Вера ИНБЕР НУТ Как в черном коконе, под пыльной пальмой, Ребенка, монотонно и печально, Баюкает на знойном пустыре. Пески подходят к самому жилью, Пустыня дышит раскаленной пастью. А где-то там (какое это счастье!) Арык свое лепечет лью-лью-лыью. Но зародившийся в горах поток, И сразу же разобранный на пряди, — Широкою струей чего бы ради Он к бедняку-крестьянину потек? Нет, он едва сочится: кап да кап. И если отпускал бы щедрый кто-то Полкапли водяной за каплю пота, То туг река давно уже текла 6. Но долог, ох как долог, путь воды. У самых гор ее сначала встретят, Запрятанные в дивные сады, Колодцы шаха (вот он на портрете). Сидит, облокотясь, в глубокой думе О важных государственных делах, Красавец (да хранит его Аллах В его английском клетчатом костюме!) Он воду прячет в каменный приют, В общирный водоем, как в кладовую. Недаром эту воду питьевую За деньги горожанам продают. Потом, бегущую легко и быстро, Приводят воду с гор, издалека; Силком во мраморный бассейн министра, Как девочку на ложе старика. Уж не дано попрежнему лететь ей С первокристальной свежестью ключа. Она влачится по дворам мечетей, Беззвучные молитвы бормоча. В глубокой тегераиской котловине Вода меняет даже цвет лица, В очесах шерстяных и анилине Застаиваясь в чане у купца. ” Помещику доставшись, феодалу, Она на пашне трудится, как вол. Парк нашего посольства в Тегеране В июне пуст. Расплавлен тишиной. Все в летней резиденции, где зной, Смягченный близлежащими горами, Не так мучителен. Там по ночам Прохлада, точно вылетев из клетки, Коснется противомоскитной сетки, Под окнами чинарой покачав. Под лампой, в кабинете у посла, Прошелестит листками бюллетеней, Тут все, что за день пресса принесла, Тут нити всех ее хитросплетений. Тут местный хор газетных голосов Разложен на отдельные звучанья. Тут весь он, от фальцетов до басов, Под лампой у посла звучит ночами. Оркестр, в котором дерево и медь, И шелк, и шерсть, сработанная грубо. И нефть (ей предназначено греметь Мелодию свою по нефтетрубам). Диктуя убыстренья и длинноты, То громогласно, то исподтишка, Звучат американские банкноты И песенка английского рожка. Тут вся дипломатическая гамма, Вся эта музыка «кругов» и «сфер». Все, что хотя бы косвенно, не прямо, Но адресовано СССР. : Как редко различаешь в этой гамме Правдивую и чистую струну. Как много подголосков в этом гаме Клевещет ‘на советскую страну. Дуэт англо-иранский по прямой Сюда летит с Персидского залива. И только очень тихо, боязливо, Звучит здесь голос Персии самой. Той Персии, которая в чадре, ~ Тлава из поэмы, нахе «Год ХХХ». печатаютщтейся в альма. И лишь потом (как терпеливо ждал он’) Ее крестьянин-перс к себе увел... По. исполинской лестнице сословий Вода как бы спустилась сверху вниз. Она кипела и в богатом плове, И в котелке, куда не брошен рис. Была ее дорога далека От. снеговой вершины Демавенда До хлопковой полоски бедняка, Закабалившего себя арендой. До старой ковроткацкой мастерской, Без воздуха, с подстилкою блошиной, Где триста человек глядят с тоской На горлышко щербатого кувшина. Один на всех, наполненный с утра, К полудню из него уже не пить им. И огненная жажда красной нитью Вплетается в орнаменты ковра. — Здесь маленькие дети лет шести, Не видевшие ничего иного, Чахоточные, легкие в шерсти, Сидат перед натянутой основой, Ручонками, окрашенными хной, Проворно вяжут узелки узора И трут глаза, где на ресницах гной, — А кончится ковер еще не скоро. (Бывает, что узорный завиток Посмертно как бы молит о защите, Ведь это чья-то жизнь у ваших ног, Так вы ее теперь уж не топчите.) Молаит об этом музыка газет. Но в день, когда особенно промучась, Ребенок умирает в десять лет, — Когда рабочего Ирана участь Становится особенно тяжка,— Прорвется вдруг, как грозное рыданье, Народных инструментов рокотанье Сквозь партию английского рожка. Кипучим гневом, пламенем суровым Порою полыхнет то тут, то там. Так Демавенд под снеговым пок] И а ПИ тателей и властителей погруженной В ночь. части земного шара. Начало и конец сошлиеь в идеологической борьбе двух лагерей — империалистического и антидемократического, с одной стороны, антиимпериалистического и демократического, с другой. Могут ли смутить нае, строителей и зачинателей новой эпохи, озлобленные крики и дикие угрозы поджигателей войны? Они умирают, мы растем. Они похваляютея своей силой и размахивают кулаками. Мы видим в этом корчи и судороги. Греческая правительственная сволочь в тысячу раз слабее. греческого народа, прошедшего школу борьбы за независимость, и без поддержки лейбористеких наемников капитала и гангетеров доллара не продержалась бы и часа. Народ Индонезии несравненно сильнее голланлеских капиталистов, приказчиков Уоллстрита. Мы помним времена, не столь давние, перед второй мировой войной, когда голландекие жандармы своими силами расправаялиеь с повстаннами Индонезии, Теперь они не могут этого сделать даже с помошью англо-американеких солдат. Истошенные войной народы Англии п Франции стали предметом бесчестного торга между правительствами этих стран п. американской финансовой биржей. Беви-. ны и Бидо за доллары отдают. суверенитет, но всего золота США нехватит на то, чтобы превратить английских и франпузеких рабочих в солдат, готовых умереть, за’ дивиденды международных картелей, управляемых из Нью-Йорка. Призывать других К новой войне несравненно легче, чем самому возвать. Вее империалисты большие любители таскать жар чужими руками. Американские поджигатели войны очень хотели бы, чтобы воевала Англия. Anranitские поджигатели ничего не имели бы против войны, в которой проливали бы свою кровь американцы и франпузы. Лаже Турция готова к тому, чтобы на ее земле воевали американцы и англичане, — она только не готова K тому, чтобы воевать ‘собственными силами за американцев и англичан, как не была готова при всем своем желаний воевать за немцев: Между желанием воевать и возможностью, как сказано, дистанция огромного размера. Силы международной демократии выросли после второй мировой войны, силы империалистической реакции стали слабее. Начало сильнее конца. На Генеральной Ассамблее предетавителя начала и представители конца скрестиля идеологическое оружие. Вышинский победил. В его речах била противников не только несокрушимая аргументация марксистско-ленинской науки общественного развития, но и сверкающая сатирическая пасмешка над беспомощными, ханжески лицемерящими, алживыми — апологетами реакции. В выступлениях Вышинского радовала молодость нашей страны, ее смелость. правдивость, ее наступательный тон. Он заставлял собрание людей, в болынинстве враждебных нам, смеяться над запутавшимися в противоречиях поклонниками старины, и этот смех звучал убийственно для них и приводил в бешенство поджигателей войны. То же пронеходит во всех идеологических столкновениях двух лагерей, на которые разделилея наш мир. Начало новой, социалистической эпохи торжествует над концом старой, капиталистической. Мы горды и счастливы тем. что живем в такое время, участвуем в торжестве начала и помогаем загонять в могилу упоретвующий, сопротивляющийся. зажившийся на земле капиталистический строй со вееми его заживо гниющими философами и писателями, хуложниками и поэтами. Гернен писал 60 с лишним лет назад, глядя на современную ему Западную Европу: «..Вуда я ни смотрю, я везде вижу седые волосы, моршины, сгорбившиеся спины, завешания, итоги, выносы, концы, й все ищу, Holy начал, — они только в теории и отвлечениях». Начала были уже тогда в теории Маркса, в первых социалистических программах рабочих партий... Начала воплотились в жизнь 30 лет назад в Великой Октябрьской сопиалистической революции, они развиваются и торжествуют, они растут и побеждают в действительности нашего времени, в сталинских пятилетках в нашей стране, в созидательной работе трудящихся в странах новой демократии, вырванных. советским народом из волчьей пасти ‹апитализма, в советской литературе и в советской науке, в творчестве народов славянских стран, в великом. шествии ноллинно лемократических народов виеред, к верПо слухам, на далеком Запале первую ‚минуту новогодней ветречи принято удемять молчанию. B полной тишине, еще ло выпивки, любое респектабельное семейство устремляет глаза на люстру и благоговейно размышляет о вечности. Сие предетавляет‹я им подобием кошеля, куда время сеы‘Пает пепел надежд и отработанную человечью кость. Холодок бежит по спинам... Безмолвие осветительного прибора пони‚мается там, как прошение мелких (или не очень мелких) гадостей, содеянных в MHнувшем году, и—как благословение на будущее... Затем звон хрусталя заглушает шаги маятника нал бездной. Наше новогодье приходится, в сущности, на ноябрь. Моим современникам тоже не спится в эту ночь. Им хочется глядеть на звезды и даже потолковать с ними 0 пройденном тридцатилетии и человеческой. судьбе. Звезды любят говорить с людьми, хотя обычно в круг их собеседников входят лишь астрономы, мореходы да начинающие мудрецы. Старожилы неба, звезды давно наблюлают за развитием жизни на ‚ Земле и могли бы поделиться. впечатленияMH о фазах ее деятельности — от мерца-_ тельных движений первоклетки до антисоветеких речей некоторых, скажем, высших й просвешенных организмов на Генеральной Ассамблее. — Нда, — приблизительно так сказали бы звезды, если бы удалоеь осущеетвить такое интервью, — наблюдение за землей составляет наше любимое занятие. Нам нравятся люди, мы помним их начальные шаги к совершенству, мы привететвовали наступление их могущества... но нас крайне смущает кое-что в поведении людского племени. Время от времени непонятное зарево затопляет землю, и горелый трупный смрад шлейфом несется за нею по вселенной. Некоторые предположили, что происходит крупная заготовка говядины, но ниRTO He сумел об’яснить, почему люди так сосредоточенно занимаются самоистреблением; это уже не диктуется проблемами ширпотреба и проденабжения, как во времена Монтесумы, когда враг рассматривался, как источник обмундирования и вкусное питательное блюдо. При этом тибнут не только железнодорожные постройки или музеи. полные красивых вещиц, но и наиболее выдающиеся по силе и отвате экземпляры людекой породы, а это котда-ни+ будь скажется на вашем биологическом уровне. Нам кажется поэтому, что люди при таких условиях живут в постоянном страхе перед своим завтра, — и в этом смыеле беспамятное существование. амебы имеет свои привлекательные преимущества. Следует предположить, что какая-то -лихорадка перемежающегося безумия гложет человечество, ибо немыелимо в здравой памяти стрелять по счастью из пушек. Печальнее всего, что потенциал разрушения на наших глазах грозит перерасти ваш созидательный потенциал. Взгляните, к примеру, на этого пожилого господина 10 ту сторону большой воды, который воOLVUIEBICHHO размахивает каким-то исАлЛЮчительно опасным предметом, грозя превратить вашу планету в звездочку одиннадцатой величины. 0, мы готовы потесниться на небосклоне ради новой сестрипы, НО это лишило бы нас любимого, зрелища... Тогда нам пришлось. бы погаснуть ‘со скуки. — . —- Ясно, здесь потребовалея бы краткий и упроменный (применительно к сиятельной, но необразованной аудитории) семинар по истории свирепого недуга, пароксизмами которого и являются как раз войны. Ero микроб живет в поллой страсти к накоплению за счет ближнего. Раньше, когда все было попроще, это называлось кражей, 00’егориванием, эскамотажем, то-есть присвоением чужого добра с помошью ловких манипуляций. Со временем искусство ограбления бедняков попутно е успехами науки и техники доведено было до совершенства, тогда это стало называться капитализмом... Рассказ охватил бы длительный период — от рабетва. когла жертву за шею прикрепляли к жернову в подземелье. ий путем регулярных ударов по голове вы-. колачивали из нее живительный сок, — до нынешних каотелей и монополий, где прибавочная стоимость отжимается в х0р0- WO проветриваемых заведениях © помощью современных = аппаратов экономической дойки. Война, если только это He святая освободительная война, есть лишь ускорение процесса, в котором желательный продукт, известный под именем злата, своим ходом перегоняется в желтый неокиеляю‘щийся металл с удельным весом 19,32, & отходы производства, известные под’ названием трупы, тут же, на месте, зарываются в землю... — Значит, этот микроб принадлежит к породе неуловимых вирусов, если люди не могут. изобрести фильтр для него? — епросили бы звезды, недоверчиво перемигиBasch. —- Нет, — ответили бы мы, — он виден невооруженным глазом. Некоторые из этих вирусов даже благообразны и почти не отличаются от обычного человека. © — Значит, их — миллионы? — Нег. Они известны все наперечет. Кроме того, их меньшинство имеет заметную тенденцию к уменьшению, тогда как большинство неуклонно возрастает. — Значит, из стали их неуязвимые тела? — Нет, они сделаны из’ обычного, материала. При прямом попадании они пахнут так же, как и WX жертвы. — Ho, uo крайней мере, они дрожат перед Грядущим? . oom a. ’— Мы поведали бы эту грустную земную повесть без риска потерять уважение слушалелей, потому что один, довольно внушительный, кусок земли людям удалось ‚стерилизовать OT постыдного микроба, Сверху мы указали бы звездам на обширную страну. где творческое больатинство решилось не только добиться справедливо‘го распределения житейских благ, 10 и ‘установить в собственной державе порядок, ‘за который не было бы стыдно перед звезлами. Лля этого ему потребовалось. перетали утописты ий всякие моральные pegopматоры... Однако мы не замышляем &рэстовых походов во утверждение своего хогмата, не высаживаем десантов на чужих beрегах, не строим воздушных баз под в0сом у инакомыблящих.. Вот наши дела и вера, — все остальное определяется враждебностью срехы, в воторой мы оказались с первой же минуты нашего возникновения. Обратимся к назидательным воспсминаниям младости. Вначале над нами смеялись, когда голодные и рваные рабочие и мужики России задумали жить по-новому. Через год, ради установления. личного знакомства, к нам прибыли уполномоченные старого мира. Они пришли в Россию, в дни ее светлейшего утра, не с букетами, скажем, заграничных нветов, а имея в руках нечто даже в высшей степени наоборот. Это были те самые адские псы с человеческими головами, которые еще в античных сказках стерегли доступ в сокровишу (находившемуся, кстати, на нашей территории). С понятной неприязнью мы встретили таких гостей И выставили им железное угошение. Все годы, пока мы строилнеь и крепли, они неотступно следовали по вашим пятам, становились на дыбки, выражались нехорошими словами, пускались в открытые атаки, так что приходилось урезонивать их сокрушительными доводами. Вначале их было четырнадцать, этих активистов. но редело их число и, к концу тридпатилетнего знакомства в любителях открытых атак остались лишь маститые ветераны ненависти к новой России... Когда рассеялся дым войны, стало ясно, что фапистское нашествие на Восток было их самой решительной атакой: даже Школьники разгадали кунктаторские махинации со вторым фронтом, как намеренное продление сроков, чтоб побольше вытекло советекой крови. Не о народах речь. Наши солдаты с теплой улыбкой вспомнят отважных зарубежных летчиков, танкистов, пехотинцев, помогавших нам привести гятлеризм в щепообразное состояние. 0 тех речь, кому для равновесия сил хотелось бы сохранить истребительный терманский механизм (которые и Гитлерато презирали тем особым презрением, каким награждают палача, потерпевшего фиаско при наличии столь отточенното инструмента). Но слишком уж распалилея аппетит чудовища в той большой exe, слишком потрясена была совесть народов, — И вот к ногам человечества выкинут труп нюрнбергской собаки!.. Вторично на нашем веку была обращена в руины всечеловеческая мечта о покое, и снова скорбные преждевременные старухи раздувают искры жизни в растоптанных очагах. Но теперь это уже не судейская улика на человеческом пергаменте, а историческое доказательство правоты наших неолнократных предупреждений человечеству. Фашизм не убит, он уполз в другую но-. ру, — и пусть свободолюбивые народы пошарят у себя за пазухой! Опять и опять рыжая ведьма крутит свою шарманку. Еще не растворились в земле недавние мертвецы, — они. еше лежат в разорванных мундирах и сквозь могильный потолок, пустыми глазнипами, вопросительно и строго смотрят на вас, звезды, а уже пошла подготовка к новой схватке. Эфир не разрубишь палкой, так плотно он загружен обвинительными неремиадами против Советского Союза. Слова сливаютея в свист, в черную метель науськивания я шантажа. Можно различить голоса ‘дикторов, без э=- тузиазма выполняющих свой тоскливый радиоджоб (они тоже станут самоходными солдатекими мишенями капитализма), слы-. WHE также голоса атаманов, они говоPAT O попранных правах меньшинства (© солидной чековой книжкой), они вще хвастаютея своим’ сомнительным пресперити, хотя какова же ему цена. если периодически такую пьявку, как Гитлер, надо ставить К затылку мира, чтоб отеосал пять-. десят миллионов жизней — и уцелевшие получили бы на два года причитающийся рацион... В этом недобром враждебном хоре не слыхать голосов твоих простых лютей, Запал. Мы спокойны за них. Они не обвячят белорусского колхозника и уральского доменщика в намерезии оккупировать Манхеттен, перевезти Лабрадор в сибирскую тайгу и предписать баптистам из Ванзаса в трехдневный срок обучиться игре на балалайке... Понимая истинный смысл этой незамысловатой игры, указанные белорусский колхозник и доменшик с Урала говорят своим старым знакомцам: — Не трогайте нае, это сопряжено © ненужными и обоюдными последствиями. У нас много своих, насущных забот, но, сердясь, мы забываем все, включая. жизнь. Горе под’явшему меч, два’ горя замыслившему потушить огонь жизни. В минувшей войне старый мир бросил против нас самое сильное и 2508, что нашлось в ето распоряжении. To была не только проба армейской прочности, но прежде всего, — жизненной устойчивости двух политических систем, война потенциалов. И оказалось, что сила наша — гибче, мужчины— храбрей, женщины-——трудолюбивей, воля— железной, и острей наш государственный разум. Социалистическая индустрия предназначена для преображения принадлежащего нам куска земного шара, но она поражает насмерть при неосторожном привосновении чужой руки... Без всякого сомнения в правоте своих тридцатилетних усилий мы смотрим на звезды в эту ночь. Советская страна честно прожила эти годы: не промышляла KpoВью слабейших, не торговала совестью, не обогашалась за счет людской темноты. Не перным мешком рисуется нам будущее, а верзницей прекрасных зал, из которых каждая чудесней ‘предыдущих. Там, в конце их — осуществленная мечта. Не бойтесъ, небесные старожилы, вам не. придется чахнуть от тоски в обезлюдевшей вселенной, — кремлевские звезды сродни вам... Пусть небо наполнится огнями радоCTH и подобающим напитком наша крутовая чарка! Леонид ЛЕОНОВ & Ала -_—“ * строить 566, от соотношения движущих страстей в человеческом характере до своей экономической географии. Бму пришлось заменить диктатурой тружеников те социальные системы, в которых предоставляется решению изменника — предавать или не предавать, и красть или не красть — выбору вора. Нужно было сконпентрировать невещественные мечтания людей о правде в плотный и Узкий луч, в котором замертво падала нечиоть и досрочно распускалась яблоня. = Этому творческому = большинству предетояло HTTH WO неизведанной тропе, без права ошибаться в маршруте; священная задача — охранить от натиска варваров хрункую и беззащитнутю красоту мира — легла на их плечи и волю, они выполнили ее, потому что это были единая воля и одно плечо... ITH люди — мы. Слушайте про нае, звезды! Итак, мы родились в непогодную ноЯбрьекую ночь. Не в благостных рождественских яслях и не из пены морской, — из рабочего, из солдатекого, из народного гнева родились мы. Нам предшествовали бури и умные книги, где научно была предеказана эта всенародная ярость против нерадивых и бесчестных хозяев земли, Растерзанная Родина лежала перед нами, как улика. Черный снег валилея на неза‘сеянные поля, бедняки копошились в развалинах. Кроме нае, никто не поднял толоса в осуждение беспельной скверноети происшеднтего. Версальекие посланцы держав, из которых каждая имела по пуле в животе, условились считать, что дешево отделались от кровопролитного припадка... Потом все занялись неотложными делами: отборные представители людского племени тлели в земле, отборные подонки наций считали сверхприбыли от удачного побоища. Во утешение от скорбей человечеству был выдан фокстрот, этот. общедоступный моцион для ожиревших и простреленных. Мир предавался забвенью, — виду пеихологической анестезии, под которой людскую молодость веками водят от эшафота к эшафоту. . Но народы России не забыли ничего. а в устройстве их совести. Предать забвению сиротекие слезы, бессмысленно растраченную силу, попусту загубленных богатырей-—означало бы вообще предать их. Еще большим преступлением было бы, зная периодичность безумия, не подумать 0 том, как отвратить от неминуемого зла идущие на смену поколения. Стыдно взрослым выпускать детишек в заминированный мир, раздавать им яблочки, приправленные ядком... Вот почему эти люди не страшатся приговора потомков, — они поймут суровый и безжалобный подвиг отцов! Ho это теперь мы движемся вперед, оснащенные всем для великих свершений, пугая врагов стройностью наших колонн; это теиёрь, велением вождя, миллионы моторов влекут вперед наити мирные и боевые машины, а тогда лишь добрый крестьянский конек да песенная дерзость вынесли наши тачанки в раздолья огвоеванной родины. Свой поиск счастья мы начинали е предельной скудости... Вот почему первая мысль в нашем новогоднем молчании посвяшена тем сотоварищам нашим, которые еще неумелыми, порой обмороженными руками возжигали кремлевские‘ звезды. Мы не хоронили UX B могилах неизвестных солдат, не громоздили на них горы желе‘зобетона, как это делают на просвещенном Западе, чтобы не вылезли. на свет тряхануть за рожища золотого тельна, чтоб не пришлось расстреливать их вторично. Наши герои живут вечно среди своей советской родни: они помогают передовикам «Запорожетали» скорее завершить вторую очередь, и ставропольскому, хлеборобу — coбрать рекордный урожай... Все, совершенное этими людьми за короткую и фантастически обильную содержанием жизнь, имело целью, в первую очередь, преображение людского уклада в HX собственной стране. Никто не вправе воспретить нам сочувствие к простодушным жертвам капитализма. или, скажем, & тому нерасторопному негру, которого среди бела дня лупят сапогами в пах на людной уличке Иоганнесбурга... но их освобождение есть дело их собственных рук. Привычки к боли не бывает, и жизнь сама найдет способы охранить себя от гибели... Правда, Октябрьская революция прочертила границу‘ двух разноименных миров, и на этой меже уже не поставишь жандарма с семизарядным пистолетом. Она прошла прямо по человеческим сердцам, потому что всюду найдутся (как они нашлись уже в Европе) и труженики, не желающие быть нулями, которые делед приставит справа к своим дивидендам, и матери, которым жалко отдавать своих крошек, когда у крошек подрастут усы, на засыпку артиллерийских воронок. Пусть наиболее «благополучные» из них по-детски забывают нас в периоды кратковременных проеперити;: капиталистическая экономика в любую минуту напоминает крупнокалиберную обойму, заряженную впрок десятком обстоятельных кризисов и войн. И всякий раз, брошенные в волчью’ яму очередной катастрофы, истинные кормильпы планеты с возрастающей надеждой будут обращать в нашу сторону свой заплаканные лица... Ни одна честная душа не сможет возразить против идей, которые защищает наша держава. Да, нам действительно He нравятся неправедные богатства и постыдным кажется всяческий эскамотаж, независимо от того, производится он с откуеыванием головы или без оного. Да, нам не совсем понятно, почему одно и то же гангстерство приводит в одном случае — в электрическому стулу и к сенаторскому креслу — в. другом. Да, пам было бы радостно видеть на земле единую трудовую семью, без чего немыслимо. укрощение м0- гушествелных стихий. Да, мы стремимся Е созланию прижизненного. совершенного Причина лежала не в прочности памяти, ec человеческого общества. о чем лишь мезчл. заелавский “ (ПЕК fl Шпенглер пророчил сумерки Европы после первой мировой войны. Это были в действительности сумерки империалиетической Германии, сгустивишиеся векоре в фашистекую ночь. Селин путешествовал в ночь человечества, — это была в действительности ночь петэновской Франции. Был0 еще много произведений такого же рода— обширная литература, в которой плаксивость сочеталась с реакционной грубостью, философское самоуничижение—=е шовинистической бравадой. Глубокий песеимизм этой литературы не был вполне искусственным. Литературное кокетничанье в0 `смертью приврывало’ действительный страх перед концом, реальное предаувствие смерти. Эта литература смертников не прекращалась в Западной Европе, и ныне она е особенной навязчивостью предлагает чита\@лю свои похоронные услуги: раззолоченные гробы, поэтические венки, траурные автомобили последней марки. ПШобеха демократии над германским фашизмом висколько не утешила` плакальщин обоего пола. «Гле пиршеств раздавались. клики, надгробные там воют лики». Этих ликов ужасно много, и воют они очень олнотонно и надрывно, Так воют пеы в предчувCTRHA покойника. Смертники философии и литературы оплакивают человечество. Они отрицают все живое B HEM, BCe разумное. Они сдавят гниение п бессмыелицу. Они «ел&вят» самих себя, принимая свое собственное сушествование за норму для человечества, — заблуждение весьма распространенное. Но умирает не человечество, а лишь одна эпоха в нем. Одновременно рождается другая. Конец одного периода — начало другого; такова диалектика исторического процесса. Издыхает капитализм, родился сопиализм. Разложению пессимисгической литературы на Западе соответствует, как противоположность, рожденная жизнью, — расцвет советской литературы. Она пронизана солнцем, радостью борьбы за человека, верой в торжество разума и счастья. Она молода и здорова. Ей противно всякое &ривлянье и извращение жизни. Когда советскому человеку попадает на глаза картина с жалкими уродцами, с распухшими зелеными животами, с одним глазом на месте рта и с ноздрей за ухом, To он пожимает плечами и брезгливо уходит. Это не дело вкуса, это дело социально-политического здоровья. Нарочитое извращение жизни в искусстве это труположество, какими бы именами оно ни прикрывалось. Пусть старички, распуская слюнл, занимаются 0бряжанием трупа, — живой и здоровой молодежи это противно. Советские люди — это молодость человечества. a. Мы не критикуем философию п иекусство смертников, — они этого не заслуживают. Мы векрызаем причину их тягостного существования. Единственный метод анализа произведений Сартра и ему подобНЫХ, Это метод патологической анатомии в литературе. Они не интересны сами по себе. Они интересны лишь как симптомы смертельной болезни. «Расез$ hippocratiса» — так называется у врачей выражение лица человека в прелемертные ero минуты. Вуржуазная философия нашего времени — это предемертная маска капитализма, Пусть изучают ее. исследователи. Критика может спокойно’ набросить на нее платок. . Буржуазная философия возрождает культ Фомы Аквинского и других отпов средневековой церкви. Это закономерно для конца капиталистической эпохи. Католическая церковь подталкивает де Голля. к генеральской диктатуре во Франции, а осененного благодатью Уолл-стрита американекого епископа Спеллмана называют наиболее вероятным кандидатом в диктаторы Ватикана. Такова политическая ипостась Фомы Аквинского в наше. время. Это невольно заставляет вспомнить о том времени, когда проваливался в историческое небытие феодализм и начиналась эпоха буржуазных революций. Это была тоже бурная эпоха. на началась с веселых рассказов Боккаччио и завершилась народными зрелишами казни английского и французекого королей. Это была интересная эпоха. Образованные монахи оплакивали грешное человечество, предсказывали страшный суд и конеп земного мира, каялись и проклинали, призывали все человечество поститься и готовиться в последнему часу. Ватолическая философия поклонялаеь бессмыелиле, евятому абсурду. Это нисколько не мешало монахам. не столь образованным лихо тортовать пилульгенциями, монастыри были крупными кКомуерческвими предприятиями с пентральным складочным местом в Риме. С церковными песнопениями смешивались юмористические и сатирические песни народов во всех концах Европы, бурно веки: пали крестьянские войны, звучали призывы к борьбе и свободе. В одних местах пылали костры инквизиции, в других — замки феодальных баронов. Галилей томил‚ся в темнице, -— незадолго до английской ‘революции его навестил Мильтон, поэт м ‘публицист английской революции: Так тьма ‚смешивалась ‘со светом, кончалась ночь, зачиналея день истории. Феодализм обрушивался с грохотом. Проваливаясь в тартарары, правители нервоклассной державы, господствующей военно-феодальной Испании были убеждены, что приходит конен мира. Но это был только конен Испании Филиппа И, святейшей инквизиции, феодального грабежа народов. Из обломков издыхающего общеетвенного строя вставала умытая кровью ‘гражданской войны буржуазная Англия, за ней Франция, Соединенные Штаты Северной Америкя. Приход нового общественного строя был возвешен жизнерадостной философией и литературой, прославлявшей разум и силу человека, отдельного‘ человека, предпринимателя, завоевателя новых миров и’новых рынков. В келье бенедиктинского монастыря, в темницах церковной жандармерии, бывший монах, еретик Фома Кампанелла обдумывал. свой проект социалистического первустройства мира. Он назвало свою небольшую книжку «Городом солнца». Это была мечтя одинокого мыслителя, — необыкновенно. смелая для его времени, ограниченная И убогая для нашего. Эта мечта прошла сквозь строй годов, а тысячи книг его современников забыты, умерли и никогда не `окивут. Капитализм обваливается с грохотом, несравнимым с тем всемирно-историческим шумом, с каким обрушился феодализм. Что такое англо-испанская война XVI sera, положившая конец испанскому господству над Европой, в сравнении с мировымн войнами ХХ века? Что такое все буржуазные революции в сравнении с Великой Октябрьской социалистической — революцией? Капитализм издыхает в грохоте и ryae нашей эпохи, и что бы он ни предпринимал для своего спасения, — все лишь приближает его неизбежный конед. Буржуазная философия тоскливо воет под окнами Уолл-стрита. Она принимает участие в обмане народа, но ее не обманывает ее собственное предчувствие. «Хэпии-энде» еще обязательны в кинематографии Голливуда для самых дешевых фильмов, но философии и литературе счастливые концы уже не по силам. Победа во второй мировой войне не порадовала идеологов империализма. Мы видим их надгробные лики. Они воют злобно и изрыгают брань по адресу советской демократия. Пусть капиталисты США и выиграли, — пройтрал капитализм. Разгром фашистской Германии—это разгром одной из твердынь международного имнериализма. В первой мировой войне потерпели поражение одни капиталистические государства, нобедили другие: это последствия не столь существенные. В исторической старой кадрили пары поменялись местами. капиталистической системе социалистической революцией. Ее не удалось залатать интервенциями и блокадами, дипломатическими угрозами и газетной бранью. Вторая мировая война завершилась победой союзников и новым расширением бреши в капитализме. От него отвалились огромные куски в Восточной Европе, отваливаются куски в Азии... Властители США перестали радоваться своей победе. Ona перекрыта победой социализма. Мы снова видим попытки залатать брешь, ставигую столь обширной, что ее нельзя уже назвать брешью. Фронт капитализма прорван Bo всею ширину Европы, от ее севера до юга. В бессилии Кампанелла утешал себя пучезарным видением города солнца... Но не город еолнца, а государства солнца видят перел с0бой народы земного шара. Это пе воображение. а действительность. Город солнпа! — не плохо придумал название наш далекий предтествениик, смелый мыслитель, для свовго видения. Солнечность, жизнетворность, рост могучих сил, радость творчества — этим. озарена та часть земли, На которой капитализм уже. сброшен, похоронен, был бы уже забыт. если бы о нем не напоминали надгробные ‘воющие голоса, исступленная Важнее всего оказалась брешь, пробитая в. ee ррауАЕ брань, угрозы и хулиганские выходки 00и-