит в мире.

Ст. Нейман, написавший в дии Мюнхена
исторический призыв к чехам «Народ мой,
не измени!» — остался верен своему долгу.
Он смело ‘выступил против тех, кто хотел
помешать его родной Чехословакии осуще
ствить свой план экономического развития м
самостоятельно итти по пути «к великой
мечте к великой цели», ибо никто не смеет
	мешать «нашему похощу», никто «<не может
	заставить замолчать наши песни».

`В праздничном первомайском стихотворе­нии Нейман со всей присущей ему страст­ностью выразил презрение к «долларовому
сопернику и толпам его содержанок». В ду­ше доживающего последние дни поэта го­рела неистребимая уверенность в том, что
«одолеем последнюю фашистскую сволочь.
Она не может дышать одним воздухом с на­ми — погибнет». Пламенное серлие поэта
до последнего удара билось в унисон с
сердцем ‘народа.

Поэт заклеймил позором всех привержен­пев долларовой политики. «Графом империа­лизма, мелким и хишным», назвал он Трумэ­на. Нейман свято верил в победу прогрес­сивных сил человечества. «Не мы, и не на­ше лело потершит крах!» — восклицал он.
Горячей верой в будущее дышит эта «лебе­диная песня» народного поэта Чехослова­кии, пля которого день международной со­лидарности трудяпихся — {1 мая — «день
торжественный, день свободы, день. долга н
верности», р
‚ Трулно сухими словами прозы передать
это горячее, честное, чистое обращение к
народу поэта, для которого «выше всего
стоит родина».

*Это не было похоже на обтекаемые слова
дипломатии; это был голос сердца, полити­ческая правда в поэтическом оформлении
свободного поэта своболной страны.
		Кое-кого из литераторов, особенно тех,
кто раныше усиленно кричал о независимо­сти художника от политики, испугало сме­лое слово поэта.

Нейман же принадлежал к тем писателям,
которые всегда ясно и точно сознавали всю
меру отвелственности художника перед на­родом.

Как бы то ни было, все, кому дорого сво?
бодное слово поэзии, были поражены,
узнав; что опубликование стихотворения
Неймана. вызвало целую... ноту протеста
американского посольства. Пражская газета
«Руле право» от 15 июня с. г. ` сообщила:
«31 мая 1947 года министерство иностран­ных дел Чехословакии получило от посла
США ноту протеста против опубликования
стихотворения «! мая 1947 года».

Депломат в роли литературного xparanwal
Зрелище невиданное. Да, поистине, не пез
ревелись в США люди, лишенные чувства
юмора. Дипломат-критик, очевидно, Heridio~
хо натренированный в вопросах «свободы»
печати, выступает с нотой протеста против..:
стихотворения. Только непопустимой поли­тической развязностью можно  об’яснить
«критический» опус американского дийло­матав Праге, вмешательство американского
представительства в литературные дела
другой страны.

Алвокаты пресловутой «свободы печати»
готовы наложить вето на всю. неугодную им
поэзию в чужих странах. Люди, поощряю­нише у себя в стране любые пасквили, на­правленные против других государств и их
деятелей, выступают в роли гувернанток;
пытающихся привить «хорошие манеры»
тем, кто их об этом совсем не просит, а
главное. не нуждается в этом.

Американскому блюстителю нравственно:
сти слеловало бы помнить, что Чехослова­кия — это не Греция и не Турция. Там
можно запретить своболное слово, засадить
в тюрьму любого, кто неугоден американ­ским хозяевам.

В странах новой демократии живет свобо­да слова; печати, мысли — свобода, кото­рой нет в странах, живущих за железным
занавесом. американских хозяев.
		Из всех воспоминаний о воине виде­ние зимней Москвы сорок первого года —
самое незабываемое. Я добирался из-под
Валдая в Москву. Уже начинало темнеть,
хогла наш бывалый фронтовой грузовичок,
покрытый для маскировки известкой,
вехал в город. Как все замерло во мне,
когда мы снова увидели первые москов­ские трамваи, высокий шпиль Химкинского
вокзала, громады новых зланий на Ленин­тралском Шоссе и, наконец, различили в
дымном морозном воздухе знакомые очер­фания кремлевских башен! Такой именно я
	увидел Москву позже, изображенной ху­дожником на бронзе, — это была медаль
«За оборону Москвы». Мы стояли в гре­мящем кузове грузовика, поддерживая
друг друга за поясные ремни, и, честное
слово, ледяной январский ветер казался
нам в ту минуту теплым и ласковым. —
ведь мы были в Москве, это был ветер Мо­CKBBI.

Москва... разве расскажешь обо всем,
что заключено для каждого из нас в этом
коротком слове! — и первый приезд из
провинции с тетрадкой юношеских стихов,
и любимые учителя, и друзья, Литератур­ный институт на весеннем Тверском буль­варе, военный эшелон, уходящий на фронт
< затемненного вокзала; дни победных са­лютов, озаривших весь мир. дни всенарод­ных торжеств, когда Москва выходит на
площадь, чтобы встретиться с великим вож­‘дем. Что бы ни случилось в нашей жизни,
в минуты тревог и радостей мы обраща­лись К Москве, даже за тысячи верст от
нее. Голос ее мы слышали в мокрых болот­ных землянках северо-запада, в деревян­ных польских местечках, в серых пустын­ных немецких замках, в столицах чужих
государств.

И еще мне вспоминается один москов­ский литературный вечер, некоторых учает-.
ников которого нет уже сейчас в живых.
Плещадь Маяковского. Ветер и снег заме­тают каменные ступени Концертного зала
имени Чайковского. освещенного внутри
		торжественно и ярко, — впервые з3з время
войны мы увидели столько света. Предсе­дательствовал на вечере Владимир Петрович
Ставский. Выступающие писатели-солда­ты, лейтенанты, майоры Красной Армии си­дели в зале и, поднимаясь с мест, прямо
`из зала читали свои стихи. где в каждой
строфе присутствовала Москва: Когда
кончились выступления, мы вышли в город:
‘непроглядная зимняя тьма обступила нас
со всех сторон. Города не было видно, но
он угадывался во всем — в зарницах ноч­ных трамваев, в смутной дрожи полупри­крытых автомобильных фар; в. маленьких
лучах ручных фонариков, вспыхивающих и
гаснущих у под’ездов. В эту минуту за­трубили сирены воздушной тревоги, за­жглись сторожевые прожекторы, и москов­‘ские зенитчики закончили этот необычай­ный литературный ‘вечер. .

t

 
	  Пусть вечно здравствует Москва — наш
славный стольный город, наша правда и
‘совесть; великий командный пункт всех
наших работ и дел, полетов ‘и плаваний,
‘планов и открытий. Под певучий бой ее
‘башенных часов страна кончает свой тру­MOBO день, под звон ее позывных она ран­‘ним утром выходит на работу.
	‚ Когда зажгутея праздничные огни Над
‘нашей столицей, отмечая ее восьмисотлет­‚нюю годовщину, когда фейерверки и про­а озарят спокойное осеннее небо
 Москвы, вспомним ее и такой — тревож­‘ной и бессонной, затемненной и строгой;
 огнем и железом встречающей врага Ha

  своих рубежах.
	...И в этот час застыли люди

В нехах; на въыпиках, у перил.
Сквозь вой сирен и гром орудий
С народом Сталин говорил.
Тогла был фронт почти что рядом,
А он еквозь ворох тысяч дел
Провидящим орлиным ваглядомь
Вперед, зв грядущее глядел,
Котгла он смолк, над всей вемлею
Стояла долго тиниина...

Bitaa в тот вечер под Мосввою
Сульба Берлина решена,
	(Сердце мира
	Кришьян Барон, крупнейший  фолькло­рист, доживший до преклонных лет и про­званный народом «белым дедушкой», боль­шую часть своего многотомного собрания
дайн обработал в Москве. Москва для ла­тыша полна дорогих воспомичаний, соеди
которых особенно — Москва в годы Вели­кой Отечественной войны,

Америка, да не только Америка, э все
капиталистические страны перемалывают
‘тяжкими жерновами всех переселенцев, и,
за малыми исключениями, они теряют мно­тие национальные черты. Стоит прочитать
в антологии современной американской
поэзии биографии  стихотворцев,—и Уви­дишь в некоем дантовеком котле сваренных
в американском соусеи шведа, и итальянца,
и нашего даугавпияеского еврея, и голланд­ца — y всех облезла национальная кожа.
Бели бы не было Москвы, перестал бы ¢y­шествовать латышекий народ. Советская
Москва сохранила, оберегла от врагов наш
язык, нашу культуру, многих наших луч­ших людей — драгоценность. что для на­родя дорожа золота и алмазов.
	Латышские поэты < глубокой благодар­ностью писали о Москве, но многое-—и са­мое главное — они должны еще создать,

Мы все в неоплатном долгу перед  великим
русским городом.
	Все народы будут слагать о Москве,
сердце мира, взволнованные строки.
	Обложки новых книг, выпущенных к 800- летию Москвы. На снимке (слева напра­во): Е. Симонов «Москва — столица наше и P одины» работы худ. И. Кричевского,
		„ П. Суворова и И. Катцен «Метро

&
	ВСТРЕЧА
	П. Сытин «По старой и новой Москве» — 4y4.
	Москвы» — худ. П. Зубченкова.
- о oo

 
	Душан КОСТИЧ
	Шаги по снегу... Москва под снегом,
А в сердце радость кипит ручьями!
	Глаза, улыбки друзей мы помним —
Москва ведь стала для нас отчизной!
Протянем руку, бокал наполним,
Пусть наша дружба весельем брызнет!
	Звенит ли шаг мой по камню улиц,
Поет ли сердце в груди, как птица, —
Зарей московской, звездой кремлевской
Большая радость в душе лучится!
	Перевел с сербского Мих. ЗЕНКЕВИЧ.
		Мы помним встречу зимой студеной,
Она и в стужу теплом нас греет!
Широкий ветер, московский ветер
Весенним смехом в глаза нам веет!
	 
	Звенит ли шаг мой по камню улиц,
Поет ли сердце в груди, как птица, —
Зарей московской, звездой кремлевской
Большая радость в душе лучится!
	Мы помним встречу. И наши руки
Тепло пожатий хранят, как память.
		Есть русские слова, значение которых
выросло. за последние годы неизмеримо,
слова, которые во всем мире, на всех язы­ках одинаково понятны и для всех являют­ся выражением чести, славы и величия.
«Москва». «Сталинград». «Ленинград». Это
Уже не только названия городов; это поня­тия, наполненные предельным напряжением
человеческих возможностей, надеждой мил­лионов и восторгом победы.

Если когда-то поэт писал: «Москва, как
много в этом звуке для сердца русского
слилось», то теперь этот звук полон ново­го, особого значения, и не только для серд­ца русского. Во всех странах, на всех KOH­тинентах слово «Москва» звучит, как выра­жение нового мира, нового социалистиче­ского общества, как надежда всего труло­вого человечества, как обещание для угне­тенных и обездоленных.

В 1934 году Вере Инбер довелось побы­вать в Норвегии. Там, в одном из портов,
она встретилась с норвежским рабочим па­реньком, который русского языка не знал,
но
	Он выводит знакомое слово «МозЕ\ма»,
И от этого слова — лучи;

(До чего хоротто, что иные слова
Лаже в дальних краях горячи!)

Он приветствует в эту минуту Союз,

Он глядит хорошо и веерьез.

И, солрав рукавицу и сбросив картуз,
Он трясет мою руку до елез.

Хорошо. что на грусть мы теряем права
И что, как бы он.ни был далек,
Человек се удивительным словом «Москва»
Не бывает нигде’ одинок.
	(«Весна в Норвегии»).
	словацкие братья посылали привет совет­ской столице,

Но есть слово о Москве, идущее к нам
из глубины истории, произнесенное почти
сто двадцать пять лет тому назад и cero­дня звучащее не только как привет, HO HW
как удивительное пророчество.

Единственной, себе в истории соперницы

не зная,
Ты простоишь и до того пожара Грядущего,

В котором все империи мира должны
погибнуть...*

Так писал о Москве в 1823 году Байрон
в своей поэме «Бронзовый век». Многие ча­сти этой поэмы, кстати сказать, звучат се­годня с новой остротой и актуальностью.
Олно из послелних произведений великого
	поэта, оно проникнуто духом бесконечной
	ненависти к английской и международной
реакции, направлявшим в те годы все уси­лия на то, чтобы искоренить влияние. фран­цузской революции.

Непосредственным поводом к поэме по­служил Веронокий конгресс так называе­мого «Священного союза», происходивший
в 1892 году. Упоенные победой над Напо­леоном, которого не они разбили, англий­ские империалисты. в «овященном союзе»
со всеми черными силами Европы пытались
сковать народы обручами своей реакцион­ной политики, подавить всякую мысль ©
свободе и революцим.

Байрон с необыкновенной силой и блес­ком развенчивает «священный с0ю3> и, в

mm.
	особенности, английских реакционеров. Ero
	стих, облитый горечью и злостью, не щадит
ни царей, ни их министров. Вот один из от>
рывков, обращенный к. английским господ­ствующим классам:
	Таков он, наш бесславный Минциннат:
В войне он фермер. в ферме он диктатор,
И плугов. и мечей экснлуататор,
Поля чужою кровью сдобрить рад!
Зачем. в амбарах прячась от народа,
Он братьев шлет на битву? Для дохода!
Что побуждает к жертвам каждый год
Слезами; кровью; деньгами? Дохол!
Он ест, он пьет, клянется честью рода
За Англию погибнуть — для дохода!
Мир заключен, но пылкий патриот
Не рад ему; война была— доход!
Милльонов траты и любовь к свободе
Родной страны -—в чем примирить?

— В доходе!
Ну, что ж. они, веть, возвратят расхол?
О нет: вое прочь! Ла здравствует доход!
Их радость, жизнь, утеха в дни невзгоды,
Добро и зло — походы и доходы;
Их счастье, их любовь. прелмет забот,
Религия — ‘лохол. похол. доход!
	Что касается английского народа, то для
него -
	Увы, Уж «хлеб. и рыбы». что когда-то
Всех насьшали сытно и богато,
Исчезли: печи замкнуты давно,

Моря иссякли: все поглощено,

Й от милльонов трат один осталея
Совет. чтоб каждый малым насвивался...
	Можно подумать. что пророческий дар
Байрона простирался ло того, что поэт, ри:
суя картины своего времени, в точности
	предвидел. каково будет положение дел в
	его родной Англий при лейбористеком нра­вительстве господина Эттли.. Известно,
что лозунгом лейбористского правятель­ства: обрашенным к народу, является:
	«Меньше!» Меньше ешьте, меньше отдыхай­те — во имя доходов богачей!

Но в данном случае нас гораздо больше
интересуют вдохновенные слова великого
поэта о Москве, кототая потрясла его во­ображение в голы войны с Наполеоном и о
которой он сказал, что нет ей равной в
истории.

Войтелям великий ты урок

Иреподала, хотя едва ли’ впрок,
	Привет из Болгарии
	стического строительства, не может не сва­зать: «Вижу Москву и хочу, чтобы все
города мира были свободны, счастливы И
довольны, как город, где живет Сталин!»
Перевод с болгарского.
	Влебвые увидел я Москву летом 1915 го­ла. Я был тогда солдатом, учеником
фельдшера при Варшавском военном
госпитале. Дом, rae разместился в
Москве эвакуированный госпиталь, нахо­длился в бывшем Камергерском переулке.
Тогдз громадный город промелькнул нпере­до мной смутным видением. Год спустя мне
дали на фронте отпуск и я направился в
Москву. Студент Коммерческого институ­та, молодой поэт Валдис Гревинь, ныне
совотекий Латышский писатель, переводчик
«Тихого Дона», «Цусимы» и многих других
книг, волил меня’ в Художественный
театр, где я; замирая от ‹ восторга,
смотрел пьесы Чехова и Горького в ис*
полнении Станиславского, Москвина, Кача­лова и Книппер. Сидел в Румянцевском му
gee, rie лля солдата было слишком уютно
я опрятно. Москва тогда еще не ‘раскры­лась юноше, Деревянные башни и терема
с картин Аполлинария Васнецова, купече­ское Замоскворечье Островского ‘в уме
странно переплетались: с Камерным  теат­ром. со стихами Пушкина и Брюсова.

Прошло много лет. Осенью 1941! года я
снова увидел Москву. Опять война. Москва
стала великой собирательницей всех ©вобо­долюбивых народов, великой надеждой И
освоболительнийей — она была Матерью на­родов, р з
Одной из первых книг; приобретенных
мною тогда в Москве, были латышские
	сказки на русском языкв®.
	Гурген БОРЯН
	от, кто борется
	фитта. Его интересуют не психологические
домыслы, а конкретные факты, живые или
‘умершие во имя жизни люди. Он раскрывает
все подпольные клички, он сообщает о
судьбе каждого встреченного им человека,
он щепетилен с правдой, как летописец, но
он взволнован, как Участник и борен. Яр=
кость многих сцен и характеристик дости“
гает в книге высокой обобщающей силы исз
кусства. Десятки самых разных людей про­ходят перед читателем, и их портреты всег­да реальны и психологичны.

Описание жизни в обоих лагерях — эта
повесть O роли, росте и силе коммунисти­ческой лагерной организации, сперва фран­цузской, а затем об’единенной. Лаффитт
впервые широко показал то, что вынуждены
признать и враги коммунистов (Амбриер —
«Болышие каникулы» Руссель — «Мир
концентрационного лагеря»): коммунистиче­ская организация в лагерях была, как пра­вило. единственной и всегда — единственно
	деятельной. Ее благотворное влияние, ее
подлержка, моральная и материальная, рас­пространялись на всех заключенных. Лаф­фитт описал несколько заседаний своей ор­ганизации (если можно назвать заселаниями
тайные встречи коммунистов в самых не­ожиданных укромных углах): на них не­изменно разрешались вопросы, волновавшие
весь лагерь и каждого заключенного. Ком­мунисты принимали на себя всю ответст­венность и любой риск, руководствуясь
лишь общим благом,

Нри этом Лаффитт не упускает из виду
причин, в силу которых многие из заключен­ных лишь временно шли с коммунистами.
Он раз’ясняет, почему ero организация
считала необходимым временное сотруд­ничество не только со вчерангними, но и <
завтрашними врагами: как и коммунисты в
самой Франции, лагерные подполыцики бы­ли убеждены, что победа может быть толь­ко всенародной, хотя, после нее и наступий
неизбежное расслоение.
_ В лагере Лаффитт встретился © предстаз
‘вителями других наций: югославами, испан»
цами, чехами, поляками. ° Под влиянием
коммунистической организации люди, разоб­щенные языком и нанионалистическими.
предубеждениями, сплачиваются в единый
коллектив. Поучительно и то, что францу­‘зы, рассчитывавшие на общие симпатии,
сперва вовсе не пользовались ими: испанцы
не прошали им невмешательства, чехи —
Мюнхена, поляки — военного предательст­ва. И тогла французы задумались о своих
обязательствах на будущее.

В книге есть и недостатки, главным об­разом, некоторая сухость стиля, вызванная
‚документальностью. Но Лаффитт и не пое­‘тендует на то, чтобы его книга была худо­жественным произведением, и для него са­Moro, вероятно, неожиданность, что’ полчае
она поднимается до подлинного ‘синтеза
‚факта жизни и искусства: В целом же эту
книгу можно назвать гимном в честь ком­О партии; она рассказывает.
правду о ее людях и о тех, кого она в го­`ды великой борьбы вела за собой.
Книга, Лаффитта представляет болышной
интерес и для советского читателя. Он уз.
нает из нее о фактах, которые до сих пор
‚доходили до него лишь в форме краткой га­зетной ‘информации. Он < удовлетвоелием
увидит, что в самых страшных условиях фа­‘шистского террора во Франции коммунисти­‘ческая партия представляла собою единет­венную силу, об’единявшую людей, возглав­‘лявшую и направлявшую борьбу нарола за
жизнь. Он еще раз поймет, какая вопиющая
клевета содержится в книгах упадочных,
реакционных писателей, которые даже в на­родном сопротивлении врагу увидели и вос­пели только небытие, смерть, разложение.
Наконец, разбираясь в современной фран­цузской обстановке, советский читатель лег­че уяснит себе закономерность происходя­щего, правильность линии  KOMMYHHCTH:
ской партии и укрепится в своей вере в тех,
кто остался и останется нашими друзьями
за рубежом.

 
	Выставка
‚литературы о Москве
	Вчера, э.сентября, в Москве в Государст­венной публичной библиотеке СССР” имени
В. И. Ленина открылась выставка литера­туры, посвященная 800-летию Москвы.

Злесь представлено свыше 2 тысяч книг,
журналов, старинные рукописные и первопе­чатные издания первых номеров газет и
журналов, вышедших в Москве, гравюры и
иллюстративные материалы. Выставка - со­стоит из 6 разделов «История города Мюоск­вы», «Москва в истории революционного
движения», «Москва — столина СССР»,
«Москва научный и культурный центр»,
«Москва в истории русской культуры XV—
ХХ вв». (по материалам отдела редких книг
и рукописей), «Периодическая печать к
700-летию Москвы и пернодическая печать
к 800-летию Москвы».

В разделе «История города Москвы» ши­роко показана роль Москвы в создании рус­ского государства и в борьбе с иноземными
захватчиками. На выставке экспонированы
рукописные книги Х\У—ХУГ веков, отобра­жено начало книгопечатания в Росоии.
	 
		‘ивет лить Т
	 

 

Живут лишь те, кто борются — эти сло­ва Виктора Гюго Жан Лаффитт избрал и
‘для заглавия и для эпиграфа к своей кни­ге. (Строка известного стихотворения как
нельзя лучше определяет содержание его
повести о недавних днях Франции. За немно­гими исключениями французские писатели,
описывавшие первый период Сопротивления,
видели в нем «Сумерки живых» (Серж Грус­сар) или «Странную игру» — продолжение
«странной войны» 1939—40 тг. (Поль Вай­ян). Они сознательно замалчивали всенарод­ный характер сопротивления, обходили роль
коммунистов, клеветали на патриотов. Лаф­фитт не полемизирует с ними; он восста­навливает истину.

По. профессии’ рабочий-кондитер, Жан
Лаффитт сравнительно молодой человек, но
старый член французской компартии. При­званный на военную службу, он принимал
участие в «странной войне», был заключен в
лагерь для военнопленных, бежал оттуда в
ноябре 1940 г., тайно вернулся в Париж, не­мелленно установил связь с партией, нахо­длившейся в подполье, и сам стал одним из
руководителей подпольной борьбы.

В его книге три части. Первая посвящена
борьбе против оккупантов, которую вели
коммунисты Парижа и провинции. Вопреки
утверждениям буржуазной печати, Лаффитт
приводит неопровержимые факты,  <виде­тельствующие о том, что осенью 1940 года
народное сопротивление гитлеровцам уже
развернулось, причем. единственными, кто
сумел организовать борьбу, были коммуни­сты. Лаффитт рассказывает о большой анти­немецкой демонстрации, организованной им
с помощью боевых партийных групп, о стач­ках и саботаже горняков, возглавленных
коммунистами, о ежедневных трудностях и
опасностях, о героической стойкости комму­нистов, продолжавших борьбу, несмотря на
‘приказ генерала Штюльпнагеля, об’явивше­го их смертельными врагами Германии и уг­рожавшего казнью за любой вид коммуни­стической деятельности. В подполье Лаф­фитт встречался с Жаком Дюкло и Бенуа
Фрашоном и описал две такие встречи. Он
описал также тягу народа к компартии и. то,
как непрерывно пополнялись ее ряды. Все
это происходило в то время, когда Лондон
предписывал фоанцузам политику выжида­ния и рекомендовал им известные трюки с
буквой «V» (victoire — победа), как глав­ную форму сопротивления.

Во второй и третьей частях показана жизнь
в лагерях Маутгаузен и Эбензее. Лаффитт
точно воспроизвел обстановку и атмосферу
этих фабрик смерти. В противоположность
Груссару и особенно Вайяну Лаффитт чужд
всякой патологии и далек от пресловутого
«экзистенциализма». Однако его сухие
справки производят кула более сильное
впечатление, чем философические самоистя­зания героев Сартра. Это об’ясняется не
только строгой документальностью и, сле­довательно, абсолютной правдивостью книги
Лаффитта, но и его подлинно действенной
любовью к людям, присущей настоящему
коммунисту. Не муки человека сами по себе,
а его борьба © ними — вот что волнует Лаф­Jean Laffitte. Ceux аш vivent. Ed. «Hier
et Aujourd’hui».. Paris. 1947.
		В чувство патриотизма советского чело­века входит законная гордость Москвой, в
которой Кремль, в которой жил Ленин, жи­вет Сталин, Москвой -— столицей Совег­ского Союза, столицей. искусств, «центром
мира», как сказал Маяковский. Об’ехав чуть
ли не весь свет, Маяковский писал, что он
бы «жить и умереть хотел в Париже, если б
не было! такой зёмли — Москва».  

В дни войны, когда человечество вело
смертельную борьбу с чудовищем фашизма,
слово «Москва» гпремело на весь мир, как
набат, означало крепость, надежду, факел,
высоко поднятый над миром слез и крови.
Французский поэт Луи Арагон, вынужден­ный перейти в подполье, писал стихи, кото­рые он назвал: «Радио— Москва»:

Слушай, Франция! Ты не одна...

Пусть примером нам русское мужество

служит...

Слушай, Франция!

И чехословацкий журналист Юлиус Фу­чик, находясь в гитлеровской тюрьме, пи­шет в своих предемертных записках: «Се­годня 1 мая 1943 года,. Сейчас часы на
Кремлевской башне бьют десять, и на
Красной площади напинается парад. Пана­ша, мы с ними. Там сейчас поют «Интерна­ционал», он раздается во. всем мире, пусть
зазвучит он и в нашей камере. Мы поем...»

Трагическое становится › величественным.
Невозможно без волнения читать, как Фу­чик и его товарищи по заключению начина­ют ходить на прогулке по-особому:  pas­два, раз-два, что означает удары молотком.
Потом второе движение: как будто косят,
как будто жнут. Молот и серп. Серп и мо­лот. Товарищи поняли. Нет, не воображе­нием. А сердцем, душою, все силы которой
устремлены к Москве.

Из мрачного фашистского логова чехо­# Перевод К. Тимирязева­который еще в
1919 году обратил внимание на эти замечатель­ные строки.
	Стефан KAPAKOCTOB
	Кто-то сказал: «Посмотри Неаполь и ум­ри!» Но тот, кто видел кипучую и могу­Е у. OM
	pO ee gs
чую столицу СССР, кто. побывал в ней,
	познакомился © ее разнообразной жизнью,
тот. захваченный великим делом социали­Акад. А. HIYCEB
	800-летний юбилей Москвы совпадает ©
30-летней годовщиной Советского государ:
ства. За этот кратчайшай в истории срок
облик нашей столицы преобразился. Вся­кий москвич это хорошо знает. Он гордится
своим метро и каналом Москва-—Волга, гор­дится ширскими площадями и магистраля”  
	ма своей столицы. Но все эти отдельные
крупнейшие достижения наптих строителей
и зодчих — лишь часть будущего единого
целого, лишь первые очертания сталинского
плана реконструкции Москвы. Этот. план
воплощает в себе сталинскую заботу о че­ловеке, он мог родиться только в условиях
социалистического ‘общества и советского
государственного строя.

В капиталистических странах города ра­стут стихийно, и все попытки градостроите­лей подчинить этот стихийный рост плано­вому началу обречены на неудачу, так как
наталкиваются на непримиримые противоре­чия, заложенные в самой природе капитали­стического общества и капиталистической
экономики. Реконструкция городов по еди­ному плану и их дальнейшее планомерное
развитие возможны лишь в социалистиче­ском государстве.

10 июля 1935 года постановлением ЦК
ВКП (5) и СНК СССР. был утвержден план
реконструкции Москвы как столицы CCCP.
На основании этого плана еще до войны
были созданы магистрали и площади, по­строены новые очереди метро, улучшен на­земный транспорт и Т. д.

Война прервала эти работы; Теперь, пос­ле победы, мы опять приступаем к ‘рекон=
струкции нашей любимой столицы.

Новая сталинская пятилетка  предусмат“
ривает в Москве постройку трех миллионов
кв, метров жилой плошали;, Новые ло-.
ма будут представлять собой изящные зла­ния © хорошими пропорциями, в которых
приятно и уютно жить, © квартирами разных
размеров и со всеми современными удобст­вами.

‚По плану реконструкции будут созданы
новые магистрали площадей и в первую
очередь — магистраль Дворца Советов, бе­Источник вдохновения.
	ры и искусств Армении. Этот прославлен­ный в веках город стал трибуной, откуда
голос писателей звучит громче, шире.
Здесь созтавались и мои песни о величии,
о славе. Москвы:

Великий, прославленный город, тополь
Араратской долины мечтает о твоих вечно
зеленых елях, гордо стоящих у стен Крем­ля. На вершинах седоглавого Арагаца
алым пламенем горит отсвет лучей вели­цавых кремлевских звезд.
	Я вижу Кремль тероический, вижу город,
Сверкает нлощадь Красная вдали.

Как тироки, оветлы твои тросторы,
Столина наптей солнечной земли!
	К Москве ведут все дороги свободы,
справедливости, счастья. Далеко от меня
Москва, несколько тысяч, километров раз­деляют нас, но всегда я мыслямм связан с
нею. В торжественные дни празднования
восьмисотлетия великой нашей столицы я
передаю славному русскому городу мою
сыновнюю любовь, мою неисчерпаемую бла­годарность.

Не раз приезжал я в Москву из моей
горной страны, и всегда Москва гостепри­имно встречала меня. Я ходил по ее широ­ким, шумным улицам, светлым площадям.

Сколько раз Москва < материнской лю­бовью принимала нас, деятелей литерату­Т. ЩЕПКИНА-КУПЕРНИК ТЕБЕ ЛЮБОВЬ И ТРУД
		Моя Москва! Где с нами был Толстой
И гле писал мой незабвенный. Чехов.
Москва моих стремлений и успехов,
Москва моей надежды золотой!
	Где жил Островский, где в театре
Малом
‚ («Дом Щепкина», как звался он тогда)
Ермолова была нам идеалом
И за собой вела нас, как звезда.
А
‚ Москва! Куда всю жизнь я неизменно
«Домой» стремилась из далеких стран.
Москва! Горенье мысли влохновенной:
Чайковский... Станиславский... Левитан.
	Запретные студенческие песни...
Московский славный университет.

Грозы преддверье — баррикады Пресни,
И новых дней забрезживший рассвет.
	И час пришел: все разгорался шире
Осенний яркий блеск Октябрьских днейы—
	Моя Москва проснулась в новом мире,
Венен столицы вновь вернулся к ней.
	Полна народной силою живою,
Москва жила, творила, шла вперед...
Но вдруг — огонь и ужас над Москвою,
Й п небесах железных птиц полет.
	Моя Москва любимая! Я с нею

И в грозный час расстаться не могла...
Она ж осталась царственно светла,
Она сумела дать отпор злодею.
	Нрожив века — она все молода;

Все прежняя — и все ж совсем другая:
Горит над нею Красная Звезла,

Весь мир своим сияньем озаряя.
	Давно моя белеет голова,

Давно уж сердце ждет успокоенья:
Но ло его‘ последнего биенья —
Любовь и труд тебе, моя Москва!
	БУДУЩЕЕ СТОЛИЦЬ
	будет построено между Лаврушинским и
Малым Толмачевским переулками.

Здание Академии наук, выходящее Ha
набережную у Крымского’ моста, строится
на обширной площади. Рядом © ниу будут
выстроены музеи Академии наук, библио­тека на 10 млн. книг, которая расположится
в 16-этажном небоскребе. ‘ирокая Ка­лужская улица обсаживается зеленью до
заставы у Ленинских гор. От заставы же
начинается липовая аллея и Калужское
шоссе, вдоль которого сооружается в два
километра длиной научный горолок Ака­демии наук. Некоторые из институтов ака­демии, как, например, Институт генетики,
уже построены. .

Площади и бульвары столицы украсятся
памятниками и монументами. Москва будет
ярко. освещена, ярче, чем станции метро.

По генеральному плану реконструкции
Москвы многие промышленные предирия­тия, наличие которых не оправдывается не­посредственными нуждами. города, будут
выведены за городскую черту. Новые оче­реди метро, большое количество такси,
автобусов, троллейбусов и новые линии
трамваев, водные пути Москва — Волга зна­чительно изменят условия жизни в Москве.

Предполагается сооружение новых очере­дей метро, в частности создается кольцо
метро, соединяющее вокзалы столицы,

Особое внимание уделяется зеленым на­саждениям столицы. Создается новый Бо­танический сад Академии наук в Останки­во площадью в 250 га и‘парки культуры.

Таким образом, уже к концу новой ста­линской пятилетки советская столица пре­вратится в грандиозный архитектурный ком­плекс, вернее, в целую систему архитектур­ных комплексов, расположенных вокруг
центрального главного ядра, состоящего из
Кремля, Красной площади’ и строящегося
Дворца Советов. /

Москва будущего, осуществляемая по за­мыслу великого Сталина, должна явиться
художественным воплощением тех великих
идей, которые вдохновляют и всегда будут
вдохновлять свободолюбивое Человечество
во всем мире,
	рущая свое Hayao’ OT площади Дзержин­ского. Реконструкция этой площади уже
началась. По сторонам ее вырастут новые
здания. Посредине будет установлен памят­ник Феликсу Дзержинскому. Входы в мет­ро украсятся колоннадами.

От плошади Дзержинского. магистраль
Дворца Советов проходит через TeaTpaab­ный проезд, площадь Свердлова, Охотный
ряд, выходя на Манежную площадь. За Ма­нежем она превращается в бульварную ма­гистраль, ведущую непосредственно к ве­личественному зданию Дворца Советов. За
Дворцом Советов проспект продолжается
по новой трассе до Москвы-реки, через ко­торую перебрасывается мост на Ленинские
горы. На вершине гор проектируется гости­ница-небоскреб высотою в 32 этажа. Тут
начинается юго-западный район Москвы,
район нового строительства; двух © поло­виной-километровая трасса Дворца Советов
соелинит его с центром.
	Второй замечательной магистралью Mo­сквы будущего явится улица Горького
вместе с ее продолжением — Ленинград­ским шоссе, вплоть до Волоколамской раз­вилки, всего ллиною в 9 км.
	Третий проспект столицы — новый дроат,
параллельный старому, дающий возмож:
ность быстро выехать из центра города Ha
Можайское шоссе, в новый парковый район.

Кольца «А» и «ВБ» связывают районы
Москвы круговыми трассами. Большое
кольно «Б» вновь будет красиво озеленено
и даст возможность детворе и взрослым в
знойные летние дни гулять в тени деревьев.

На кольцевых магистралях будет B03-
двигнуто несколько небоскребов нарядной
архитектуры в 96 и 16 этажей.
	В самом пентре Москвы, на таких ули 
wax, как Петровка и Кузнецкий мост, так»
жа произойдут большие перемены. OTH
улицы будут освобождены ‘от’ ряда устаз
реыпих домов и значительно расширены.

В Замоскворечье, на Болотной площади,
уже создается большой парк. Новый пеше­ходный мост через канал поведет к новому
зданию Третьяковской галлереи, которое
	Более полувека в Москве
	До приезда в Москву знал я один т9и5..
хо Мценск,

Большая, но все же тихая Москва ме­ня не поразила: и в ней были сады, и за­нах земли. и можно было порою услышать
протяжную иволгу. Ощущение это сейчас.
очень помогает мне в работе над романом.
«Пушкин в Москве»; болыше того, ‚мне ка-.
жется, я довольно явственно вижу и гораз­до более старую Москву времен Ивана Ка­литы, что я и попытался изобразить в не“
давней своей, еще не опубликованной по­эме о Москве. .

- Москва крепко вошла в мою жизнь.

Именно здесь, в закрытом учебном заве­дении, поочли мы первое воззвание-прокла­мацию. Ухоля по субботам якобы к род­ственникам. проводили целую ночь в чте”
нии, спорах в узкой и длинной подчердач­ной комнагушке, как ласточки под стре­хой, у одного из наших «приходящих» то­варищей. Как многое сложное казалось
тогда простым! Зимою  — ученье, уроки и
собственный литературный (хотя и рукопис­ный, но даже иллюстрированный) двухне“
дельный журнал. А позже, в TOM же Пет­ровско-Разумовском (ныне Тимирязевка),
где, о чем все мы с гордостью памятовали,
слушал лекции и. любимый ‘нами Владимир
Галактионович Короленко, происходили
вхолкн, первые споры марксистов с народ­никами: в академию казаки не заезжали,
ио это нам не помешало познакомиться ©
ними Ha улицах просторной Москвы в тес­ном Охотном ряду...

В Москве же началась ий моя литератур”
ная судьба. Весной 1899 года напечатал я
первый рассказ в журнале «Народное бла­го». Рассказ был навеян Моею поездкой во
нремя голода в татарскую деревню Чисто“
польского уезда. Москва собирала деньги,
которые я получал для голодающих через
газету «Курьер». И в дальнейшем моя ли­тературная деятельность самым тесным of
разом связана с Москвой.

Мальчиком видел я на Пречистенке Льва
	‘Толстого. Он шел мне навстречу в полу­шубке, перепоясанный по-мужицки. Но за­думчив он был по-своему, по-особому, и
не слишком. большие глаза его были при­стально устремлены куда-то вдаль или в
себя. Но, что было’ совсем необычайно,
Толстой мне показался не просто большим,
а совершенно огромного роста; это ‘был
великан среди обыкновенных люлей. Много
спустя, в 1909 году, когда я однажды: про 
вел целый день с Львом Николаевичем в
Ясной Поляне, я мог убедиться в том, что
он был обычного среднего ‹ роста. Но так
была велика другая правда’ юного’ моего
восприятия, что я и Физически воспринял
Толстого как великана. О московской встре­че с Антоном Павловичем Чеховым после
яллинского знакомства © чим я писал в свое
время; это одно из самых памятных мне мо­лолых писательских впечатлений.
	И еше с одним из великих русских пи­сателей связаны у меня московские яркие
воспоминания. Я был на открытии памят­ника Гоголю на Пречистенском, ныне Го­голевском, бульваре. Я жил тогда в Киеве,
а на торжества приехал как корреспон­дент газеты «Киевские отклики». Где-ни­будь, может быть, мои корреспонденции и
сохранились, но сейчае мне особенно хо­чется вспомнить He нашумевшее в лите­ратурных кругах заседание с докладом
В. Я. Брюсова, не что-либо еше из области
литературы, а ту’обшую ‘взволнованность
всей Москвы, когда русский народ. истин­но живым чувством с открытой и благо­дарной душюй чествовал на улицах и пло­шадях великого писателя.
	Москва послеоктябрьская — это живая.
‘наша история. Это не просто огромный
город мирового масштаба, нет — это центр
нашей великой страны, осуществляющей
и несущей миру социальную правду. Моск­ва не стара, она молода, ибо судьба ее
неотрывна от молодого, творящего себя
мира.
	>“, №
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
	aim * in