СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО
			Путь честного америк
	«Судьба Реджинальда Дэвиса» в Камерном театре: Дэвис — М. Ли­Фото Б. Фабисовича,
	шин, Эдит — Р. Ларина.
	Л 900%  
‹ убожники ГОгославиий
	Стремление раскрывать красоту
реального мира совершенно явно про­ступает и в других произведениях
выставки. — Назовем прекрасный
«Сремский пейзаж» известного жи­вописца Савы  Шумановича,  рабо­ты Лубарды «Сремский пейзаж»
и «Цветы» — очень цельные, с нес­колько сумрачным и в то же время
звучным колоритом, заставляющие
остро почувствовать своеобразие су­ровой и вместе с тем богатой приро­ды Югославии. В этом разделе вы­ставки пейзаж наиболее  привлека­телен.

Югославская скульштура в мень­шей степени, чем живопись, затрону­та формалистическим влиянием. Сре­тен Стоянович (Сербия) работает над
психологическим портретом; Франо
Кршинича (Хорватия) занимают по­иски гармонически-прекрасного че­ловеческого образа; в его мраморах
проявляются с новой силой давние
навыки далматинских камнерезцев,
	В годы самоотверженной борьбы
Югославии с фашизмом вновь крен­нут связи искусства с народом. Вой­на прервала мирную творческую ра­боту югославских художников,
Скульпторы Аугустинчич, Радауш,
живописцы Детони, Лубарда, Принца,
Муезинович и другие сражались в
партизанских отрядах. Много та­лантливых художников пало от руки
фашистов.

Художники не прошли в своем
творчестве мимо замечательных со­бытий современности. Графики вели
летопись этих дней. На выставке
привлекают внимание правдивые об­разы партизан и общественных дея­телей Югославии, с ювелирной тон­костью выгравированные Божидаром
Якацем, — «Пулеметчик Кланчар»,
«Гранатометчик на Истрии», «Иван
Рибар» и др., эмоциональные ри­сунки сепией Франко Шимуновича
(Хорватия), сцены партизанского бы­та боснийца Исмета Муезиновича,

«Партизанский отряд» Джордже
Андреевича-Кун (Сербия) — переход
через горную вершину колонны пар­тизан — несколько эскизен, но весь­ма удачен по общей композиции и
превосходно передает напряженный
и сложный ритм этого необычайного
марша.

Отметим еше просто’и реалисти­чески написанную «Партизанку» мо­лодого художника Златко Принца
{Хорватия).

Приковывает к себе внимание но­вая композиция Мило Милуновича
«Оккупанты уходят»—фебенок, пла­чущий у трупа матери, убитой фаши­стами. Холст этот выполнен, как и
«Партизанский отряд» Андреевича­Кун, свободно и как бы скорописью,
но цельность и ясность замысла,
глубокая взволнованность сообщают
обеим композициям значительность.

Особенно радуют на выставке  ус­пехи югославских скульпторов.

Антун Аугустинчич (Хорватия) на­чал работать над образом маршала
Тито еще в походной боевой обста­новке. И, может быть, там он осо­бенно хорошо узнал и понял Тито­полководца, 1ито-человека. В сво­ей скульптуре он создал образ
большой силы. Энергичен, почти
	резок поворот головы, но во взгля­де Тито выражено спокойное, при­стальное. внимание к окружающим,
что придает этому образу особое
обаяние.

На выставке много удачных скуль­птурных портретов и композиций ра­боты молодых скульпторов — Воина
Бакича, Грга Антунаца (Хорватия)
и др. Внушительна спокойная и гор­faa фигура «Заложника» Бориса Ка­лина (Словения).

Сильное впечатление оставляют
большие скульптуры «Раненый» и
<Гранатометчик» Вани  Радауша
(Хорватия), его превосходные  бю­сты «Портрет товаришаз, «Портрет
Лисинского» и небольшая, но васы­щенная драматическим действием
группа «Похороны партизана».

. Большие живописные и скульп­турные композиции выставки—толь­ко начало работы югославских ху­дожников над произведениями, ко­торые ‘увековечат подвиги народов
Югославии во второй мировой вой­не. Но уже сейчас мы видим, что
лучшие стремления прежних поко­лений художников этой страны; ис­кавших правды и значительности че­ловеческого образа, воспевавших во­лю и мужество, с новой силой вы­ступают в произведениях, посвящен­яых героям борьбы за сегодняшнюю,
демократическую и независимую
	Югославию.
М. ОРЛОВА.
	жалостью обнимает Дездемону, смо­трит с ликующей радостью в ее гла­за. Бесконечное добродушие в. каж­дом его жесте, в каждом движении,
в каждой позе. Он слышит пекие
Дездемоны и весь озаряется улыб­кой, он сияет от счастья, от избытка
радости, он смеется счастливым; ли­кующим смехом. Ни один актер ©
такой силой не сыграл полноту
счастья Отелло, ликующей  ралости
человека, как это сделал Хорава. Он
садится на ступени, он готов цело­вать землю, слушая песню Дездечо­ны, вбирая в свою душу голос люби»
мой женшины. Он абсолютно довепя:
ет честности и правдивости Яго.
Первая отрава его души словами Уго
сразу же разражается смехом, — он
осмеивает свою настороженность и
благословляет жизнь. Когла Яго
вливает в его душу первые капли
яда, Отелло тверло ходит по земле
и добродушно смеется. Но когла он
	начинает задумываться, задавать с®-
бе вопросы, сомневаться, тогда на:
чинается ero трагедия. Хораза ©
	предельной ясностью показал Гол:
гофу души Отелло. Мы видели ero
слезы. Мы слышали, как он горестно
жалуется на свою сульбу. Мы вите­ли, как он, вспомнив прошлое сча­стье, падает на землю бездыханным
трупом. Реего этого забыть нельзя.
Величайшая заслуга артиста заклю­Чается в том, что он донес сомнения
и лирику любви Отелло, его детскую
душу до конца трагедии. Титанизе­ский образ Отелло, созданный Харз­вой, вызывает чувства глубокой бла­годарности к нему и горлости за ве­личие и красоту души артиста.
	Искусство Театра им. Руставели
вызывает много мыслей. Оно являет­ся существенным вклалом в сокро:
вишницу мирового театрального ис­кусства и гордостью советского  те­атра. Чем выше искусства, тем очо
наролнее. Чем’ наролнее искусство,
тем более принадлежит всему. чело­вечеству. Самый счастливый народ
тот, который может сказать миру
свое слово. Самый счастливый ху­дожник тот, кто связан жизнью,
творчеством, сердцем с народом.
	Горький написал на мемориальной
доске в честь итальянского поэта
 `Джованни Пасколи: «Умирает Челс­‘век—народ бессмертен. И бессмер

тен поэт, чьи песни— трепет сердца
его народа».
		 

Впервые мы знакомимся с искус­ством мужественной и героической
Югославни, с которой Советский
Союз связан узами  крепчайшей
дружбы. Трудящиеся нашей страны с
горячей симпатией следят за успехами
демократической Югославии, прояв­ляют живейший интерес к ее куль­туре и искусству. ;

Очень ценно, что на выставке в
Москве югославское искусство пред­ставлено, так широко — с начала
прошлого столетия до наших дней.
Мы видим здесь работы почти всех
крупных югославских художников и
притом, за редкими исключениями,
удачно отобранные. :

Художественное наследие южно­славянских народов, оставшееся от
1 Х—ХГУ веков—поры о их процвета­ния и могущества, богато и разнооб­разно. Это памятники зодчества, ве­ликолепные фрески, резьба по кам­ню и дереву. Но в дальнейшем поте­ря независимости, столетия чужезем­ного гнета тяжело сказались на ис­кусстве этих народов: оно переста­ло играть былую роль.

Выставка отражает новый интерес­ный и значительный этап в развитии
искусства южного славянства, соот­ветствующий периоду напряженной
национально-освободительной  борь­бы сербов и черногорцев, хорватов и
словенцев, жителей Боснии, Герцо­говины и Македонии против турец­кого ига, против притязаний правя­щей клики Австрии и Венгрии, про­тив немецко-фашистской агрессии —
вплоть до создания Федеративной
Народной Республики Югославии.

Духом национально-освободитель­ной борьбы проникнуто искусство
югославских народов. Вот почему,
как ни различны условия, в которых
складывалась культура этих народов,
в творчестве их художников имеются
общие черты.

Уже в некоторых из ранних порт­ретов, показанных на выставке юго­славского искусства, привлекает од­на особенность: выражение характе­ра, воли, целеустремленности во вне­шне очень скромных образах совре­менников, соотечественников худож­ника. Таковы работы сербского жи­вописца К. Данила, хорвата В. Кара­са, словенца М. Строй.

В произведениях художников, ко­торых называют сербскими романти­ками, — Дмитрие Аврамовича, Джу­ры Якшича, Стевана Тодоровича —
образ человека освобождается от
обыденности. Аврамович представлен
«Нортретом Вука Караджича», .изве­стного национального деятеля Сер­бии, крупного ученого-филолога, со­бирателя сербского фольклора.
Художник сумел выразить в этом
образе соединение ума и темперамен­‘та, показать сильную, яркую  лич­ность. Джуре Якшичу, известному
‚поэту, сменявшему иногда перо на
кисть, принадлежит картина «Сторо­жевой пост». Она изображает снену
из быта сербского народа времени
его решительной и упорной борьбы
за самостоятельность, когда ему при­ходилось жить в постоянной тревоге
и столь же постоянной боевой го­товности. Это общее настроение пе­редано в картине в резких контра­стах красок, в выразительном силуэ­те группы часовых. в их усталых, но
полных решимости и достоинства ли­цах. Романтика картин Тодоровича
«Гайдук Велько у своего орудия» и
«Портрет майора Илича» кажется He­сколько более внешней. Но бесспор­ной заслугой этого художника яв­ляется обрашение к сюжетам нацио­нальной истории.

Героическое и повседневное часто
сливалось воедино и в жизни на­родной, и в искусстве южно-сла­вянских стран. Поэтому, говоря о
югославской живописи, очень трудно
противопоставлять романтиков pea­листам. Слияние двух этих начал по­разительно в Джордже Крстиче, ин­тереснейшем сербском живописце
ХХ столетия. Перед нами несколько
его пейзажей — «Монастырь Cry­деница», «Городок Чачак», «Местеч­ко Баба-Кай». В этих очень малень­ких пейзажах явственно слышится
героическая мелодия. Величественны
древние монастырские сооружения,
упорно тянутся вверх колокольни
крошечного городка, приютившегося
среди гор; на берегу, в вое шторма
не умолкает шум работы, люди про­должают хлопотать возле своих ло­док и сетей.

К Крстичу близки словенец Янез
Бушиц (портрет «Сестра Muna») x
серб Милош Тенкович («Девочка с
цветами»), — близки не только по­тому, что это художники одного по­Дездемона — А. Тоидзе.
®<
	 

коления (50—90-х годов), не только
особенностями живописи, темной и
насыщенной, но и своим отношением
к человеку, тем, как любуются они

индивидуальностью, характером в
своих моделях.

В эти же годы Урош Предич ‘и
Пая Иванович, за ними Риста Вука­нович в Сербии, Никола Машич и
Менци-Климент ПИрнчич—ь Хорватии,
а позже и словенец Фердло Весел
обращаются к изображению народно­го быта, народных типов. Они лю­бовно изучают национальные тради­ции, обычаи, нравы--то, что упорно,
отстаивали югославские народы в
борьбе с иноземными захватчиками.
Иногда они рисуют и эпизоды этой
борьбы, например, Предич в картине
«Беженцы из Герцогавины». Даже в
творчестве этих скромных бытописа­телей ощущается увлечение всем
романтически-ярким, = воинственным
или праздничным в чародной жизни.

В конце ХПХ в особенно в начале
ХХ века участие югославских ху­дожников в европейской художест­венной жизни становится все более
заметным.

Словенец Антон Ажбе (1862 —
1905), пренодававший в Мюнхене,
получил широкую известность как
педагог. На выставке нельзя ‘прой­ти мимо двух прекрасных порт­ретов этого живописца, оставивше“
го вообще очень немного работ.

У Ажбе начал учиться живописи
одаренный хорват`Иосип Рачич. Его
работы вместе с полотнами столь же
талантливого и так же рано умерше­го его соотечественника Мирослава
Кралевича представляют на выстав­ке лучшее, что было создано юго­славскими художниками в области
портрета в 900-е годы.

Рачич и Кралевич подолгу жили
за границей, были знакомы с разны­ми «новшествами», но в творчестве
того и другого ясно ошгущается
связь с югославскими портретистами
XIX века. `Оба` пишут — широко,
скупыми, часто темными, даже суро­выми красками. И для того и для
другого самым важным является
создание цельной, лаконичной . ха­рактеристики человека.

Но самое замечательное в юго­славском искусстве этих лет — рас­цвет ‘скульптуры.

На выставке есть ряд произведе­ний скульптуры второй половины
ХХ века — работы Алойзия Гангла,
Ивана Заеца (Словения), Симеона
`’Роксандича (Сербия), Рудольфа
Вальдеца (Хорватия). Они показыва­ют, как быстро. приобрели югослав­ские скульнторы значительную про­фессиональную культуру.

В следующем столетии здесь по­являются блестящие мастера ваяния
— серб Tomo Росандич и. хорват
Иван Мештрович. Оба они неравны и
разнообразны, особенно Мештрович,
исключительно работоспособный, по­рой склонный к стилизаторству. На
выставке Росандич и Мештрович
представлены несколькими  работа­ми, в том числе такими, которые
раскрывают лучшие стороны даро­вания каждого. И в динамическом
«Автопортрете» Росандича, и в не­подвижной, строгой «Матери» Меш­тровича перед нами исключительно
сильные характеры, люди больших
духовных потенций.

Знаменательно, что годы, когда в
искусстве южно-славянских народов
выдвинулось столько талантов, бы­ли годами обострения борьбы этих
народов за свою самостоятельность.

После первой мировой войны и 0б­разования единого югославского ко­ролевства, когда реакционная мо­нархия жестоко подавляет всякое
прогрессивное общественное ‘движе­ние, связи искусства с народной
жизнью на время ослабевают. OHO
теряет прежнюю целеустремленность,
содержательность, легче поддается
иноземным влияниям.
	Произведения видных живописцев
ого времени — ШМована Биелича,
	этого времени — Шована Биелича,
Петара Добровича, Милана Коневича
(Сербия), Любо Бабича и Миливоя
Узелаца (Хорватия) показывают нам,
	что свою творческую индивидуаль­ность каждый из них утверждает
как право иметь особый художест­венный почерк прежде всего, а не
свой излюбленный круг образов и
тем.

Но несмотря на стремление огра­ничиться самыми несложными жан­рами, некоторые из них продолжают
внимательно изучать натуру. Осо­бенно нужно выделить Мило Ми:
луновича (Сербия—Черногория), об­ладающего незаурядным колористи­ческим дарованием.
	стижение Геатра. им. Руставели.
Об этом спектакле нельзя писать
бегло, он нуждается в тщательном
изучении и подробном описании.
Можно сказать только, что давно
театр не знал такого Отелло, какого
создал А. Хорава, и такого Яго, ка­кого создал А. Васадзе. Если бы
весь ансамбль не стоял на большей
высоте, если бы спектакль не был
поставлен с тем строгим вкусом, с
каким он предстал перед нами, то
достаточно было бы двух этих ролей,
чтобы сделать его выдающимся ‘со­бытием. Но в спектакле имеется
сильная и благородная Дездемона,
до конца отстаивающая свое челове­Ческое и женское достоинство, KOTO­рую без всякой сентиментальности, ©
подлинной трагической силой играет
А. Тоидзе, и мужественно защишаю­щая правду, полная гнева и мораль­ного негодования; оскорбленная в
лучших своих чувствах Эмилия, KO­торую с великолепным трагическим
темпераментом играет Т. Чавчавадзе.
Чрезвычайно оригинален Яго—Васад­зе. Актер острой мысли, ‘тончайшей
изобразительности, иронической ха­рактерности и беспощадной наблюда­тельности, А. Васадзе показывает в
Яго не вероломного злодея © раздав:
лЛенным честолюбием, мстителя 3a
личные обиды, а нравственного слеп:
ца, страдающего атрофией морально­го чувства, не подозревающего ‘© <у­ществовании морального закона, оме­лого и азартного игрока,  трагиче­ского циника, со страстью и увлече­чием осуществляющего свой страш­ный. эксперимент.
	И, наконец, А. Хорава в роли
Отелло. Об этом сценическом обра:
зе можно писать диссертации. Хора­ва играет в Отелло не ревность, но
любовь к человеку и гибель веры в
	человека, Его глубоко верующая,
детски чистая и страстная ду­ша не’ способна на бесплолный
скептицизм. Он легко ошибается
в людях, так как идеализируел
их и бесконечно им доверяет. Но
OH He может допустить поруга­ния веры в человека, — измены,
предательства. Он свершает свой
	страшный суд: в результате предель­ного стралания, он приносит очисти­тельную жертву. своей любви, он
убивает свою. любовь, Вот смысл
игры , Хоравы, Мы. только. что вицели
беспредельную_ доверчивость его
Отелло, чистую, как сердце ребепка.
Вот он прижимает свое лицо к грули
любимого ад’ютанта. С невыразимой
	Реджинальд Дэвие наперед пред:
ставлял себе, каким будет счастье в
освобожденном ат фашистов мире. Он
завоевывал этот мир, не зная страха и
не жалея себя. Но счастье оказалось
непрочным, оно ушло из его рук. Дэ­BHC He понял, как это случилось, и не
поверил своим глазам, когда это про­изошло. Он отмахивался от фактов и
каждый из них считал дурной слу­чайностью. В потоке событий, отий­мавших у него и у его друзей плоды
победы, он крепче всего держался за
свои иллюзии, иллюзии незыблемости
американской демократии. Но злая
правда оккупационной практики анг­ло-американских властей «в одном из
городов Юго-Восточной Европы» об­ратилась против того, кто наивно пы­тался ей противолействовать. Выбро*
шенный из армии, нищий и унижен­ный, отправляется Дэвис назад, к се­бе на родину. В смятении и растерян­ности он едет в Америку, не зная
толком, что его там. ждет.

Таков психологический путь, прой­ленный героем пьесы «Судьба Ред­жинальда Дэвиса». Честный америка­нец, прошедший через европейский
опыт войны < фашизмом, столкнулся
с оккупационной, а по сути, колони­альной политикой «атомной демокра­тии». Замешательство, растерянность,
крушение всех былых представлений
о жизни — вот первый итог этого
столкновения. Пьеса В. Кожевникова
и И. Прута посвящена проблеме ду­ховного воспитания человека  совре­менного Запада. з

Но своеобразие этой драмы заклю­Чается в том, что ее конфликты раз­вертываются не в области чувств и
интимных отношений хероев, ав об­ласти больших социальных и полити­ческих противоречий.  

Дэвиса в Камерном театре играет
М. Лишин. Перед ним стояла трудная
задача. Он должен был показать
вполне сложившегося, зрелого чело­века, обладающего всеми лучшими
чертами американского национально­го характера. В ходе действия в этом
цельном, ясном человеке ломаются
все представления о чести, справед­ливости демократии и моральном об­лике его соотечественников, рушится
вера в разумность устройства жизни.
	Лишин играет своего героя челове­ком уже немолодым, но сохранившим
непосрелственность и свежесть
чувств. Он переживает радость вели­кой военной победы. Перед ним праз­дничный стол, к которому он пригла­сил своих соратников — югославских
партизан. Он ожидает телеграмму от
жены, которая считала его погибшим.
Дэвиса радует и комфорт цивилизо­ванной жизни, с которым его разлу­чила война, и любовь ноюфера Джон­са и словенки Ружицы. Он приветст­вует союз между Соединенными Шта­тами и этой прекрасной славянской
страной, куда они прингли как друзья
и освободители. Янки ведь народ
мирный и ненавидят грубый милита­ризм.

Для того, чтобы раскрыть психо­логический ‹ конфликт, возникающий
между капитаном Дэвисом и его кол­легами из американской армии. мало
показать, что Дэвис честный человек,
а остальные — люди нечестные, Речь
идет не о досадном происшествии,
суть которого в том, что в одном го-.
роде, оккупированном англо-амери­канскими войсками, среди местных
властей оказался лишь один поря­дочный офицер. Предпосылки этого
конфликта заложены в особом харак­тере боевого опыта, выпавшего на до­лю Дэвиса, в необычности военной
бнографии этого американца.
	К югославским партизанам Дэвис
был сброшен на парашюте. Вместе с
отрядом народных бойцов, взявшихся
за оружие для защиты свободы и не­зависимости своей родины, Дэвис
ежедневно подвергался смертельной
опасности. Он был дважды тяжело
ранен, и партизаны выходили его, спа­сли ему жизнь. Дэвис разделил с то­варищами все тяготы партизанской
войны. Он был свидетелем истребле­ния фашистами югославских женщин
и детей. Он вступал на еще дымящие­ся пепелища мирных деревень, сож­женных вместе со всеми жителями.
Он своими глазами видел изуродован­ные пытками трупы своих новых дру­зей — югославов, доказавших на де­ле свое бескорыстие, свое благорол­ство, свое мужество.

Любопытно, что рядом с пьесой
«Судьба Реджинальда Дэвиса» в чет­вёртом номере журнала «Звезда» на­печатаны воспоминания Эллиота Руз­вельта «Его глазами», во многом пере­кликающиеся с тем, о чем говорит
	пьева. Э. Рузвельт пишет о настрое-.
	Театр им. Руставели принадлежит
к числу лучших театров Советского
Союза и занимает среди них <вое
особое место. Это — ‘героический
театр больших страстей и большех
мыслей, театр романтический в са­мом высоком смысле этого слова. Он
является высшим выражением BeKO­вой культуры и поэзии грузинского
народа, его жизненных сил и героР­ческого духа в эпоху социалистиче­ского преобразования мира.

Театр им. Руставели пережил мно­го бурь, творчески закалилея и ок:
реп и теперь на четвертых  москов­ских гастролях предстал перед нами,
как зрелый ансамбль, сохранивший
обаявие молодости и ‘приобретший
мудрость болыного жизненного опы­та. Он преодолел увлечение внеш­ней фактурой спектакля и самодов­леющим ритмическим рисунком дви­жения, как особенностью националь­ного стиля. Все это осталось в про.
шлом, Но он сохранил в своем ис­кусстве великолепную ‘ритмическую
и пластическую выразительность. <9-
хранил действенное, активно-мужест­вённое отношение к миру, подлинную
живую страсть.

Поколение, отвоевавшее Жизнь 2’
свободу для человечества, нуждает­ся в разработке самых высоких тем
социалистического гуманизма. Ono
требует создания в искусстве герон­ческих характеров людей нашего
времени, которые просты и ясны так
Же. как велики. Настала пора TBaoD­ческого развития героического ро
мантического театра.  Героическяй
театртеатр глубоких обобщений,
	смелой фантазии, богатых и многоод­разных форм и благородной просто­ты. Такой театр не имеет ничего 9б­щего с ходульным романтизмом на­игранных чувств, лживой декламации
и напьщенной риторики. Косная тра:
диция сводит всякий романтизм к
этой фальшивой позе. Подлинвый
романтизм прост и искренен до кон­ца. Настоящая патетика не вырож­дается в выспренность. Настоящий
энтузиазм не бывает манерным и
претенциозным. Холодная, рассудоч:
ная изысканность, мелкая чувстзи­тельность, всякая  приглушенность

чувства, мысли и голоса ему чужды.
	В оправдание исполнителей осталъ­ных ролей югославских партизан мож­но было бы повторить, что авторы
дали им небогатый сценический ма­териал. Но и эти небольшие возмож­ности не были использованы артиста­ми Б. Терентьевым, Л, Врублевской
и Г. Яниковским. Актеры словно и не
ставили перед собой задачу показать
живых людей, Они искусственны, аф­фектированны, не ходят, а выступа­ют, не говорят, а произносят. И уже
полное недоумение вызывает подмена
работы над образом партизана  Домэ­Нико... незамысловатым дивертисмен­том из романсов и песен, кстати и

некстати исполняемых Г. Яниковским.

под гитару.

Н. Чаплыгин играет Бардинга чело­веком умным, хладнокровным, видав­шим виды и глубоко циничным. Об­раз, созданный артистом, достаточно
выразителен. Однако Н. Чаплыгин
чрезмерно увлекся демонстрацией
«специфически английского» хладно­кровия Бардинга.

Роль Джонса свободно и непосред­ственно исполняет П. Аржанов. Он
выражает наивность и легкомыслие
этого бывшего шофера такси, который
мечтает лишь о семье, легком зара­ботке и довольстве. Но в Джонсе
Аржанов раскрывает и чувство спра­ведливости, и ‘уменье постоять за
свои убеждения, и страстное отноше:
ние к жизни.

Сержант Дринкер — представитель
нового «потерянного поколения» За­пада, оставившего все свои силы, чая­ния и надежды на полях сражений
второй мировой войны. В. Ганшин с
большой глубиной и силой играет
этого отчаявшегося в жизни и отча­янного в своем поведении человека.
Другой американец, Барнум — тя­желодум. Слова его громоздки и не­поворотливы, говорит он мало, но ве­ско. В отличие от Дринкера, Барнум
отлично понимает смысл всего проис­ходящего. В заключительной ‘сцене
он говорит Дэвису: «У ваб тут были
неприятности: и с той, и с другой сто­роны. Не думайте, что дома будет
иначе. Вам следует выбрать и крепко
держаться одной стороны, а не то обе
будут к вам плохо относиться». Сам
Барнум ‘выбрал свою сторону и уве­рен, что сможет постоять за себя. Эту
небольшую, но важную в пьесе роль
хорошо исполнил\артист В. Новиков,

Основным достоинством  исполне­ния артистом Лишиным роли Дэвиса
являются его умная и сосредоточен­ная сдержанность и точное понимание
своей главной темы. Артист сумел
подчинить выражению этой темы весь
материал своей роли. Защита идеалов
‚американской демократии и прав всех
народов на свободу и независимость,
провозглашенные президентом Руз­вельтом, для Дэвиса отнюдь не пу­стые слова. Столкнувшись с профана­‘цией этих идеалов американскими и
английскими оккупационными дель­цами, Дэвис переживает внутреннюю
трагедию. М. Лишин правильно пока­зывает, что все остальные события
его незадачливой жизни в послевоен­ной Европе—разорение; увольнение
` из армии, лишение. пенсии, нищета—
отступают на второй план перед этим,
главным разочарованием.

Художественный образ спектакля
отлично найден художником Е. Кова­`ленко. Панорама южного приморского

города и открываюнкаяся за ней даль
Адриатики — все зремя перед глаза­_ми зрителя. Декдрации каждого из
эпизодов, даже интерьерных, органи­чески входят в этот пейзаж. .

„.Успех спектакля Камерного теат­ра—в, его публицистической силе и
страстности. Не случайно наиболее
впечатляющим эпизодом является
сцена ‘похорон ‘убитых фашистами
мирных жителей. Лес знамен, запол­няющих дальний план сцены, медлен­но плывущих за ‹трибунами; мертвая
тишина, сменяющаяся грозными (зву­ками траурной песни, передают мошь
и решимость свободолюбивого на­рода.

Повесть о судьбе Реджинальда Дэ­виса завершается на сцене Камерного
театра политическим выводом. Этот
вывод говорит о будущей судьбе ге­роя: Он заключен в словах Дэвиса:
«Мне кажется, что я должен всту­пить в какую-то другую армию. У
меня сейчас такое ощущение, будто
я должен выполнить чей-то приказ».

Судьба честного . сына Америки,
рядового гражданина Соединенных
Штатов, которому дорога человече­ская свобода, остро занимает совет­ских людей. Поэтому такой живой
интерес вызывает новый спектакль
Камерного театра.

- Николай ОТТЕН.

 
		Отелло — А. Хорава,
red
	рающий умного, порывистого и осто­рожного Годунова, Г. Гегечкоти,
создавший искренний лирически-тра
гедийный образ царевича Ивана,
Н. Чхеидзе, тонко, с почти  графи­ческой ‘четкостью. вычертивший  xa­рактерную фигуру датского короле:
вича Магнуса, А. Тоидзе, сыгравшая
с глубокой чуткостью роль Ирины
Годуновой. Чрезвычайно своеобразен
Василий Шуйский в блестящем uc­полнении А. Васадзе. Актер играет
не изворотливого, лживого и злобно­го царедворца, а крупного и сильно:
го политического деятеля эпохи Восз­рождения, некоего русского Маккиа­велли, энергичного, предприимчивого
и крайне самоуверенного, вероломао
пользующегося. всеми ошибками и
промахами своих врагов. Это спор­ный образ, но он убеждает своей
продуманной глубиной и острой вы­разительностью,

Постановка   С. Челидзе mech
Шаншиашвили  «Хевисбери Гоча» (по
классической повести A. Казбеги)
заставляет вепомнить ранние спек­taxa Театра. им. Руставели. Но­этический горный пейзаж, велико­лепное зеленое плато, по которому <
такой музыкальной грацией и ритми­ческим совершенством проносятся
		ниях, бытовавших в Америке в нача­ле войны: «Эти настроения не могли
не поразить меня—человека, вернув­шегося после выполнения задания за
океаном... Однако, когда мои друзья
говорили (это случилось трижды),
что мне пора снять военную форму,
что я уже провел в армии законный
год и упускаю широкие* возможности
использовать улучшившуюся рыноч­ную кон’юнктуру. я сначала вступал
в спор, затем стал недоумевать, отку­да берется такая дубовая бесчувст­венность ко всему, что происходит в
мире, и, наконец, ушел в себя и пере­стал вести разговоры на эту тему...
Кроме тово, я имел представление 06
истоках подобной безмятежности, и
мои соображения никого не поразят
новизной. Ее питали крупнейшие аме­риканекие газеты: «Чикаго трибюн»,
газеты Херста, ньюйоркская «Дейли
Ньюс», вашингтонская «Дейли ге­ральд» и газеты треста Скрипс-Говар­да. То многоголосым хором, тов
унисон, они пели обольстительную
песнь сирены, призывая к безразли­чию, самодовольству, бездеятельно­ети».
	Но не только жизнь страны, отго­роженной от фашистского нашествия
океаном, не похожа на жизнь опален­ной войной, окровавленной Европы.
Военный опыт американской армии
разительно отличается от того, что
выпало на долю армий сопротивления
оккупированных фашистами стран, ие
говоря уже о Советской Армии. По­доплеку конфликта между Дэвисом и
его начальством отлично иллюстри­рует вышедшая недавно в Вашингто­не книга полковника Г. Уоллеса «Ге­нерал Паттон и его Третья армия».
	Артор книги детально описывает те
удобства, какими пользовались в ев­ропейском походе американские сол­даты, Он старательно излагает содер­жание обильных и разнообразных ра­пионов, какими снабжались в походе
американцы. Он настойчиво подчер­кивает, что все боевые передвижения
частей происходили на машинах по
шоссейным дорогам. Полковник с не­скрываемым ужасом вспоминает, как
однажды ему пришлось в течение це­лой ночи об’езжать передний край на
машине по негудронированным доро­гам, и как это было мучительно!

Все это ни в коей мёре не умаляет
значения победы, одержанной амери­канцами на Западе, как и их роли в
разгроме гитлеризма. Но болышая
американская военно-мемуарная лите­ратура служит неопровержимым CBH­детельством неравномерного распре­деления тягот борьбы с фашизмом.
Отсюда и различная мера в ошу­щении ужасов, принесенных фашиз­мом человечеству. А это опущение, в
свою очередь, определяет отношение
человека к виновникам войны, к по­следышам и пособникам фашизма.
	Личный опыт Дэвиса раскрыл пе­ред ним фашизм как зверское истреб­ление невинных, рабство народов, гра­беж, уничтожение культуры. Для не­го фашист Кардона — преступник,
сжигавший младенцев в топке, звер­ски пытавший пленных, убийца его
боевых друзей. Для предприимчивых
офицеров оккупационных войск Дюи,
Бардинга и других, фашизм — это
всего лишь былой противник, война
с которым окончена. KapnoHa в их
глазах — сговорчивый и услужливый
человек, с которым куда прибыльнее
иметь дело, чем с представителями
народа.

Дэвис и его соотечественники гово­рят на разных языках, в одни и те же
	слова они вкладывают разные поня­тия, у них нет возможности <гово­риться, они не могут вразумительно
об’яснить друг другу свои побужде­ния, свое понимание действительно­сти.

Постановщик А. Таиров и исполни­тель роли Дэвиса М. Лишин отлично
поняли психологическую природу
этого конфликта, В нем — ключ к
стилевым особенностям пьесы, к ее
сценическому решению.

Авторы «Судьбы Реджинальда Дз­виса» избрали жанр, ставший неза­служенно редким гостем в нашей дра­матургии, — жанр художественной
публицистики.

Рассматривая пьесу «Судьба Ред­жинальда Дэвиса» в соответствии с
законами ее жанра, нужно отметить
ряд недостатков. Это касается в пер­вую очередь языка пьесы. Бесспорно,
публицистическая драма должна
стремиться к лаконизму языка, к сжа­TOCTH и точности определений. ЕЙ
присуща также афористичность и ху­дожественная отточенность слова. Но
в пьесе В. Кожевникова и И. Прута
скупость лексики оборачивается од­нотонностью, а в поисках точных фор­мулировок авторы подчас обращают­ся к газетным образцам.

Композиция пьесы определяется
перипетиями судьбы центрального ге­роя. Остальные действующие лица
образуют лишь среду, в которой про­текают события из биографии Дэвиса,
Понятно, что при таком построении
большинство действующих лиц вы­полняет в пьесе лишь ограниченную
функцию. Они бегло зарисованы ‘ав­торами и не имеют ни своей судьбы,
ни отчетливого характера. Кроме po­ли Дэвиса, в пьесе лишь роли юго­славской девушки Ружицы, амери­канцев — шофера Джонса; сержанта
Дринера, танкиста Барнума и англи­чанина Бардинга содержат достаточ.
ный ‘материал для создания сцениче­ского образа.

«Судьба Реджинальда Дэвиса», по­ставленная на сцене Камерного теат­ра А. Таировым, — удачная попыт­ка создать монументальный  публи­цистический спектакль. Прямое

выражение политической проблемы
на фоне большого патетического зре­лища, в ходе которого должно быть
показано духовное перевоспитание ге­роя, — вот те элементы, синтеза ко­торых добивался постановшик.
	Однако не везде эти элементы
предстают перед зрителем в художе­ственном единстве. Если политиче­ская тема спектакля выражена вполне
остро и убедительно, если зрелищная
его сторона достигает порою высоко­го уровня изобразительного мастер­ства, то работа как постановиика, так
и актеров над раскрытием внутренне­го мира персонажей далеко не всег­да равноценна.

Ружица — простая девушка, дочь
своего народа. В ней все — скром­ность и естественность. Авторы He
наделили Ружицу  подчеркнуто-ге­роическими поступками. Даже ее бы­лая деятельность в партизанском от­ряде была обыденной — она ухажи­вала за ранеными. Но все ее побуж­дения выражают человека чистой и
благородной души.

Роль Ружицы исполняет Е. Ура­лова. Артистка преисполнена показ­ного пафоса, прибегает к нарочитому
щаблонно-«романтизированному» изо­бражению своей героини. Чйстый и
скромный внутренний мир Ружицы
‘показался исполнительнице недоста­‘точно эффектным. Это и послужило
‘причиной ее неудачи в этой роли.
	 

1еатр грузинского народа
		вания и остаться политическим дея­телем, ответственным за целость и
свободу родной земли. Но страшное
напряжение, скрывающееся за внеш­ним спокойствием, взрывается вспыш­кой безумного гнева, когда сын на­чинает обличать его слабость, не по­нимая силы этой нечеловеческой вы­держки. Бояре расступаются, и отец
противостоит. сыну в. смертельном
поединке. Он замахивается посохом.
Боярская толпа снова смыкается. И
когда она, пораженная ужасом, вто­рично рассеивается по углам, зрителн
видят, как царевич шатается в смер­тельном изнеможении, а царь быст­ро бежит в смятении к нему, заклю­чает в об’ятия его ослабевшее тело и
прижимает к своей ‘груди, не смея
поверить, что обнимает труп. Этот
эпизод полон потрясающей силы. Но
еще выразительнее следующая, деся­Тая картина. Царь в иноческой  рясе
со спутанвыми седыми волосами чи­тает за аналоем псалтырь у гроба ©
телом царевича. Гроб стоит на воз­вышении, закрытый черным покрыва­лом, спускающимся до земли. Царь
заклинает судьбу, жалуется, замали­вает свои грехи. Но мысль о смерти
сына все превозмогает. Он отрывает­ся от аналоя ис исступленными
призывами к мертвому сыну: «Иван!,

ван!...» обходит в страшной тоске
траурное возвышение, поднимается
на него, садится на деревянное крос­ло рядом с гробом, и становится
трогательно-ласковым и грустным.
Ему чудится, что сын его жив, и 03
начинает с ним разговаривать, он
нежно сетует на него, дает ему сове­ты, как вести войну с Баторием №
как управлять государством, Потом
он внезапно понимает, чта сын нн­когда не вернется к жизни. Он сры­вается с Места, сзывает людей, кри­чит им, что отрекается от престола,
	с воплями нечеловеческой муки спу­скается с возвышения и на коленях
ползет вокруг гроба, проклиная себя.
Горе отна и отчаяние государя, чув­ствующего свою ответственность 3a
русскую землю, выражены в этой
сцене с предельной трагической си:
лой.

В спектакле занято много талант­ливых актеров: Г. Давиташвили, вг­По слову А. Блока, романтизм есть
«жадное стремление жить удеся­теренной жизнью, стремление соз­дать такую жизнь». Это очень хоро­пю сказано. В этом смьюле наша со­ветская действительность есть ро­мантическая и героическая действи­тельность. Эпохе воспитания герои­ческих характеров в миллионах лю­дей свойственно романтическое Ac
кусство болыних масштабов и сме­лого новаторства. Самая чудесная
фантаетика осуществляется наукой,
техникой и творческим трудом. А
искусство обязано видеть далеко
вперед, итти непроторенными дорога­ми. обладать чувством нового. Это я
	есть «высокая точка зрения» B HC­кусстве.

Заслуга Театра им. Руставели
	именно и заключается в усилении
романтических элементов в социала­стическом реализме советского теат­ра; в дальнейшем развитии и углуб­лении романтической природы соцяа­листического искусства. Об этом го­ворит каждая постановка театра.

В Москву Театр им. Руставели
привез пять постановок. Мы остано­вимся на трех из них—на «Великом
	государе»,  «Аевисбери Гоча» и
«Отелло».
Спектакль «Великий государь»
	(постановка А. Васадзе) имеет ряд
серьезных недочетов. Лучшая в пье­се сцена с чернецом сыграна. слабл.
Вызывает досаду  керо-коричнезый
колорит оформления, декорации He
передают красоты древней русской
живописи и архитектуры, красоты
русской природы. Толпа в последней
снене, состоящая из женщин в­пест­рых мещанских платках, имеет очень
жалкий и беспомощный вид и ни­сколько не похожа на московский
народ, принимающий царя, а ведь
Театр им. Руставели славится искус­ством постановки массовых народных
сцен! Тем не менее две сцены спек:
такля—убийство сына и царь у г?о­ба сына-—искупают многие его нело­статки, В первой из них Хорава пеое­дает предельное дущевное напряже­ние царя Ивана, его железную волю,
умеющую подавить и обуздать в
своей душе все личное, страшную ду­шевную бурю, все обиды и разочаро­люди в страстной пляске и в боевой
ярости. Пьеса-легенда рассказывает
о героической борьбе одного из пат­риархальных грузинских горных пле­мен с местными феодалами. Она ли­рически воспевает верность родине,
дружбу и любовь. Предводитель пле­мени Хевисбери Гоча является пер­вым среди старейшин, он верховный
судья, и священнослужитель, и
вождь; человек, обладающий нетре­рекаемым нравственным авторитетом.
В его образе много христианской
благостности и утешительства. Но в
трагический момент смертельной
опасности для племени, когда враги
прорвали укрепления, он находит в
себе силы убить своего любимого
сына за то, что тот во время’ боя не.
выполнил воинского долга--оставил
свой пост, увлекшись личными дела­ми. В спектакле выделяются три ис­полнителя: М. Чихладзе, с большим
достоинством, мягкостью ‘и поэтиче­ским чувством сыгравший  роль Хе­висбери Гоча, Г. Давиташвили, ис
полнивший с большой драматической
силой роль сына Гоча Онисэ, и мо­лодая актриса Т. Тетрадзе, создав­шая лирический задушевный ‘образ.
Дзидзии.

«Отелло» (ностановка А. Васанзе
	и Р. Ахсабадзе) — крупнейшее до-