устое, рабское слепое подражанье В Москве, как известно, имеется Госу: дарственный Литературный музей. А у муея есть свое издательство, выпускающее книги, посвященные крупнейшим писателям Вот одна. из таких книг. «А, Грибоедов». Сборник статей под редакцией И. Клабуновского и A. Слонимского. Москва, 1946 г. чают в комедии место двух возлюбленных, а Лиза — место служанки, помогающей барышне. Но как изменился весь строй сюжета! Софья не бежит ни с кем из возлюбленных. Между соперниками, no существу, нет активной борьбы, Нет и борьбы любовников против’ отца... Все возможные свальбы расстраиваются, а комедия кончается трагическим диссонансом...» Опять, как видите, «и черти, и любовь; и страхи, и цветы»... Но вот, наконец, и «многозначительный» вывод: «Мы видели, с каким трудом прощупываются в персонажах «Горя от ума» остатки традиционных типов комедии». Еще бы не с трудом им «прошупываться», когда их в «Горе от ума» никогда и не было, Ведь в том-то и есть национальное своеобразие бессмертной русской комедии, что — дадим слово - самому А. Штейну — «вместо традиционных типов французской комедии перед нами оригинальные характеры, необычайно широко обрисованные социально и психологически». А. Штейн продолжает и дальше свои литературоведческие раскопки, уводя читателя в даль веков. «В Ш сатире Ювенала республиканец Умбриций покидает развратный Рим и ищет спасения вне стен родного города. Если хотите, в образе Чацкого, бегущего из Москвы, снова оживает эта ситуация...» «В словах Чацкого — критика пороков в духе буржуазного классицизма. Перед нами Чацкий — трибун, Чацкий — классик, Чацкий — сатирик, увлеченный негодованием и бичующий порок с позиций высоких гражданских идеалов античности...» «Итак, Чацкий сочетает негодование в духе классицизма XVIII Beka с классической шутливостью и иронией — цветами просветительского ‘разума. Но при всем этом Чацкий — романтик, ушедший в мечтательные идеалы...» . «В одиночестве Чацкого, человека со свободолюбивой и гордой душой, есть черты, сближающие его с героями байронических поэм...» `Таковы образцы «исследований» А. Штейна. Покончив с идейной стороной образа Чацкого, А. Штейн переходит к его психологической стороне и так ее раскрывает: «В том, что Чацкий остается поделушивать ночное свидание Софьи и Молчалина — болыше отчаяния отвергнутого любовника, нежели логики трибуна-обличителя. Параллельно отрезвлению, Чацкий все больше приходит в ярость, теряет самообладание. Вопреки своему заявлению Софье: «От сумасшествия могу я остеречься», — он ведет себя в последних сценах несдержанно и раздраженно, как безумHED, ; Как вам нравится такой вывод? He правда ли, свежо, ново, = оригинально? Эдакая вдруг солидаризация «под занавес» с почтенным Павлом Афанасьевичем Фамусовым, Но прежде, чем сделать, кое-какие выводы, — еще одну, последнюю цитату, так сказать, для увенчания здания: «Грибоедов и Пушкин блестяще поняли силу и прелесть метода Вольтера, смогли передать его русской литературе и сделать достоянием нашей культуры. Защита разума ‘и прогресса, трезвость и ‘насмешливость, остроумие и шутливая ирония — черты ума, черты мировоззрения самого Грибоедова. Но для обработки своих мыслей и наблюдений над русской жизнью Грибоедов прибег к точной, ясной, чеканной форме, к просветительскому жанру, выработанному французами. Это удалось ему потому, что русский ум и национальный характер, враждебные бесплотной мистике и неопределенности, были подготовлены к восприятию идей и метода Вольтера». Все так ясно и просто: роль Грибоедова (а заодно уж и Пушкина) раз навсегда определена с исчерпывающей полнотой и непререкаемой ясностью: «передать русской литературе и сделать достоянием нашей культуры метод Вольтера». Статья А. Штейна — яркий показатель того, как крепко держится еще кое в ком «нечистый этот дух пустого, рабского, слепого подражанья», против которого в свое время так пламенно протестовал великий русский писатель и патриот Грибоедов, И. САВОСТЬЯНОВ, ЗАГАЛОЧНЫЕ СПИСКИ Кот в ломбарде Уже первая фраза повести Е. Борониной «Удивительный заклад» заставляет насторожиться... «Я совершил это преступление в двенадцатилетнем возрасте. Но и самое преступление и все, что сопутствовало ему, так живо в памяти, как будто было это не триднать семь лет назад, а совсем недавно...» О каких же событиях из детства своего героя собрался поведать миру автор? В чем состояло преступление Алеши Власьева? Действие повести происходит в начале нашего века. Заштатный провинциальный городок. Скучно и монотонно течет жизнь в семье мелкого чиновника Власьева, пока «важное» событие не изменяет это сонное существование. Жена лесозаводчика «облаголетельствовала» Власьевых, подарив им пятимесячного котенка. Кот увеличивается в размерах, и параллельно растет его значение в повести. Однажды всеобщий любимен Снежок исчез: Алеша Власьев сдал кота в ломбард, чтобы возместить роковую сумму в три рубля, которую он стащил у бабушки для покупки самоучителя «американского языка». С момента заклала кота внимание автора прочно закрепляется за ломбардом. «Драч матизм» ситуации в том, что старичок из ломбарда Кронид Иванович, по прозванию Хранид, выдал Алеше Власьеву квитанцию O принятии меховой шкурки. И вот Алеша терзается сомнениями — отдадут ему живо. го. кота или «меховое изделие». On men принимает ночную диверсию для освобожз дения заточенного Снежка. Кронид насти“ гает Алешу, но вместо наказания прощает «преступника» и с загадочными словами: «И он начал с этого», возврашает <«3aклад», не потребовав долга. Вот на этой-то глупой, анекдотическойистории автор решил дать читателю наглядный урок морали. По традиции «тайна» раскрывается на последней странице. Волею провидения Алеша Власьев, уже студентом, обнаруживает в архиве дело сына Кронида — уголовного преступника Ковалева’ Андрея Кронидовича, приговоренного к 12 годам каторжных работ. Оказывается, что в свое время Кронид не дал своему сыну Андрею три рубля; которые тот задолжал под честное слово; и Андрею пришлось украсть эту сумму. Это и явилось началом его преступного пути. «Если бы он (отец) поверил мне, я, может, не запутался бы, не пошел бы но этой дороге», — писал Ковалев своему адBOKATY. Tak раскрывается смысл неожиданного прощения Кронидом Алеши Власьева. Старик много лет мучается сознанием своей косвенной вины в падении сына. Ноэтому он и наставляет совершившего аналогичный проступок Алешу на «путь истинный». Становятся понятными и мистические слова: «И он начал с этого». Прописная мораль повести укладывается в христианскую заповедь «не укради». Горький и Чехов создали потрясающие картины тяжкого детства мальчика в оку4 ровской России; He раз обращались к этой теме многие советские нисатели. Тем более прискорбно, что в книге В. Борони-. ной ожили дурные традиции сентиментально-авантюрного чтива. Писательница наглухо изолировала своего героя в ‘душном мирке уголовных преступлений и ломбардов, рождественских старичков, дам-благотворительниц и дегенеративных ‘гимназистов. В книге для детей аполитичносль нетерпима ничуть не меньше, чем в любом произведении советского писателя. У Е. Борониной был благодарный материал. На примере Алеши Власьева она могла показать. судьбу мальчика из бедной семьи, систему образования в царской России, где действовал циркуляр министра Делянова, 3aкрывший доступ в учебные. заведения «ку+ харкиным детям». Но писательница делает нечто совсем противоположное. Учеба Алеши. Власьева становится возможной лишь по милости «отцов города» — купца Стрекалова и промышленника Порфирьева. Сцена выпускных ‘экзаменов в ‘училище и раздачи наград слашава до приторности. Описывая угощение выпускников, автор умиляется либеральной филантропией и только, как бы спохватившись, пытается окарикатурить тйны «благотворителей». Разбирая один из рассказов «Журнала для детей», Добролюбов заметил, что чтение подобных рассказов в высшей степени вредно может действовать на детей, и усматривал этот вред в том, что оно отвлекает детское внимание от. действительной жизни. Повесть. В. Борониной не имеет ничего общего с. изображением дэйствительной жизни в ‘дореволюционной Росени. Поистине — «удивительный заклад» со“ вершило’° Государственное издательство детской литературы, выпустив эту пороч} ную книгу вторым изданием в шедром кволичестве — 60.009 экземпляров. Не менее удивительно и то; что. повесть Е. Борониной вызвала восторженную оценку журнала «Звезда» (рецензия Ф. Васильева в № 1 за 1947 год). ®. Боронина. гиз. 1947. 716 е ина. «удивительный а 76 erp. НОВЫЕ АНИГИ «СОВЕТСКИЙ НИСАТЕЛЬ,» Ф. Гладков. «Цемент», «Блятва». «Библиотека избранных произведений советской литературы (1917—194Г)>. 414 стр. Тираж 75.000. Цена 10 руб. 85 кон. В. Ян. «Чингиз-Хан». Роман. «Библиотека избранных произведений советской литературы (1917—1947). 356 стр. Тираж 75.000. Цена, 10 руб. 50 коп. А. Караваева. «Лесозавод», «Огни». Романы, «Библиотека избранных произведений советской литературы (1917—1947)». 454 ctp. Тираж 75.000. Цена 13 руб. 25 коп. _ П. Замойский. «Подпасок». Повесть. 305 стр. Тираж 15:000. Цена 8 руб. 25 кон. Г. Коновалов. «Университет». Роман. 378 стр. Тираж 25:000. Мена М руб. 25 кон. «Поэты Узбекиетава». Сборник етихов. Нереводы с узбекского под редакцией В. Луговского. 148 стр. Тираж 1.900. Пена 6 руб. С. Маршак. «Избранное». «Библиотека избранных произведений советской литературы (@917— 1947)». 384 стр. Тираж 25.000. Цена 13 руб. 75 коп. А. Жаров. «Избранное». «Библиотека избранных произведений советекой литературы (1917— 1947)». 244 стр. Тираж 25.000. Цена 8 руб. 50 кон. А. Безыменский. «Избранное». «Библиотека избранных произведений советской литературы (1917—1947). 256 стр. Тираж 95.000. Пена 9 руб. 15 коп. М. Эгарт. «На хуторе». Повести и рассказы, 256 стр. Тираж 15.000. Пена 7 руб. 56 коп. Т. Семушкин. «Алитет уходит в горы». Роман. 264 стр. Тиразк 25.000. Цена 8 руб. С. Линкин. «Манас великолепный». Повесть. 280 стр. Тираж 15.000. Пена 6 руб. 15 кон. Н. Емельянова. «Четыре весны». Рассказы. 281 отр. Тираж 25.000. Пена 7 руб. 50 кон. Н. Рыбак. «Днепр». Роман. Авторизованный перевод с украйнского В. Россельса. 2712 стр. Тиразю 15.000. Цена 8 руб. 50 коп. ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА = Когда появляется новая пьеса, возникает надобность познакомить с нею театры. Задачу эту призван выполнять Отдел распространения Управления по охране авторских прав. Отдел. распространения — единственный источник пополнения театрального репертуара современными советскими пьесами, Но отдел не волен в своих действиях. Он:зависит от Главного. управления театров Комитета по делам искусств и выполняет лишь то, что’ предписывает ему это Управление. А оно велит иную пьесу ненечатать в сотне экземпляров, иную в 50, а иную препровождает с загадочным указанием: «Разослать в театры по списку ГУТ». - После такого указания ‘пьеса будет отпечатана тиражом в 41 экземпляр. Ибо именно это количество театров значится в списке, о котором идет речь. Список ГУТ имеет целью не наибольшее распространение пьесы, а всемерное его сокращение. Можно поручиться, что это одно из наиболее загадочных произведений канцелярской литературы: . Все театры, в нем перечисленные, находятся в областных и краевых городах РСФСР. И, наверное, даже сам тов. Ю. Калашников — начальник Главного’ управления театров, подписавший этот перечень, не сможет об’яеснить, почему та или иная ньеса может быть поставлена в Омске, Ярославле или Казани и не годится для театров Одессы, Вильнюса или Днепродзержинска. Тем не менее. этот документ оказывает свое влияние не только на Отдёл распространения. Влиянию его подвержены и органы Комитета по делам искусств, ведающие репертуаром театров. Зачастую, в. постановлений, разрешающем постановку пьесы, содержится указание о том, что данное этом узнать. Никтоэне оповещает театры о выходе новых пьес; Но, кроме описанных способов ограничить распространение пьесы, в распоряжении Главного управления театров имеются и. другие. На изданиях ‘Отдела распространения часто встречаешь пометку о тираже в ст 150, 200 экземпляров. А зедь театров в оветском Союзе. гораздо больше! К чему ‘приводит отсутствие принциниальной и разумной системы распространения новых ньес советских авторов? Результат весьма выразителен: в октябре 1947 года, более чем год спустя после опубликования ‘поставовлення ЦК ВКП(б) о репертуаре драматических театров, первое место по числу спектаклей занимала не современная советская пьеса, а переводная— «Глубокие корни». ЦК ВКИ(б) в своем постановлении предложил Комитету по делам искусств «устранить препятствия, мешающие опубликованию, распространению и постановке в театрах пьес советских драматургов». Номнят ли об этом в Комитете по делам искусств? Почему Главное управление театров, которое, казалось бы, должно содействовать широкому распространению современных советских пьес, делает все возможное для того, чтобы помешать театрам с ними познакомиться? Хотелось бы, чтобы Комитет по делам искусств дал ответы на эти вопросы. Это тем более необходимо, что в Отделе распространения ни авторы пьес, ни режиссеры театров не могут получить никаких раз’яснений. Мы также не могли получить здесь ни одного ответа на предложенные вопросы. Более того, оказалось, что Отдел распространения «ге имеет права» дать обычную информацию о том, как распространяется советский репертуар... CrO ЛИЦО _ ловек —— не функция, & живая душа — только «подразумевается» в этой выенренней поэме, построенной с безукоризненной точностью и расечитанными эффектами. Нет, не такие поэмы, не такая поэзия могут прийтись по сердцу, стать дорогими и нужными сегодняшнему читателю! 4. «Вогла читаешь стихи современных поэтов, эти стихи поражают обилием холодной, брюсовекой риторики или малокровной «революционной лирики», но в них совершенно отсутствует жанр, факт, отбутствует действующий человек». Так писал Максим Горький в одной из статей 1928 года, адресованной начинающим писателям, о путях творческого развития которых Горький раздумывал постоянно. И он прибавлял: «А, ведь, пора понять, 470 Hall мир создан не словом, а деянием, трудом». Сегодня, через двадцать лет, Горький не повторил бы своего упрека, по крайней мере, в прежней форме. Правда, у нас еще достаточно холодной брюсовской риторики; достаточно и маловровной лирики — не только «революционной»; но в поэзии давHO появились и жанр, ‘и факт, в поэзии энергично заявил 0 себе действующий человек. Можно веномнить не только стихи й ноэмы времен Отечественной войны, но и более танних лет. Наша поэзия, по общему своему уровню, выросла е тех пор неизмеримо. И теперь проблемы ее последующего роста сложнее и трудней. Сегодня мало изображения только «дейотвующего человека». В самом деле, ночему Максим Горький, товоря о действующем человеке нашего общества, назвал его труд деянием? Почему понадобилось ему, не любившему брюсовскую риторику, это несколько торжественное, «небытовое» слово? Со всей возможною полнотой он об’яенил это через шесть лет: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человеа... ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекоасное жилище человечества. 0об’единенного в одну семью» (1934 г.). Вот почему труд советского человека -— деяние! Это — труд, неразрывно связанный с «развитием ценнейних индивидуальных способностей человека». И действительно — ведь это труд ради великой исторической цели возвращения человека к человеку при коммунизме. Да это само по себе так поэтично, что прямо просится в творческую программу нашей сегодняшней. советской поэзии! Поэтому, казалось бы, такой старый, такой «вечный» вопрос, как вопрос о полноровном, о живом изображении человека, возникает сегодня в новом качестве и с категоричностью закона, когда мы говорим 06 эпическом или лирико-эпическом творчестве наамих поэтов. 9. Русская классика ХХ века, в сущности, не мыслила «поэмы без героя». Весь Пушкин = нагляднейшее тому доказательетво. В 1836 году В. Одоевский пиеал: «Живое действует живым образом: самые отвлеченные мысли — когда они срослись с с0зданным лицом, когда составляют его с00- ственность, —— интересуют всякого читателя и производят сильное действие...» Эти слова звучат до такой степени современно, будто они произнесены сегодня. Декадане ХХ века отказалея от этого реалистического принципа и отквазалея от героя, потому что он ему был не нужен. Цельная человеческая личность растворилась в произволе суб’ективизма, в истерическом психологизме, в риторике — мистической, символической, экзотической, «брюсовекой» — какой угодно! Ни символизм, ни авмейзм, ни импрессионизм He создали ни‘ эпова, ни лирико-эпической поэмы. : Герой возвращается в поэзию вместе с возвращением человека к человеку. Гезой вернулся в поэзию в наше время. Но теперь в советской позме он должен, наконец, обрести самого себя во всем своем внутреннем богатстве. Вот о чем идет речь. И если прежде, когла существование обыкновенного человека, Онегина или. Ленского, было лишено исторического содержания и социального героизма, само слово «герой» звучало, как правило, несколько иронически, то теперь и понятие герой возвращается к своему первоначальному народному смыелу. Но обогащенное всем, что было в нашей тридцатилетней истории, всем социалистическим опытом современного советского человека, — оно вместе с тем. перестает быть синонимом исключительности. ‚ЧТО МЕШАЕТ РАСПРОСТРАНЕНИЮ ‘ СОВЕТСКИХ NbEC? произведение может быть поставлено только в театрах, обозначенных все в том же списке. Почему? Почему пьесу, которую можно смотреть в Дзауджикау и Омске, нельзя показывать в Тюмени или Сталинабаде? Но вот пьеса передана в Главное управление театров без угрожающей ссылки на сакраментальный список. И вот уже рука начальника начертала на ней благожелательную резолюцию: «Печатать и рассы: лать по требованию театров». Как будто все хорошо и пьеса может рассчитывать на широкое распространение? Нет! Получив такую резолюцию, Отдел распространения уверенно размножает пьесы в количестве... 8 экземпляров. Ибо «благожелательная» резолюция тов. Калашникова о рассылке пьесы «по требованию театров» — не что иное, как своего рода шифр, который помогает Главному управлению театров вести плохую игру, сохраняя при этом весьма приятную мину. В самом деле: представьте, что автор пьесы заявит претензию на недостаточное распространение пьесы. Тогда ему . можно документально доказать, что любой театр может получить его пьесу и с ней познакомиться. А если театры не требуют: — нельзя же их неволить... Ho cam тов. Калашников отлично знает, что требования на пьесу не поступят. Не поступят потому, что театры просто не знают о появлении новой пьесы и неоткуда им об АННИНО АНН Б предисловии редакции говорится; «Во всех статьях сборника или ставятся новые вопрасы, или же старые вопросы разрешаются под новым углом зрения. В этом смысл появления его в печати», Редакция сборника Литературного музея умеет держать свое слово: чего-чего, а «новых углов зрения» на «старые вопросн» в сборнике хоть отбавляй. Взять хотя бы первую, так сказать, программную статью А. Штейна под многообешающим ‘заглавием «Национальное своеобразие «Горя от ума». В ней, что ни строка, то «новый угол зрения», «Новая русская литература начала‘ развиваться на два века позднее, чем новая литература других евроцейских стран», — так Начинает А. Штейн свою статью. Всех европейских стран?! Так ли? И так-таки ‹на два века»?! А гениальный Ломоносов? А целая плеяда блестящих и оригинальных писателей второй половины ХУШ века ~— Фонвизин, Державин, Радищев, Новиков, Крылов? Дальше — не лучше: «Для того, чтобы определить национальное своеобразие «Горя от ума», шаг, сделанный Грибоедовым в художественном развитии человечества, необходимо сравнить его комедию с тем, что давала западноевропейская комедия XVII—XVII вв.». Да полно, так an? — Зедь писали же о Грибоедове и его комедии, не прибегая к подобным сравнениям, и Белинский и Гончаров. Зачем же понадобился вдруг А, Штейну такой «новый угол зрения». Затем следуют более или менее безобидные трюизмы, вроде того, что «Мольер... величайший комедиограф нового времени», что «тема «Грибоедов и Мольер» или, точнее, «Альцест и Чацкий» — классическая тема русского литературоведения», нужные автору для вывода о том, что «в сопостав= лении Грибоедова с Мольером есть большой смысл», При этом^А. Щтейна ничуть не смушают резко критические отзывы Грибоедова о Мольере, вроде следующего: «Да! и я, коли He имею таланта Мольера, то по крайней мере, чистосердечнее его; портреты и только портреты входят в’ состав комедии и трагедии»... Для того, чтобы добраться до сопоставления «Мизантропа» с «Горем от ума», автору понадобилось целых три страницы на «предварительные ‘замечания» по поводу Мольера’ вообще и «Мизантропа» в частности. В этих «замечаниях», как во сне Софьи Павловны Фамусовой, «все есть, коли нет обмана». А больше всего непролазной «учености», к которой А. Штейну не терпится приобщить своих’ читателей. Так, попутно с беглым и довольно бессвязным анализом <«Мизантропа», oH считает ‘не лишним сообщить’ о TOM, что’ «самая известная критика комедии’ Мольёра принадлежит перу Жан-Жака Руссо», и о ‘TOM; что с Мольером полемизируют два драматурга ХУШ века—Детуш и Фабр д’Эгланеини даже что Альцест == современник Ларошфуко. : р На 7-й странице статьи автор добираетея, наконец, и до вывода по существу: Грибоедов «создает комедию, ‘разоблачающую аристократически*бюрократическое общество в целом. Это — общественная комедия, новый тип комедии, открытый и разработанный русскими писателями». Haконец-то! — воскликнет читатель: Но не тут-то было! Оказывается, «Грибоедов ломает стройную и законченную композицию классической комедии», т. е. опять-таки всего лишь танцует от печки, от Мольера. р Хорошо ли это или плохо, с точки зрения автора, решить довольно трудно. МноTo ли, в самом деле, поймешь из следующего хотя бы «анализа». «Новаторский характер построения комеDWH наглядно можно показать на анализе остатков старой комедийной схемы. Ведь Фамусов растет из традиционной фигуры отца-опекуна... В последней сцене:. он _напоминает Бартоло из «Севильского цырюльника», у которого похитили Розину. Если в образе Скалозуба остались черты хвастливого капитана из старой соттеда 4! аге. то Чацкий и Молчалин заниМы хотим видеть д. ДАНИН 1. . Вот рисунок: вдаль убегает дорога, на горизонте холмы, к ним прижалось маленькое селенье... Шо дороге размашистым шагом идет человек. Мы не видим его лица— оно обращено вк горизонту, а перед нами— сапоги, вещевой мешок на спине. Вот гравюра: мрачная лесная чаща, суровое небо над. нею, на опушке развилка дорог... Приникнув в земле, лежит человек с автоматом в руках. Мы не видим его лица—оно обращено в лесу, а перед нами— огромные ступни человека, маскхалат, картинно облегающий его фигуру, капютон на голове. Вот заставка: вспаханная зябь, трактор, уходящий в едва намеченную нерспективу, влачит за собой борону... На машине си_луэт тракториста. Мы не видим его лица— оно обращено вдаль, а перед. нами-—спина черного комбинезона, руки на рычаге. Вот еще рисунок, еще гравюра, еще за‘ставка. Й всюду одна и та же черта: человек без лица, человек, охарактеризован: ный только признаками его профессии, его действования, — сиюминутошными обетоятельствами его жизни. Что же это? 0 чем идет речь? Это — добросовестные иллюстрации к сборникаи стихов и к поэмам, увидевиим свет в 1947 голу. Это не упрек художникам-графикам, Может быть, сами того не подозревая, ‘они лали наглялнейшее выражение. главной беде, своиственной сегодня творчеству очень многих наших поэтов. Беёзликость героя или, даже, просто 6е3- теройность! — не в этом ли основная слабоеть, с какой мы чаше всего. встречаемея В сегодняшней поэзии? И если это верно, то естественно, что она — эта слабость — яснее веего должна проявляться в том поэтическом жанре, который ей легче всего наиболее чувствительно поразить: в поэме! Так оно и происходит на деле. 2. Но почему вообще возникает вопросе о существенных грехах нашей неуклонно развивающейся поэзии? После блестящего нового раскрытия ее возможностей в годы Отечественной войны, «пониманье стихов» стало «выше довоенной нормы». Й с каждым годом мы становимся требовательней ® тому, что создается нашей литературой. Если о прозе нашей мы еще так часто совершенно справедливо говорим, что она, несмотря на все свои достижения, все-таки несравненно беднее по своему содержанию, чем сама жизнь нашего народа, нашего оциалистического мира, — то что же сказать о поэзий уходящего года в точки зрения такого высокого и неопровержимо верного критерия?! Наша поэзия ‘участвует в творчестве жизни. В этом весь ве пафос. Но в этом же ‘источник той требовательности, с какой мы можем и должны в ней относиться. Поэзия наша призвана прежде всего рассказать социалистическому человеку о нем самом, — о ето взглядах на вещи, о ero пеихологии, делах и помыелах, о его роли в жизни. 06 этом. прежде всего 0б этом! Но такое «прежде всего» огромно, как сам новый. мир. Наша литература приобрела историчекое право на звание передовой литературы мира и потому, что она сделала своим содержанием историческое значение, социальный смысл каждого отдельного человеческого бытия. Она рассматривает человека и судит его с точки зрения Истории — движения в Будущее, и она способна су‘дить так именно человека — человеческую ‘тичность, & не только «единицу в Массе». Сегодня безликость героя в литературе — это уже не просто выражение беспомомтности писателя, как художника. Сотлавится ‘ли он с этим или не согласится, но это, ‘вместе с тем, и выражение его косности, его непонимания нашего времени, которое осуществляет провозглашенное Маркеом возвращение человека к человеку! Так не пора ли и поэзии понять 910, как свою ‘главную идейно-эстетическую задачу? Не бесконечные, возвышенные или скромные, точные или неточные описания, не риторика, не отвлеченное морализирование, а изображение человека, деятельного и думающего человека, должно стать ее главной заботой, как уже стало это существен`нейшей заботой нашей послевоенной прозы. Поэзия еще слишком робко ступает на этот, ‘сулящий ей подлинные, а не призрачные успехи, путь. 3. Перелистаем журналы 1947 года. Из всего обилия поэм, появившихся в. этом тоду, пожалуй, только «Флаг над сельсоветом» Алексея Недогонова может остановить пристальное и заинтересованное внимание читателя. Но вот «Небо над Родиной» 0. Кирсанова, «Колхоз «Большевик» Н. Грибачева, «Творцы дорог» Н. Заболоц‘кого, «Весна землеробов» В. Замятина, «Слова о рядовом бойце» Г. Санникова... Все эти поэмы говорят нам о нашей жизци, они вполне и до конца современны по темам и материалу. Они совершенно не похожи друг на друга, как дети. разных отцов. Но в читательском восприятии этих поэм неизбежно есть нечто общее: тень равнодушия. ...На мой взгляд (в отличие от точки зрения В. Александрова), условность кирсановского замысла не является органическим пороком его поэмы. Й, право же, Шелли обращался к облакам совсем не потому, что у него не было всочуветвующего собеседника. С незапамятных времен ноэзия накоротке со всем, что существует в мире, и она привлекает для своих целей все, что способна одушевить глубокой и верной идеей, жадным и страстным чувством. Но беда в том, что за условностью «Неба’ над Родиной» не таится ничего, что было бы более интересным и волнующим, чем сама эта условность... В поэме есть условный герой, но нет человека. Облака, капля, мотор, как действующие лица этой мистерии, инливидуаяьней и значительней в своих условных мыслях, страданиях, надеждах, чем летчик, выступающий со своей человеческой подлинностью в косноязычном единстве с ними. Условность, как это слишком часто бывает у Кирсанова, становится самодержцем, перестает подчиняться поэту и незаметно из средства изобразительности перерастает в самостоятельную проблему, в самоцель исканий поэта. Но взрослого читателя эти «постылые дост9- инетва», как говорил Блок, мало занимают. ‘Hac увлекают, прежде всего, изображение ‘человеческой жизни и судьбы, мысль о человеке и мыель самого современного человека. . 0 поэме Г. Санникова «Слово о рядовом бойце» можно было бы не вспоминать: это слишком очевидная неудача. Но решающий порок его рассказа в стихах неожиданно оказывается очень показательным. Он был рядовым бойном, Во всем на других похожий... - Так знакомит нас Санников со своим те-роем Дозоровым. А дальше? А дальше обна‘уживаются такая серость, такое безлиие, такая пустота душевная в этом «храб‘ром малом», что читатель вправе OCKOP‘биться за тех — «других», на которых санниковский Степа «во всем похож». Но `что еще важнее — эти строки служат ue столько лля характеристики героя, сколько ‚для выражения «реалистического» кредо самого поэта. ° — Я покажу вам наитипичнейшего советекого солдата, — вот что хочет сказать автор, — а типичность разве не заключдется в том, что человек во всем похож на доугих! При таком обнажении смысла этой декларации стазу становится недвусмыеленНо ясной ве антиреалистическая вздорность! Таким «методом» изображения советекого человека можно только унизить реализм и опорочить современника, стремящегося выразить в своих делах, в своем творчестве жизни все духовное человеческое богатство, зреющее в нем. . Есть свои лостоинетва в «Творцах дорог» Н. Заболоцкого, в «Волхозе «Боль5мевик» Н. Грибачева, в «Весне землеробов» В. Замятина. Но достоинства эти мож‘Но отнести к чему угодно, — только не к PACKPHITHIO человеческих характеров, только не к изображению человека! При всей чуткости Николая Грибачева Е новизне жизни, в его поэме нет и следа ‘драматизма. Это «епены из сельской жиз‘ни», в которых главный терой — отнюль не индивидуальный человек, а обстоятельства его труда и быта. Поэт как бы ведет ‘Hae Ha экскурсию в свой колхоз и. хочет, ‘чтобы мы всему удивлялись. Мы успеваем увидеть ровно столько, сколько’ могут увилеть экскурсанты, мы слышим т0, что мотут они услышать, но люди грибачевского ‘колхоза остаются для нас такими же чужими и незнакомыми, как спутники в поезде. «Весна землеробов» молодого поэта Вла_лимира Замятина приводит на след поэмы А. Недогонова, о которой уже было много сказано в нашей критике. Но поэма Замятина, не обладая достоинствами своей предшественницы, усиленно заштамновывает ее уздостатки: донельзя упрощает жизнь послевоенной деревни и изображает coBepmeno беспочвенными конфликты между советскими людьми разного уровня сознания. В торжественной картинности и холодном риторическом пафосе «Творцов дорог» Николая Заболоцкого нельзя обнаружить ни тени живого интереса к человеку. Ченреиподаватель литературы 29-я школы им. А. О. Грибоедова. Повседневное буржуазное AMK ape: rBU ПИСЬМО B PEHAKUHIO Недавно я слушала’ очередную англиискую радионередачу на русском языке. Диктор об’явил, что будет передаваться беседа о лондонских театрах. Автор беседы — некая Лена Чиверс, недавно посетившая СССР, заявила, что хо: чет сравнить постановку пьесы «Глубокие корни» в лондонском театре и в MOCKOBском Театре им: Вахтангова. Я видела этот спектакль в Театре им. Вахтангова, и мне было интересно узнать, как поставлена эта пьеса в Лондоне, тем более, что, по словам автора беседы, «обе постановки очень различны». Однако сущность этого различия осталась для меня тайной, так как трудно было сделать какой-либо вывод из того. 10 «роль ‘ матери-негритянки, блестяще сыгранная в Театре им. Вахтангова, не так удачна в лондонской постановке, где мать на вид слишком молода», и что «американцы вышли лучше» в Лондоне. А этим утверждением исчерпывался весь «критический» анализ Лены Чиверс. : Автора; очевидно, вообще мало ‘интересует самый театр, ибо ее московские театральные впечатления ограничились лишь воспоминаниями о ...езамечательных пирожных», которые она кушала в антрактах. «Мы до такого искусства еще далеко не Дошли!» — откровенно признается Чивере. Не потрудившись описать лондонскую постановку и дать хотя бы элементарную оценку обоим - спектаклям, она предпочла подробно рассказывать о том, как ведут себя лондонские зрители. Так, я узнала, что, заняв очередь у входа на галерку, они любят до начала спектакля развлекаться представлениями уличных артистов, которые поют, играют на губной гармошке или просто стоят на голове... В театре лондонцы, оказывается, также ведут себя «совсем не так, как в Советском Союзе». Чтобы не задерживаться по окончании спектакля, они не оставляют верхнюю одежду в гардеробе: мужчины обычно прячут „цальто под стул, а дамы, держа в руках перчатки, сумочки, зонтики и т. п, вешают пальто на спинку стула или кладут на колени. Советский зритель ценит и уважает театр, он привык к серьезным, содержательным статьям и радиопередачам, посвященным разбору спектаклей. А английские’ радиовещатели передают нелепую болтовню любительниц пирожных. Все это представляет собою буржуазное дикарство, вызывающее презрение. и недоумение у советских слушателей. oe Инженер-майор П ВОЛОДИНА. Бюрократическая отписка Когиза «Почему нет в продаже детской КНИГИ?» Под таким заголовком были ‘напечатаны в «Литературной газете» № 62 от 10 декабря письмо читателя тов. Талан, с00бщающего, что в магазинах Москвы нет детской книги, письмо директора Детгиза т. Л. Дубровиной о том, что по вине Когиза на фабрике детской книги № 1 (г. Москва) лежит свыше полутора миллионов книг, и фотообвинение. Прошло две недели. Мы получили новые письма читателей тт. М. Болотовой из Мосхвы, Г. Клячкина из Казани, В. Орлова из станицы Ново-Титаревская, Краснодарского края, и из других пунктов Советского Союза. Детской книги нет нигде. Где же она? _ Все там же, на фабрике детской книги Дирекция Детриза нам снова сообщила: ‚ —= Сегодня в экспедиции и цехах фабрики ‘находится уже ‘не полтора, а два с по. ловиной миллиона экземпляров детскей КНИГИ, Как же реагирует на эти возмутительные факты дирекция Когиза, по вине которой скопилось огромное количество детских книг на фабрике и нет их в магазинах? Заместитель директора Когиза т. Иванова в своем ответе пишет: «Считая указание тов. Дубровиной o 3aдержке Когизом вывоза литературы © типографии издательства справедливым, Когиз принимает пеобходимые меры к ЗО а ef своевременному вывозу литературы на Chl” склады и К быстрейшей доставке ее на места». Хороши эти «меры», если количество книг на складе с каждым днем растет все больше и больше. coe