Александр ЯШИН Говорит ААосква Далеко не тихий океан В берег бъет. А берег наш широк. Солнце, пробиваясь сквозь туман, К первым к нам приходит ва порог, Это мы сегодня—Новый Свет, Впереди столетий наш народ, И на светлый ‘братский пир побед К первым к нам приходит Новый год. Скатерти узорные белы. Мы гостей умеем принимать. Ломятся дубовые столы — Вин и снехи нам нё занимать. В клубах и в квартирах до утра Елкам разнаряженным гореть. Скоро полночь. Близится пора — Загремит на Спасской башне медь. Поднимаемся к плечу плечо, «С Новым годом! = первые слова. Расстоянья ночи нипочем — Всюду слышно: «Говорит Москва», «С Новым годом!» — Это Новый год Первые свси слова сказал. Это время нас зовет вперед, За победы подняло бокал. Это песней, полной торжества, Голос наш за рубежи летит. «С Новым годом!»—говорит М Это Новый век говорит. Валентин КАТАЕВ Е () R „.Тогда я выскочил из ниши и быстро позернул за угол. Они меня не заметили хотя прошли в двух шагах. Я даже почувствовал их запах, очень типичный запах румынской казармы и какого-то жира — вероятно, ворвани, — которым они обычно смазывают свои сапоги зимой. Кажется они считали, что ворвань предохраняет от холода или что-то в этом роде. Я ненавидел этот запах, который меня преследовал. всюду. Меня от него тошнило. Было градусов пятнадцать ниже нуля при сильном норд-осте. Но я не чувствовал холода. Меня прошиб горячий пот. Сердце колотиNoch. По роду своей службы и по своей человеческой природе я не трус. Но меня ужасала мысль опять попасть к ним в :ру«и — после того как я так здорово. от них ушел. Это было бы просто глупо. У меня была надежная явка. Опа находилась в противоположном конце города; Там я мог отсидеться. Мне нужно было’ пересечь город. Я решил итти напролом, через центр. Инстинкт и опыт подсказывали мне, что это самое безопасное. Риск. правда, был громадный. Но вы сами понимаете, что в нашем ‘деле без риска не ‘обойдешься. Нужно только иметь крепкие нервы. Нервы у меня были крепкие. Расчет состоял в ТОМ, ЧТО человек, который совершенно открыто идет ночью по городу, об’явленному на осадном положении, меньше всего может возбудить подозрение. Раз’ человек идет так открыто и так спокойно, значит он «имеет право». Я знал по опыту, что патрули редко останавливают такого человека. Я шел четким военным шагом. Эхо шагов громко отражалось, как бы отскакивало от черных фасадов, почти сливавшихся со звездным небом, ‘по которому со свистом проносился ледяной. норд-ост. Внешне я очень подходил для роли чело. века, который «имеет право». На мне был короткий романовский полушубок, крепко подлоясанный широким ремнем, кубанка и почти новые румынские офицерские сапоги. Всего этого, конечно, нельзя было рассмотреть в темноте; HO при слабом льющемся свете звезд мой силуэт должен был внущать полное доверие ‘любому патрулю. Мне нехватало шпор, и я возмещал их отсутствие громкими, четкими звуками строевого шага. Каждый шаг причинял мне адскую боль, так как чужие сапоги были не совсем ладно скроены и грубый шов между голенищами и головкой до такой степени. натер под’ем правой ноги, что я готов был кричать. Мне казалось, что мясо на ноге протерто до кости. Иногда мне хотелось плюнуть на все, сесть на тротуар и снять сапог. О, какое бы это было блаженство! Мне приходилось. собирать всю свою волю, чтобы заставить себя итти дальше, И я шел, шел, Я даже не мог позволить. себе роскошь итти медленно, ступая не на всю подошву больной ноги, а лишь на носок. Тогда бы у меня была жалкая, хромающая походка, ия бы уже не был человеком, химеющим право». Кроме того, когда я выпрыгнул из грузовика, перескочил через’ кладбищенскую ограду и потом бежал, виляя между крестов и памятников, по мне открыли пальбу, и одна пуля зацепила левую руку немного пониже: плеча. Тогда я’ не обратил на это внимания и почти не почувствовал боли. Я тогда почувствовал лишь небольшой удар и ожог. Но теперь плечо начиHato сильно болеть. Оно опухло, горело, сочилось. Весь рукав сорочки был мокрым. И мне уже трудно было размахивать рукой на ходу. Я заложил ее за пояс. Kpoме того, я несколько дней не`ел, не умывался, не брился, не ‘раздевался. Это все создавало во мне тягостное: ощущение физической нечистоплотности и подавленности, с которым я боролся, собирая все свои душевные силы. : Вероятно, у меня начинался жар, так как в голове мутно‘ шумело и я чувствовал повыше ключицы быстрое стрекотание пульса. ‘Наступил момент, когда мне’ стало Tak плохо, что я готов был забраться в развалины первого попавшегося дома, лечь среди скрученных железных балок и кусков известняка и уткнуться лицом в битое стекло, так нежно и так соблазнительно мерцавшее при голубом свете звезд. Но в тот же миг я заставил себя еще тверже ударить подошвой в тротуар и в такт шагов громко на всю улицу засвистел мотив из оперетты «Граф Люксембург», совершенно не отвечавший моим вкусам, но в высшей степени свойственный тому человеку, «имеющему право», в которого я превратился в эту ледяную, смертельно опасную полночь. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется совершенно невероятным, каким. образом мие удалось пройти почти через весь город и ни ‘разу не быть остановленным ни одним патрулем. А этих патрулей’ на моем пути попалось по крайней мере. три, и ни один не остановил меня. Я прощел мимо них, стуча сапогами. и свистя из «Графа Люксембурга», так легко и просто, как будто бы на мне была шапка-невидимка, Одна ‘мысль, одно чувство владело мною: сознание ответственности перед Родиной, которая доверила мне жизнь нескольких десятков CBOHX лучших, храбрейших сынов. — Членов моей подпольной организации, — связь с Москвой, адреса, явки, одним словом, все то, что помотало победе, в особенности сейчас, в дни решительного перелома Ha всех фронтах, Минутами я даже переставал. чувствовать тяжесть. своего измученного тела, переставал чувствовать боль, и Меня как бы несло на крыльях сквозь развалины этого страшного мертвого города, иногда встававшие на моем пути, как беспорядочное скопление черных декораций, осыпанных воспаленными звездами; : Я помню громадный сквер в центре города. Тонкие деревья, согнутые в AYTy, дрожали от норд-оста. Помню широкую авфальтовую дорожку, проложенную по диагонали через этот сквер, помню высокий черный памятник Воронцову в илаще, седом от инея, Узкая фигура Воронцова, как бы слабо начертанная мелом на фоне звездного неба, проплыла мимо меня в воздухе, как прозрачный призрак. Я прошел по диагонали через весь сквер и снова стал переходить из улицы в улицу. В тех местах, где были разрушенные дома, становилось немного светлее. Светлее было и на перекрестках. Там было больше звезд, когда ‘увидел перед собой на УГЛУ две ’ человеческие фигуры. Onn kak раз в ту минуту закуривали. Маленький огонек зажигалки среди кромешной тьмы показался мне большим, как костер. При его свете я хорошо’ рассмотрел этих двух. Я сразу понял, кго это такие. ЭТО. несомОЛ Е одни я РА у ВОРА РР и ата 1 ненно, были лва агента, совершающие свой тайный почной обход. Они всегда ходят попарно. На перекрестке они разделяются: Олин идет по олной улице, другой по дру“ той. Таким образом они обходят квартал й снова встречаются на перекрестке. ЧеNobex, попавшийся на их пути, никуда не может уйти от них, если бы даже он и повернул назад, Они обменялись несколькими словами и разошлись. Один свернул за угол, а другой пошел прямо на меня. Я уже слышал стук его сапог и запах ворвани. Его силуэт по очереди закрывал выбеленные стволы акаций. Несомненно, он тоже видел меня. Встреча была неизбежна. Переходить на другую сторону улицы не стоило. Он все равно остановил бы, меня. А у меня не было никакого оружия. Ах, если бы у меня был хотя бы простой перочинный нож. Сейчас он подойдет ко мне вплотную, осветит фонариком и потребует ночной пропуск. Тогда я сделал единственное, что мог сделать. He меняя шага и продолжая свистеть из «Гра: фа Люксембурга», я круто повернул и подошел к первым попавшимся воротам. Я попытался открыть их, но они были заперты. Тогда я взялся за толстую проволоку звонка и несколько раз дернул за нее. Проволока зашуршала, завизжала, рас: качивая где-то в глубине двора колокольчик, и через несколько мгновений колокольчик раскачался и зазвенел. Я никогда не забуду резкий, неровный звук этого медного валдайского колокольчика. В мертвой тишине мертвого города он пока: зался мне громким, как набат. Я еще раз нетерпеливо дернул за проволоку, и в эту минуту меня осветили` фонариком. _ — Документы, — негромко сказал простуженный голос по-русски, но © омерзительным румынским акцентом. Я не видел человека Я видел только свет фонарика, бившего мне в лицо, я чувствовал запах ворвани. Теперь у меня оставался только олин выход. Я собрал все свои силы, развернулся и наугал ударил в темноту кулаком. К счастью, я не промахнулея. Я был так раз`ярен, что не почувствовал ни малейшеи боли, хотя мой кулак. изо всех сил ударился в его костлявую скулу. Я в темноте схватил его’ за плечи, нашел его горло и, преодолевая боль раненой левой руки, обеими руками задушил его. Колокольчик в глубине двора еше не перестал качаться и побрякивал. Я взял труп сзади потмышки и поволок к лестнице, которая вела с улицы в подвал, и столкнул его вниз. Надо было торопиться. Я опять Heтерпеливо позвонил. На этот раз в глубине. двора послышались тяжелые шаркающие таги. Я почувствовал что-то под. ногами. Это была, повидимому, «его» шапка. Я поднял шапку и швырнул вслед’ за ним в подвал. Это была такая же кубанка, как и у меня. От нее тоже пахло —ворванью. Меня чуть не стошчило. В эту минуту ворота открылись. С тем же, не покидавшим меня ни на один миг чувством человека, для которого нет и не может быть никаких поепятствий, я, громко свистя из «Графа Люксембурга», прошел мимо дворника BO двор. Впрочем, я не зчаю, был ли это дворник или дворничиха. Я, не останавливаясь, как призрак, прошел мимо какой-то маленькой, согбенной, что-то старчески бормочущей фигуры, закутанной в тулуп и позванивавитей связкой больших ключей. услышал за собой тягостный кашель и такой горестный, такой глубокий, скрипучий вздох, что у меня сердце перевернулось от жалости к этому не известному мне человеку, которого я даже не успел рассмотреть. Но мне почудилось, что все горе растерзанного и лишенного души города выразилось в этом тягостном, скрипучем кашле и вздохе. ‚Совершенно не сбдумывая своих постунпков, я прошел строевым шагом через весь двор; обогнув обледеневший фонтан с каменной пирамидой посредине и с чугунной цанлей на этой ноздреватой пирамиде. Корпус четырехэтажного ‘дома находился в глубине двора. При слабом, льющемся свете звезд, во своими слепыми, черными окнами, он показался мне мертвым, угрожающе страшным и вместе с тем почему-то до ужаса знакомым, хотя я мог бы поклясться, что никогда злесь не был. Единственная наружная дверь вела в дом. Она была открыта. Она резко чернела. Я поднялся по трем обледеневшим ступеням и вошел в лестничную клетку. Входя, я слышал, как дворник, гремя ключами, . запирал ворота. ‘ , В лестничной клетке было совершенно темно. Я протянул руку в сторону и нашупал косяк какой-то двери. Я провел рукой по рваной клеенке и натолкнулся. на почтовый Ящик. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я постучал кулаком в дверь. Я постучал не робко, но и не требовательно. Я постучал так, как стучат знакомые. `И тотчас дверь открылась. Можно было подумать, что меня ждут. — Прошу вас, — сказал, женский голос из темноты. — Извините, у нас темно, опять нет тока. Пойдемте. Не ударьтесь. Она закрыла дверь на ключ и на цепочку. взяла меня за рукав и повела по темному коридору, сильно пахнущему дезинфекцией. В глубине слабо светилась полуоткрытая дверь. — Я была уверена, что вы уже не при дете. Я не знала, что у вас есть ночной пропуск. И все-таки вас ждала, ждала, — шопотом говорила женщина. — Она только что заснула. Она весь день странно металась. Я думала, что сойду с Ума. клала ей на голову лед. Я правильно поступила? Мы вошли в маленькую, страшно холодную комнату, показавшуюся мне черной от копоти. На обеденном столе без скатерти, в блюдечке с маслом горел фитиль, скручевный из ваты. Маленький язычок пламеma, шатая на стенах громадные тени стульев и решетки кровати. Стены смугло искрились, как бы посыпанные бертолетовой солью. Я понял, что стены заиндевеAH. : Женщина взяла блюдечко с огоньком. и подняла его над кроватью. Тени на стенах переместились, и стены заискрились еще волшебней. Женщина была в валенках, в пальто, в платке. Ее лица почти не было видно, Торчал только заострившийся нос. Но судя по голосу, это была молодая женщина. ; На кровати, укрытая горой шуб, лежала на спине девочка лет тринадцати с очень нежным, очень прозрачным и вместе с тем воспаленным лицом, с потрескавшимися губами, ’казавшимися совсем черными, с остановившимися, ничего не видящими светлыми глазами за решетка“ ми слишиихся ресниц. На ее лбу лежал свисший на сторону пузырь со льдом. Она стонала и быстро разговаривала в бреду, двигая мучительно сжатыми бровями и дико озираясь по сторонам. Женщина поправила на голове девочки пузырь со льдом и обратила ко мне глаза, полные слез. , — Вы видите? — сказала она шопотом и вдруг впервые увидела меня. Ее глаза расширились. Она вскрикнула. Бе рука с блюдечком задрожала. Е —_ Кто вы такой! — закричала она в ужасе. .— Что вам здесь надо? И в тот же миг я увидел в углу комнаты свое отражение в узком туалетном зеркале, туманном от холола. Страшный, небритый, © красными воспаленными глазами, с расцарапанным лицом, с засохшей кровью Ma пальцах левой руки, в грязном полушубке и с кубанкой, надвинутой на лоб, — я сам. показался себе страшным. А мог сопротивляться. Потом она поставила на пол эмалированную миску с нагретой водой и заставила поставить в нее ногу. Стоя на коленях и уронив на лицо‘ каштзновые волосы, она мыла мою ногу, и я чувствовал блаженство от прикосновения к воспаленной ноге : душистой мыльной пены. Она принесла откуда-то пару мужского белья, синий шевиотовый костюм, от которого пахло нафталином, — старые еше довольно хорошие штиблеты. Она заставила меня переодеться. Теперь я сидел на маленькой скамеечке за раскаленной печкой, и меня одолевал сон. Ах, если бы вы знали, какое это было блаженство! Она ноставила передо мной на стул бритвенный прибор -и зеркальце. Она заставила меня побриться. Я коё-как побрился, и она вытерла своими маленькими горячими руками мое лино ‘одеколоном. Она припудрила мое лицо. Это было очень хорошо, так как пудра скрыла царапины на щеках. Плавным движением руки она велела мне отвернуться: Я отвернулся. Она стала что-то делать за моей спиной, Я насторожился. Я осторожно посмотрел в мутное зеркало туалетного стола. Комната отразилась почти целиком. Я. увидел ее. Она ходила по комнате, роясь в углах и отыскивая какие-то вещи. Ona двигалась по комнате плавно, неторопливо, но безостановочно, как бы кружась в непонятном для меня ритме, похожем на медлительное кружение крупного снега. Иногда в ее руках появлялось что-то цветное, пестрое, легкое, воздушное. Она открыла зеркальный шкаф. Вся комната двинулась A поплыла в зеркале. Я видеп, как она зангла за то движущееся зеркало и теперь стояла за зеркалом. Она стала невидимой, Вместо нее была качаюжтаяся комната, онлетенная золотистой паутинкой ночника. Она там за зеркалом что-то делала Я увидел ее голую руку, которая выбросила из-за зеркала пальто, платок и валенки. Иногда ее обе руки подымались над зеркалом, две прекрасные нежные кисти, смугло освещенные ночником. Это продолжалось очень долго, и я, не переставая, наблюдал за ее скрытыми, невидимыми движениями. Стукнули’ каблучки туфель. Тогда я понял, что она переодевается. Я успокоился и перестал следить за ней. Меня разбудил воздушный шорох платья, летавшего по комнате. Она ходила по комнате в легком, нестром праздничном платье, с оголенными руками, ‘с волнистыми, разлетающимися каштановыми волосами. В туфельках на высоких каблуках оча казалась более рослой, стройной. ЭЖархий, душистый ветер веял по комнате от ее развевающегося платья, А я опять сидел на скамеечке за печкой и следил за тем, как она набрасывала на стол чистую скатерть с украинской вышивкой. Потом в ее руках появились маленькие елочные свечки — тоненькие огарочки какой-то давней’ елки, вероятно, хранившиеся на память в НИиЖнем ящике гардероба. Она зажигала их и; накапав цветного парафина, прилепляла к подоконнику, к туалетному столу, к буфету. Скоро золотистые ряды огоньков, учетверенные двУмя зеркалами, мягко затеплились, наполняя комнату елочным сиянием. Она села на корточки перед буфетом и достала с нижней полки блюдо холодной жареной рыбы. Рыбы было совсем мало, два или три кусочка. Но по той важности, сияющей скромности, с которой она пригласила меня к столу, я понял, что это не просто ужин, а ужин, связанный с каким-то лалеким-далеким, чудесным праздничным воспоминанием. Мы сели друг против друга ий стали есть. Мне было совестно, но я ничего не мог поделать со своим аппетитом. Я не ел три дня. Стараясь не торопиться, я жевал рыбу, показавшуюся мне лучшей рыбой в мире. А она совсем почти неё’ ела. Она смотрела на меня сияющими глазами, повидимому, наслаждаясь тем, что впервые за все эти черные годы сидит за одним столом сосвоим человеком и ужинает. Потом она поставила на стол два бокала и с грусгной улыбкой наполнила их водой из глиняного кувшина. Она отдала мне всю еду, которая была в ее некогда зажиточном, а теперь обнищавшем доме, но она не могла предложить мне вина. Она подняла бокал и сказала: — С Новым годом. _Я с недоумением посмотрел на нее. Она улыбнулась мне своей открытой, сияющей и вместе с тем бесконечно печальной улыбкой. С Новым годом, — повторила она. — Вы разве не знаете, что сегодня Новый ron? — И я вдруг понял значение этих маленьких елочных свечек. наполнявших комнату своим ясным, живым трепетом, я понял значение этого воздушного, пестрого, ‘праздничного платья. от которого веяло женским запахом духов «Красная Москва», я понял блеск этих прекрасных глаз, в которых как бы отражались какие-то пругие — радостные, сияющие огни прошлого и будущего... И мою душу впервые за столько лет охватило такой нежностью, таким теплом. —С Новым годом! — сказал я. Мы подняли бокалы, глядя друг другу в глаза, выпили холодную воду, которая при блеске свечей показалась мне золотистой, как шампанское. Девочка вдруг встрепенулась, сделала попытку вскочить. Ее глаза расширились, и она очень тоненьким и очень слабым го: лоском испуганно закричала: — Маруся! Елка загорелась! Туши, туши! Горит вата. Пожар! Женщина подбежала к сестре и стала ее успокаивать. Пока она возилась с пузырем, меняя в нем лед, я положил руки на стол, положил на них ‘голову и заснул. Вероятно, я спал долго. Когда я проснулся, жейщина сидела против меня, положив острый подбородок на стиснутые, переплетенные пальцы рук, и плакала, Она плакала совершенно беззвучно. Слезы бежали по ее лицу, и мне казалось, что в каждой слезе отражается чистый, теплый огонек свечечки. Все лицо ее блестело текучими огоньками ‘и сияло, как догорающая елка. Вдруг она подошла к окну, занавешенному одеялом, и прислушалась. Я тоже прислушался. Я услышал звук отпираемых ворот и кашель дворника. — Вам нужно итти, — сказала она, — уж утро, Она проводила меня до дверей. —С Новым годом, — сказал я, поцеловал ее нежную руку и вышел. Ворота уже были открыты. Но было еще темно, как ночью. Аквамариновая звезда, все это время стоявшая над’ фонтаном с цаплей, высоко в небе, тронулась вместе со мной и вывела меня на улицу. Ветра уже не было: Немного таяло, как STO часто бывает в новогоднюю ночь на юге. Чуть-чуть светало. И вновь великая силя, владевшая моей душой все эти годы, подхватила меня и. как на крыльях, понесла сквозь сумрачный. полуразрушенный город, оыпанный умирающимя звездами. Но теперь этот город уже не казался мне лишенным души. она стояла передо мной, дрожа всем те* лом, и продолжала кричать, повторяя: — Что вам здесь надо? Кто вы такой? Я совершенно не представлял себе, ку* да я попал и что надо теперь делать. Я только знал, что если она не перестанет кричать, то она разбудит весь дом, и тогда, wo всей вероятности, я погиб. И яв пёрвый и, по всей вероятности, в последний раз в жизни растерялся. В самом деле, что можно «было сделать? Я почувствовал, как силы оставляют меня. , Для того, чтобы не потерять сознание, я схватился за стол и сел на первый. попавшийся стул. Я снял шапку, положил руки на стол, положил голову на`руки и, теряя! сознание, успел только пробормотать: — Простите. Я сейчас уйду. Только раз ди бога не кричите, я вас очень прощу. И я потерял ‚ сознание. Но я потерял сознанне всего на несколько секунд. Это был очень короткий обморок. Но когда он прошел, голова моя была так тяжела, чтс я все никак не мог поднять ее от стола. Женщина уже не кричала. Я слышал недалеко от себя ее тихое дыхание. Наконец, я поднял голову. Она сидела прогив меня за столом, охватив руками спинку высокого ‘резного стула. Светильник стоял на столе между нами. Она смотрела на меня ширеко раскрытыми, но уже не испуганными и не удивленными глазами. Этс были прекрасные глаза — большие, светлозеленые, сероватого оттенка, блестящие молодо и нежно. У больной девочки были точно такие же глаза, Но это не были мать и лочь. Женшина казалась слишком молодой, чтобы иметь такую большую дочь. Я не сомневался, что это сестры. Старшая сестра продолжала молча смотреть на меня, двигая сжатыми бровями, так же точно, как двигала младшая. Очевидно, ‚в ней происходила усиленная умственная ‘работа. Тонкие, широко и красиво раз`летевшиеся брови придавали ее лицу вы`ражение решительного ‘спокойствия. Она была бы красавица, если бы не горестно сжатый бесформенный рот и две слишком резкие. черты, соединяющие крылья носа с ‘углами искусанных губ. Наши глаза встре‘тились. Ее лицо медленно побледнело. Я ‘думаю, что в эту минуту она совершенно ‘отчетливо поняла, кто я такой, почему я здесь и что ей грозит, если меня найдут в ее квартире. Ona видела перед. собой смерть, -— Простите. Я сейчас уйду, — сказал я. трясла головой. В ee глазах мелькнул страх. Я понял, что она напугалась не TOго, что может случиться с ней, а того, что я могу уйти. Она выбежала из комнаты, и я услышал стук каких-то запоров. Повидимому, она запирала дверь на дополнительные крючки. Когда она вернулась, она приложила палец к губам и некоторое время стояла передо мной; прислушяваясь к тому, что делается в доме. Но в доме было тихо. Подобие улыбки скользнуло по ее маленьким, бесформенным, искусанным губам. _ Я незаметно вытянул под столом ноги, хотелось снять тесный сапог, чтобы хоть немного ‘облегчить жгучую, немыслимую боль. Мне казалось, что вся нога распухла. Она горела, как раскаленная. Женшина подошла ко.мне внлотную’ й Она замахала руками и отрицательно заозабоченно заглянула мне в лицо. Я совсем перестал владеть собой. Правда, я еще не стонал, но я уже был близок к этому. — Вам больно? — прошептала она. —Я кивнул головой. —~ Uro? —Hora — Вы ранены? — Натер. Я не могу снять сапог. — Давайте сюда: Она села передо мной на корточки и взялась ‘за мой сапог. Мне было стыдно, но я уже не имел сил сопротивляться. Я только кряхтел. У нее были маленькие нежные руки с пальцами, очень тонкими на конпах: Я` заметил ее ноготки со следами облезшего: краёного лака, Наверное, она очень давно Не делала себе маникюра. Она прикусила губы и тянула изо всех сил тесный сапог, который никак не поддавался. Она обливалась потом. Все-таки она его в конце концов стащила. Я ужаснулся, увидев портянку, которую она развернула двумя пальцами, — грязную, окровавленную тряпку с черными восковыми отпечатками пятки и пальчев. Она с отвращением бросила её в угол. Но я почувствовал, что это отвращение не относилось ко мне, оно относилось к чему-то другому. Рана на ноте была довольно глубокая, но не такая страшная, как я себе представлял. Как только сняли сапог, рана перестала болеть. Я почувствовал блаженство. Но в ту же минуту новая боль заставила меня застонать. Это была раненая рука, о которой я почти забыл, Я не мог ею двичуть. Женщина внимательно осмотрела меня с ног ло головы и показала глазами на рукав моего полушубка, который был разорван пулей пониже плеча. г —A это? — сказала она, — Пуля, — сказал я. Она покачала головей. — А еще? — Больше нет. — Хорошо,—шолотом сказала она.—Сидите. : И она снова вышла из комнаты. Она вышла легкими, бесшумными шагами. Меня ололевал сильный жар, меня начало знобить, я едва соображал, что происходит вокруг. Я потеряя власть над временем, Время то неслось с невероятной быстротой, то вдруг останавливалось, и в этих бесконечно тягостных паузах остановившегося времени я слышат быстрое, неразборчивое бормотанье больной девочки, ее вскрики, шорох шуб, которые она пыталась сбросить с себя в беспамятстве. Я почувствовал, что больше не в состоянии сидеть. Я боялся, что потеряю сознание и упаду. С трудом снял с себя полушубок, бросил его на пол к стене и лег. Она несколько раз приходила и выходила. Она что-то делала в комнате. Я несколько раз впалал в забытье. Один раз я очнулся OT резкого каменноугольного дыма. Она сидела. на корточках перед маленькой печуркой, зажигала в печурке бумагу и сыпала На нее сверх мелкий каменный уголь. Уголь не зажигался Тогда она закусив губу, колола на полу кухонным ножом пенал. Это был именно пенал. Я хорошо запомнил его. Он был с переводной картинкой на крышке. Это, наверное, был пенал больной девочки. Я вилел. как горели лучины, наколотые из пенала, а потом печка загуделе Вэлшебный зной распространялся по комнате, Искрящиеся стены потемнели. Коленчатая труба стала сумрачно-вишиевого ивета, и по ней бегали золотые искорки, Я помню, как женщина раздевала меня и как она лила нод на пулевую рану. Мне было стыдно своего ужасающего белья, но я не ИИ НИШИНИНИОИНа Георгий БЕРЕЗКО Конец одиночества Из многих прозаических произведении, появившихся в 1947 году, я, пожалуй, с наибольшим удовольствием и волнением прочитал роман Ш. Павленко «Счастье». и `не только потому, что он очень хорошо написан, — с первых же страниц романа мы вместе с его героями оказываемся вовлеченными в трудную, но богатую знаменательными событиями интереснейтую жизнь. Мне кажется, писателю удалось правдиво рассказать в книге ‘о самом главHOM—-0 большом ечастье, равно доступном каждому на советской земле. В сущности говоря, вся литература прошлого была литературой о тщетных поисках счастья. Одинокие люди искали его каждый для себя, только для себя, и не находили. У Бальзака мир предотает перед нами, как поле сражения всех против всех. Трудно вообразить себе что-либо более печальное, более бесплодное, чем действительность, увиденная глазами Флобера. И ничего, кроме животного эгоизма, животного страха нет в Шизофренической литературе современного капитализма. Да ина че и быть не могло, Ибо капитализм это не только эксплоатания большинства меньшиянством, не только нищета или полуниета народа, но и ‘бесконечное духовное оскудение. Среди многих чудес, происходящих Ha советской земле, едва ли не самым удивительным являётся чудо преображения чело» веческого сознания. Оно обнаруживается во. всем — в отношении наших людеи к труду, к государству, друг к другу, к своему жизненному долгу. «Мы» не вытесняет «я» В сознании советского человека, но Индивчдуальное «я» раскрывается с особенной полнотой только в форме «мы». На нащих глазах происходит действительное высвобождение личности. обретшей возможности нового роста и цветения. Во время войны и в послевоенные годы наши советские люди побывали за рубежом. И произошло примерно то же, что случилось с Гулливером, очутившимея У лилипутов. Пока Гулливер находилея сре: ли с20е подобных. он не замечал, что он великан, он понял это, едва лишь увидел карликов. В испытаниях войны черты духовного облика социалистического человека с OCOбенной ясностью открылись миру. Полное и большое счастье приходит только, как всеобщее, только через социализм. Что это так — ежедневно убеждает наша действительность. Об этом говорит и роман Павленко, Полковник Воропаев потерял как будто все, что делает людей счастливыми, — здоровье, возможность. заниматься яюбимой профессией, надежду на семью. Воропаев приезжает на юг, к морю, чтобы отдыхать и лечиться, Он собирается приобрести Чарли ЧАПЛИН «свой дом» — приют вынужденного одиночества. Вскоре, однако, вокруг полковника сосредоточивается жизнь всего района. Это происходит потому, что коммунист Bopoпаев не смог, не в силах был почувствовать себя одиноким. Утратив на войне многсе, он сохранил главное — горячий интерес к жизни, чувство ответственности за все происходящее рядом, любовь-к людям и желание видеть их счастливыми. Люди, в свою эчередь, окружают Воропаева настойчивыми заботами. Один из колхозов района принимает решение «отстроить ему к лету . домишко», винодельческий совхоз приглашает полковника к себе, обешает «дачу». В городе Воропаев также получает дом. «Сколько у него теперь намечалось домов, только бы жить. Да, впрочем, он и так уже жил в меру своих сил»: То, что случилось с Воропаевым, происходит в болыней или меньщей степени и с другими персонажами романа. Вспомните юных Поднебеско, доведенных невзгодами военной сульбы до весьма печальных жизненных обстозтельств. Люди колхоза, люди новых социалистических отношений приходят к ним на помощь. Совершается то, о чем двадцать пять лег назад только мечтал Маяковский; ‚.. Чтоб вся на первый крик: : товари! — Оборачивалась земля. Мне также припомнились эти строки, когда я читал очерк О. Черного «Курское лето», где рассказывается о замечательном почине /\. Шаталовой, председательницы колхоза. В деревне, сожженной немцами, Шаталова решила на свои трулодни огстроить дом семье колхозника, жившей в землянке. Это вовсе не было филантропическим актом. Здесь говорил, если хотите, инстинкт самосохранения, но неё узкый, а тот, что присущ новому человеку, — тоесть распространившийся на все общество, в котором человек живет. Вслед за Шатзловой уже не один колхозник другому, а колхоз — колхозу, район — району помогал восстанавливать‘ разоренное войной хозяйство. Вот так «на первый крик: товарици» и оборачивается советлкая земля. Оказывается, никакие личные неудачи не могут сломить человека, если его личные, — я подчеркиваю это, — личные интересы простираются далыне его собственной личной судьбы, дальше ее возможностей и сроков. Полковнику Воропаеву так и не удалось одиночество и именно поэтому удалась счастье. Впервые личность человека стала ›у Hae полностью. свободной от одиночества, от изолированного, порождавшего многочисленные большие и малые трагедии бытия. И; освободившись, она стала богаче, сильнее, прекраснее. В великой общности нашей жизни и наших целей она и находит настоящее счастье. С меня хватит Голливуда! который не хочет приспособиться и идет своими путями, не считаясь с предоетережениями крупных дельцов кинематографии, ни в коем случае не может добиться успеха в Голливуде: Не думайте, что я имею в виду самого себя. Возъмем, для примера, Opcona Уэллса *. Разумеется, я не придерживаюсь совершенно одинаковых с ним взглялов на искусство кино. Но он осмелился сказать «нет» крупным дельцам. Й теперь он — конченный человек в Голливуде. Голливуд ведет ныне свой последний бой, и он проиграет его, если не решит раз ий навсегда отказаться от стандартизация своих картин, если он не осознает, что шедевры искусства нельзя выпускать массовой продукцией, как тракторы. Я считаю, — совершенно об’ективно,— что пришло время вступить на новый путь, чтобы деньги не являлись больше всемогущим богом прогнившего общества. Возможно, что я екоро‘покину Соединенные Штаты. И в стране, куда я отправлюсь закончить свой дни, я буду стараться помНИТЬ, ЧТО я такой же человек, как остальные, и, следовательно, имею право на такое же уважение, каки они. + Крупный американский режиссер и киноактер. Мы публикуем перевод статьи Чарли Чаплина, напечатанной в англий— ской газете «Рейнольдс Ньюс». Я реших раз и Навсегда об’явить войну Голливуду и его обитателям. Я ue лю(лю жаловаться — это кажется мне самоналеянным и бесполезным, — но так как у меня нет больше ни капли доверия к Голливуду вообще и к американскому кино в частности, я считаю нужным. сказать 00 этом. Вы знаете, какой прием ветретил в некоторых американских кинотеатрах, и в 069- бенности в Нью-Йорке, мой последний фильм «Месье Верду». Вы знаете, что немало дурзков начало называть меня «коммунистом» и «антиамериканцем». Все это лишь потому, что я не могу и не буду мыслить, как все остальные; потому что «большие господа» Голливуда все еще думают, что им все может сойти безнаказачно. Но скоро они утратят свои иллюзий и начнут замечать некоторые факты действятельности. ‘ Вот что я хочу сказать. Я, Чарли Чаплин, утверждаю, что Голливуд умирает. Он не занимается больше производетвом кинофильмов, представляющих собой известное искусство, а лишь выпуском миль и миль целлулойла. Я могу добавить, что человек, ИСПРАВЛЕНИЕ В статью М. Бажана «За критику и самокритику в украинской литературе» («Литературная газета» № 67 от 27 декабря 1947 года) вкралась опечатка. : В последнем абзаце второй колонки третью фразу следует читать так; «Украинские фашисты восхваляли растленную, человеконенавистническую, насквозь прогнившую «культуру» империалистического Запада, одновременно стремясь посеять вра* жду и недоверие между украинским и русским народами, принизить и оклеветать пе редовую культуру братского русского наз рода». ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА № 68 _ ыы 3