СОВЕТСКОЕ: ИСКУССТВО
	менников о побехах, одержанных Мо­чаловым в шиллеровских трагедиях
—= в роли Дона Варлоса, Фердинанда
и Миллера («Коварство и любовь»),
Франца Моора {«Разбойники»), Мор­тимера («Марня Стюарт»), о таких
его созданиях, как Мейнау в мелодра­ме Копебу «Ненависть к люлям и
раскаяние» или Жермани в «Жизни
игрока» Дюканжа. Мы энаем, что да­леко не все произведения, озаренные
гением Мочалова, были достойны э50-
го гения и что это приносило актеру
немало глубоких творческих страда­НИЙ. .

Нельзя забывать, что в пору. ког­да Мочалов итрал на московской спе-.
	HO, лучигие трагедии наштето хотече­ственного репертуара — такие, как
«Борис Годунов» Пушкина, «Маска­рат» Лермонтова, были еще под за­претом. Вею свою жизнь Мочалов тя­жело переживал невозможность
утверждения своего таланта, в отече­ственной драматургии. Он мечтал о
«Борисе Годунове», но все хлопоты
Малого тезтра оказались напрасны­ми. — трагедия Пушкина была 3a­прещена к представлению. Долгое
время добивался Мочалов. через дру­зей и знакомых разрешения на по­становку «Маскарада» Лермонтова. В
письме Боткина Краевекому от
1843 г. по поводу возможности раз­решения «Маскарада» есть знамена­тельная фраза: «Мочалову очень хо­чется дать в свой бенефис будущей
зимой драму Лермонтова  «Маска­рад»... Он говорит, что он воскреснет
в этой драме». Так высоко оценил
Мочалов произведение Лермонтова,
такие большие творческие надежды
возлагал на постановку «Macrapa­да»! Но напрасно мечтал он 06 этом
— Третье отделение надолго замуро­вало олно из лучших произведени
русской драматургии, .

В концертных выступлениях Мо­чалов постоянно исполнял стихи
Пушвана, Лермонтова и Кольцова.
Знаменитая «Черная шаль» в испол­нении Мочалова оставляла неизгла­димое впечатление. Большая и пре­данная дружба связывала великого
артиста с поэтом Кольцовькм, В част­ности, известно, что незадолго до
смерти, будучи в Воронеже, Мочалов,
находясь в тяжелом и смятенном
состоянии духа, в последний раз
пришел на могилу Кольцова про­CTHTHCA © другом.
	В свете этих фактов особенно не­понятным становится То хололное
равнодуптие, которое проявляют наши
театроведы к роли Чацкого — един­ственной роли русского классическо­го репертуара, сыгранной Мочало­вым, и сыгранной, судя по отзывам
современников, блестяще, страстно и
умно. Первый Чацкий московской
сцены, Мочалов прекрасно понял все
оттенки этой трудной роли. А исто­рики театра, признавая это, почему­то уделяют Мочалову-—Чацкому не­сравненно меньшее ‘внимание; чем,
скажем, — Мочалову—Ляпунову в
скверной «верноподданической» дра­ие Кукольника  «Внязь Скопин­Шуйский». Да, Мочалову и в ролях,
подобных роли Фяпунова, иной раз
удавалось, вопреки бездарности авто­ра, творить чудеса. Но это было од­ним из источников мучений актера,
жадно искавитего репертуар, в кото­ром он мог бы выразить свои стрем­ления и чаяния.
	История доносит до нас многочис­ленные отголоски нашумевшего 60-
перничества московского трагика с
петербургским трагиком Каратыги­ным. В последние годы.у Каратыги­на, у того самого Каратыгина, о ко­тором так презрительно отзывался
Герцен, появились защитники. Гер­цен беспощадно высмеял «этого
лейб-гвардейского тратива, далеко не
бесталанного, но у которого все было
0 того заучено, выштудировано и
териведено в строй, что он по темпам
закипал страстью, знал церемони­альный марш отчаяния и, правильно
убивши кого надобно, мастерски де­лал на погребение. Каратытин уди­вительно шел николаевскому време­ни и военной столице его». Мочалова
же мы знаем как представителя пе­редовой русской общественной мыс­ли. Не ясно ти, что борьба между
этими актерами выходила дале­ко за рамки обычного теат­рального  соперни чества? Не яс­ЕГО ли, что приступы лож­Hok «00’ективности», побуждающие
иных тезтроведов «пересматривать»
взгляды Белинского и Герцена и про­странно разглагольствовать о хвале­ной старательности Каратыгина, 06
«отделанности» ето ролей, по мень­шей мере смешны?

06 этом не стоило бы и товорить,
если бы с легкой руки не в меру
«об’ективных» театровелов не появи­лись у нас попытки оправдать жал­кое существование той отсталой ма­неры игры, которая характерна хо­лодной декламацией, вычурностью
жестов и движений и полным отеут­ствием жизненной правды, истины
страстей, реальности чувства. Не так
давно это полумертвое «натравле­ние» пробовали окрестить «фроман­тизмом». Между тем, истинно роман­тическое начало в нашем резлисти­ческом искусстве не имвет ничего 0б­щего с этой холодной каратыгинской
манерой игры. Истинно романтиче­ское начало в нашем реалистическом
искусстве опирается на традиции ве­ликого Мочалова, великой Ермоловой,
отчасти на опыт Стрепетовой, Орле­нева, Мамонта Дальского, Горева,
Комиссаржевской — артистов, пре­выше всего ценивигих на сцене прав­ду.

Артистам советского театра есть
чему поучиться у Мочалова, умев­шего с огромной и подлинной
страстью обращаться в сердцам зри­телей, обладавшего несравненным
вдохновением актера, верного наро­ду, верного прогрессивным устремле­ниям своей эпохи.

Вот почему поныне ярко светит
нам солнце мочаловского тения, BOT
почему имя его священно для Hae.
	Народные артисты СССР
А. ЯБЛОЧКИНА,

Е. ТУРЧАНИНОВА,

А. ОСТУЖЕВ,

М. ЦАРЕВ.
	К 150-летию со дня рождения П. С. Мочалова
А ee MOTE NOB
	еский
	сти» великого московского трагика, ©
том, что он-де манкировал евоим да­ром и потому не хотел соверпенство­ваться. Нет, Мочалов хотел совер­шенствоваться, но требования к с0-
вершенству были у него много зре­лее и выше, чем у его лицемерных
или даже искренних доброжелателей.
Как никто в его время, понимал он
задачи трагического актера. HA wm,
что было достигнуто им, никем тогда
не было превзойдено. -

Лучших, самых больших ‘успехов
своих Мочалов достиг в шекспиров­ском репертуаре. Не случайно во воем
огромном наследстве Белинского нет
хругих таких взволнованных, таких
пламенных страниц, как страницы,
посвященные Гамлету — Мочалову.
Эта статья Белинского представляет
собой настоящий гимн актеру —
страстный, патетический, полный
восхищения и восторга. «Мы видели
Гамлета, — писал Белинский, —
художественно  создашного великим
актером, следовательно, Гамлета жи­вого, действительного  конкретно­Го...». И со всеми подробностями опи­сывает он каждое движение, каждую
интонацию Мочалова. Статья Беэлин­ского известна хостаточно хорюпю.
Но важно отметить сейчас, что Гам­лет —— Мочалов резко. отличался от
общепринятой трактовки этого обра­за, навязывающей Принцу Датекому
меланхолию, бозволие, духовную сла­бость. Мочалов, как отмечал Белин­ский, «придал Гамлету гораздо 60-
лее силы и энергии». Его Гамлет был
натурой сильной и страстной, чело­веком, вышедиим на борьбу во все­сружии ума и духовного могущест­ва, подлинным трагическим героем,
погибающим во имя своих высоких,
прогрессивных идеалов в неравном
поединке с миром нестерпимой лжи,
предательства, фальши. .

Идею мочаловского Гамлета, Белин­ский раскрывал в следующих словах:
«От природы Гамлет человек силь­ный; его желчная ирония, его мгно­венные вспышки, его страетные вы­ходки в разговоре с матерью, гордое
презрение и нескрываемаля ‘ненависть
к дяде — все это свидетельствует 06
энергии и великости души. Он велик
и силен в своей слабости». Яено,
что такая трактовка Гамлета в тех
общественных условиях, в которых
	творил Мочалов, не могла не найти
	сотувственного отклика в серлпах
всех передовых людей. Ясно, что
именно это в особенности взволнова­ло Белинского, Герцена, Григорьева
и многих других современников Мо­чалова. Важно и друме — важно
указать, что никто, никогда и нигде
до Мочалова так Гамлета не играл.
Русский трагик впервые проник в
самую суть шекспировской тратедии,
заставил зазвучать самые страстные
п мятежные ее струны. Это мог сде­хать только артист, воодушевляемый
прогрессивными идеями, разделяю­щий  свобохолюбивые устремления
передовых людей своей эпохи. Как
разительно отличается мочаловский
Тамлет от тех изломанных, кокетни­чающих неврастенией суб’ектов, ко­‘торые тоскливо слоняются ныне по
текспировским подмосткам на сце­нах Парижа, Лондона, ‹ Нью-Йорка!
И как сильна у нас, в нашей совет­ской культуре, мочаловская традиция
Гамлета, давшая ряд прекрасных
исполнителей.

Огромное воздействие на зрителей
произвел и мочаловский Отелло. Бе­линский писал: «Мы видели пред
собою Отелло, великого Отелло, душу
могучую и глубокую, душу, которой
и блаженство и страдание проявля­ются в размерах громадных, беспре­дельных, и это черное лицо, вы­тянувшееся, искаженное от мук, вы­носимых только для Отелло, этот го­лос, глухой и ужасно спокойный, эта
царственная постуль и величествен­ные манеры великого человека глу­боко врезались в нашу память и с9-
ставили одно из лучших сокровищ,
хранящихся в ней».

На русской сцене Мочалов был мо­гучим пропагандистом / прогрессив­ных идей шекспировского творчест­ва. В мировом театре Шекепира он
был и остается гениальным вырази­телем самых глубоких и самых ис­тинных идей шекспировской драма­тургии. Его Гамлета и его Отелло бы­ло бы достаточно для того, чтобы имя
Мочалова навсегда осталось  гордо­стью отечественного искусства. Но
Бель к шедеврам Мочалова относятся
также и Ричард и Лир — роли, каЖ­дая из которых сама по себе являет­ся творческим подвигом артиста!

Мы с волнением читаем также
многочисленные свидетельства совре­HUAI DEBI
		злорадствовали IO этому поводу. М9-
чалов-де < юных лет не хотел ниче­уу. учиться, не любил зтаботать,
	играл «нутром», по наитию. И вот.
	представьте, отказался итти Ha BbI­yuRy К самому Тальма! А между тем,
дело об’ясняется гораздо проще: уже
смолоду Мочалов хотел быть само­стоятельным художником, уже на 3а­ре своей творческой жизни испыты­вал он виолне законную неприязнь
в французской декламационной ма­нере игры, которую с таким рвением
насаждали на русской спене родови­тые «блатодетели» — «покровите­ли» театра, постоянно оглядывав­шиеся на Запах.

Не случайно в эти же голы у Мо­чалова наметились резкие расхожде­ния во взглядах на актерское искус­ство с представителями старого на­правления в русском театре — Во­жошкиным. Шаховским и таже Ак­‘сакювым. Они стремились пригла­дить, «облатородить» талант Моча­лова, юбучить ето «мастерству», &
великий Белинский приветствовал в
нем именно «актера плебея... не вы­тлаженного лоском паркетности, &
энергического и глубокого в своем
чувстве». Великий актер искал свой
новый путь в искусстве, и на этом
пути его неизбежно ждали трудно­ети и преграды. _
	Сто пятьдесят лет отделяют нас от

того дня, когда началась жизнь одно­то из величайших русских артистов
— жизнь Павла Степановича Моча­лова, Она было недолгой, она но про­длилась и полувека, но отблески ee
большого огня поныне сзаряют nally
сцену. И если мы с гордостью гово­рим © традициях Щепкина, Ермоло­вой, Станиславского, то не пора ли,
наконец, в полный голос сказать и о
традиции Мочалова, чья слава, во­бравшая в себя немало вымыслов и
легенд, веогда, однако, оставалась
тордостью русского театра.
Имя Павла Степановича Мочалова
навсегда вошло в историю русского
тезтра. Создавая трагические обра­зы на русской сцене, Мочалов впер­вые в истории мирового театра
утверждал в трагедии «истину стра­стей и правдоподобие чувствова­ний...» Великий актер-новатор осво­бождал отечественную сцену от
напыщенной псевдоклассической де­кламационности, борюлся ювоим твор­чеством за подлинно реалистическое
высокое искусство тратедии.

Годы, проведенные Мочаловым на
сцене Малого театра, годы расцвета
‘го гения, произвели огромнов впе­чатление на умы и сердца перетовых
людей тогдашнего русского общества.
Виссарион Белинский, посвятивший
искусству Мочалова самые страст­ные и вдохновенные свои строки,
писал с волнением: <0, ежели жизнь
моя продолжится еше на лесать
	раз BO столько, сколько я уже
	ожил, — и тогда, даже в минуту
рэчной разлуки с нею, не забуду я
того невысокого бледного человека,
с таким благородным и прекрасным
лицом, осененным черными кудрями,
которого голос то лился прозрачными
волнами  сладостной  мелодии..; т
превращался в львиное рыжание...
то, подобясь буре, гремел громами
небесными». . \ 4
Терцен ставил Мочалова наравне
го Щелкиным. Он видел в них те на­меки на «сокровенные силы и в03-
можности русской натуры, которые
элают незыблемой напгу веру в Oy­дущность России». В этих словах
явственно звучит не только восхи­щение гениальным ‘артистом, но и
уважение к нему, как к общественно­му деятелю. Ибо Мочалов был актер­трибун, актер, положивший начало
замечательной, драгоценной обобен­ности русского театра, — его актив­Рому воспитательному воздействию
на широкие массы зрителей, его
страстной пропаганде передовых
идей времени, его подлинному и глу­бокому демократизму. В этом смысле
все русские актеры — прямые на­следники Мочалова и Щепкина,
впервые выступивших © подмостков
сцены от имени целого поколения
передовых русских людей, выразив­щих стремление к историческим пе­ременам, к торжеству передовых
ВЗГЛЯДОВ. - me :
А зедь надо учесть, что время, ко­тда Мочалов создал свои сценические
шедевры, было трудным временем
николаевской реакции, когда царь,
испуганный восстанием декабристов,
старался всеми способами искоренить
даже зачатки свободомыслия, заду­шить самые мечты © раскрепощении
нарола. «Все передовое, энергичное,
— писал А. Герцен,—было вычерк­нуто из жизни; остальные, напуган­кые, слабые, потерянные, были мел­ки, пусты; дрянь александровского
поколения заняла первое место».
	Лишь замые сильные, —— такие, как!
	Терцен, Белинский, Грановский, Ога­рев, Станкевич, — находили в
мужество для борьбы, для творче­ства, для размышлений, далеко вы­ходивших за пределы хозволенного
николаевской цензурой. Мочалов был
вместе с ними. Это был нелегкий
удел. Герцен писал: «Поймут лм,
оценят ли грядущие люди везь ужае,
ею трагическую сторону наптего су­шествования? А между тем наши
страдания — почка, из которой ра­зовьется их счастье».
	«Алеб—государству». Картина художника Н.
			Ромадина.
					80 то время позднего летнего вечера;
когда в воздухе остаетея только одна
серо-зеленая окраска, когда свет дня
совершенно иссяк и все наполнено
приближающейся ночью.
	Несколько слов о «своем». Cpega
пейзажей Ромадина я увидел знако­мую избу над рекой и старые ветлы
—щ ту избу, куда я часто заходил в
своему приятелю делу Семену, и те
ветлы, что месяц назад  облетали У
меня на глазах. Это было так неожи­данно, что у меня даже сжалось сердз
це. Очевидно, от того редкого ошуще­НИЯ, ЧТО, вот, знакомые места вхру
предстали передо мной в ином виде,
чем это было всегда, каЕ будто Ето-тв
снял с них налет обычного и, уеме­хаясь, показал мне незамеченную
мною живопиеность.
	Я прочел подпись под вартиной:
«Домик на реке Солотче». Значит, и
здесь, в Мещере, в тех местах, что из
хавна стали вторым моим родным до­WOM, побывал этот пытливый худож
НИК. .
	Пейзажи Ромалина — это пейзажи
нашей Советской Родины. Облик ноз
вого времени вошел в природу и от
разился на полотнах хуложника —
и легонасаждения, и мичуринские са=
ды, и берега Волги, где начинается
титаническое строительство.  

Но хотелось бы, чтобы наши пей­зажисты, в особенности Ромадин, в
своей дальнейшей работе обратиля
большее внимание на пейзаж. изме­ненный волей и трудом советских
людей.

Еще мало работают художники нал
пейзажами, связанными с именами
великих людей, и в первую очередь
	с именем гениального вождя —
товарища _ Сталина, ¢ памятью
Ленина, Чернышевского, Пушкина,
	пермонтова, Льва Толетого, Горьвого.
Пушкинское «сельцо» Михайловское,
например, полно такой пейзажной си­NH, что является благодарным мате=
риалом для пейзажиетов.
	Я не останавливаюсь на жанровых
картинах ‘`Ромадина. Они разноценны:
Очень хороша «Маевка на Волге», где
молодой Молотов произносит речь ¢
парусной лодки среди великой реки:
Лодка Молотова окружена, нескольки­ми лодками с рабочей и студенческой
молодежью. В этой картине особенно
хоропю органическое слияние вольБ­ной реки е молодыми лицами рево=
люционеров. Интересна ‘по замыс­лу картина «Изучение  Ёраткого
Еурса истории ВЕШ(5)».
	Картина «В Корее» суховата и не
производит того впечатления, на ко­Торое рассчитана. Стихия Ромадина
— русский пейзаж. Есть ли емысл.
уходить в те области, где художнив
не может с такой ке силой проявить
себя? р

Работы Ромадина — замечательное
явление в нашей советской живопи­си. Отрадно отметить, что хуожни
после получения Сталинской премии
Не «почил на лаврах», 4 создал н3-
вые картины, полные поэзии и о0ча­пования.
	 
	К. ПАУСТОВСКИЙ. ~
	Русская природа, обладающая от­ромной жизнеутверждающей и лири­ческой силой, полная бесконечных
просторов и шелеста свежих рощ,
не могла, конечно, He вызвать к
жизни замечательных художников­Нл:

Мы знаем и любим их веех — от
Венецианова с его летним зноем на
пажитях до Саврасова. Шатшкина,
Левитана и Нестерова. Менялись по­коления, менялись художники, HO
кажлый из них стремился передать
окружающим богатство и свобобразие
русского пейзажа.
	Иногда казалось, что вся прелесть
природы нашей страны уже исчерпа­на, закреплена в сотнях полотен, что
нет уже тех новых аспектов русской
природы, которые могли бы привлечь
художника и заставить его сткрыть
в этой природе новые качества, но­вые красоты. Но так только  каза­лось. Появлялея новый мастер, и под
ого кистью расцветала неожиданная
новая, до тех пор незамеченная жи­вописность нашей земли. И нас
вновь и вновь охватывало очарова­ние рек, полей, лесов.
	Таким подлинным мастером и пев­цом русской природы являетея в на­ши дни советский художник Н. Ро­мадин, Он не только продолжатель
традиций русского пейзажа, идущих
от Левитана и Нестерова. Он открыл
новую, если можно так выразиться,
окраску русского пейзажа, новый
воздух, необыкновенную — поозрач­ность, чистоту и целомудрие красок.
Ромадин принее в наш пейзаж тот
особый радостный евет и молодость
красок, которые свойственны нашему
времени, времени небывалого рас­цвета страны, великих победи до­етижений.
	На полотнах Ромадина прелстает в
своем глубочайшем, почти волшебном
очаровании как бы омытая свежим
BOSTYXOM, HoBan Россия.
	Люди разных эпох воспринимают
пейзаж по-разному. В тяжелые пе­риоды истории человечества  возни­кал пейзаж зловещий и грозный. На­шему времени свойственен пейзаж
жизнерадостный, богатый  бесконеч­ными оттенками света и красок. Это
и есть подлинный пейзаж нашей
страны, навсегда очищенный от уны­лых красок, которые в былые годы
человек переносил на него из своего
подавленного печальной хействитель­ностью сознания.
	Ведаром Ромадин так любит, тон­ко видит и передает нашу самую ран­нюю, чуть расцветающую и еще хо­лодноватую весну с ее легкими тума­нами, воздухом,  поблескивающим,
как фольга, талыми водами и желтой
пыльцой на звербах.
	У Ромадина есть картины, захва­тывающие сразу любого зрителя, —
	Такие, как серия «Bborm — pyc­зкая река», «Затопленный лес»,
«Весна во Влалимирской = обла­сти» или могучие «Сосны». Но рядом
в ними есть небольшие картины, ми­мо которых можно Шюйти, не заме­тив их сразу. В них надо вематри­ваться и, кроме того, нужно знать
русскую природу, чтобы воспринять
их во всей полноте. Такова картина
«Цветущая верба». По выразитель­ности ее можно стазнить в лучшими
	=.Осень 1944 года. Эстония. На
перекрестке сельских дорот — столб
со стрелкой. На ней надпись: «Воот­ди — 2 вм».

Прошлю несколько лет. На том же
перекрестке, окруженный детьми,
старый батрак Сзаму  прикрепляет
новый дорожный указатель «Коорди
— колхоз «Новая жизнь» — 2 км.».

Есть глубокий смысл в этом не­большом эпизоде, запечатленном на
кинопленку. Он как бы раскрывает
основную идею булущего фильма
«Свет в Коорди», который снимается
сейчас на студии «Ленфильм».

Двадцать лет назад крестьяне од­ной русской деревни, создавая кол­х03, тоже назвали его «Новая жизнь».
В этом передовом русеком колхозе
делегаты Коофди учились тому, как
им свою бедняцкую жизнь сделать
светлой, радостной. И вот в Roopan
создается первый в Эстонии колхоз.
Прибыли машины из Челябинска, из
Харькова, из Сталинграда. Ocyme­ствляется вековечная мечта крестьян
	СТАВРОПОЛЬ. (Наш корр.). Вот­хозное Ставрополье богато народными
талантами. В крае насчитывается
свыше 800 драматических кружков,
хоровых и танповальных ансамблей,
оркестров народных инструментов.
Участники художественной самодея­тельности активно готовятся к все­союзному емотру. В репертуар вклю­чаются лучшие произведения класеи­ческой и современной  драматургий,
пеени советеких композиторов, образ­цы песенного фольклора терекого и
кубанского вазачества.
	В районяых домах культуры, в
	Выставка работ
хупожнина. H. Ромадина
		образцами нашей словесной поэзии.

Чехов говорил, что для наилучше­го восприятия пейзажа нужно пред­ставить себя в тех местах, которые
написаны художником. Если вы при­мените этот чеховский метод к «ПЦве­тущей вербе», то перенесетесь в е­рый и теплый, немного сумрачный
день ранней весны, на безега темной
тихой реки, над которой цветет оди­нокая верба — предвестница недале­кого расцвета всех береговых зарое­лей и лугов. Сдержанная, серая, едва
тронутая старым серебром окраска
весеннего дня передана на этой ма­ленькой картине е исключительной
тонкостью и уверенностью. А этя
два свойства даются художнику не
только его ‘мастерством, но и пони­манием родной природы и огромной
в ней привязанностью.
	Вартины Ромадина — это наша
русская земля, ее зимы, весны, ее
могучие вязы, ее озера, где в тихих
водах тлеет, не угасая, вечерняя за­ря, ее великие реки и горы, ее степи,
поля и леса. Художник писал евои
вещи на Волге, на Керженце, на Be­лом и Черном морях, на Волхове, в
казахских степях, в горах Тяяь-Ша­ня, в Узбекистане, в Мещере, во мно­гих местах средней полосы России.
	Глядя на картины [Ромадина, ©
060б0й ясностью начинаешь пони­мать, что любовь к родной природе
— одно из самых могучих и етраст­ных ощущений советского человека
и что любовь эта неотделима от люб­ви Е своему отечеству. Произведения
Ромадина патриотичны в полном
значении этого слова.
	Почти каждзя из его картин за­служивает отдельного описания.
Вю на протяжении короткой газетной
статьи сделать это невозмолино.
	Очень хороша «Белая ночь». 0быч­но при словах «белая ночь» в нашем
представлении возникает светлая
HOU, над торжественной Невой, над
Ленинградом. У Ромадина белая ночь
иная — она простирается над зем­лей тде-то в северных равнинах, око­ло тихой реки. Застекленная терраса,
желтое пламя лампы, забытой на
стуле около брошенной постели. Оче­видно, человек не мог уснуть в эту
ночь. встал и вышел наружу, вышел
в задумчивую и тихую даль, напол­ненную синеватым отблеском едва
пробивающейся зари. Очень далеко
в ночных лугах мерцает огонек ко­стра. И все! Больше на картане ни­чего нет, но этото достаточно, чтобы
передать ночное очарование русских
равнин.

В живописи ееть область, которая
никогда не перестает изумлять и ра­довать. Это — необыкновенное раз­нообразие света, его изменения из ча­са в чае в течение дня, его оттенки
и переходы, У каждого часа уток
есть свой цвет, возникающий как, ре­зультат освещения. Он живет нелол­го, он мимолетен, и только глаз опыт­ного художника успевает поймать его
и закрепить на полотне. В этом отно­шении характерна небольшая карти­на Ромадина «Вечер». В ней переда­о›Свет в 1П6боордиес
	Вюорди — осушаетея  неприступное
«змеиное болото». Свет в Еоорли —
это свет, идущий из Советской Рос­сии. Это свет зеликих идей Ленина
— Сталина.

Экранизация повести «Свет в №-
орди» осуществляетея режиссером­постановщиком заслуженным деяте­лем искусств Эетонской ССР Г. Раш­папортом, оператором С. Ивановым,
художником С. Малкиным по сцена­рию Г. Деберехта и Ю. Германа. Более
половины картины составят кадры,
заснятые на натуре. С’емки проводи­лись в Эстонии, на фодине героев
будущего фильма. С’емочная группа
выезжала также в передовой колхоз
Ростовской области.

Теперь на студии «Ленфильм» про­BOLATCA павильонные с’емки. В од­ном из ателье установлены декорации
зала народного лома, где проходит
суд народа над агентами империали­сетов — бандитами, задумавшими по­мешать движению вперед новой, с9-
зидательной жизни Воорди.
	Народные таланты Ставрополья
	станичных и колхозных клубах идут
репетиции. Драматические кружки
Благодарненского, Петровского, Шпа­ковского, Тибкнехтовского, Невинно­мысского и других районов готовят к
постановке ‘пьесы А. М. Горького
«Враги», «Мещане», «Последние»,
инсценировку пою повести «Мать»,
пьесы А. Корнейчука «Калиновая
роша» и «Платон Кречет», С. Ми­халкова «Я хочу домой». Мно­гие сельекив коллективы ставят сца­ническую  вомпозицию По роману
С. Бабаевского «Кавалер Золотой
Звезды».
		 
			)
	Творческая деятельность П. С. Мо­чалова до сих пор еще не изучена в
достаточной мере. 33 последнее вре­мя появились, правда, отдельные ра­боты, посвященные великому худож­нику сцены, но до сих пор ю его
жизни и творчестве не создано еще
столь глубоких и полных моногра­фий, какие уже ажмеются в советском
тезтроведении о других выдающихся
актерах русского театра. И может
быть, в значительной степени поэто­му еще и сейчас имеет хождение вер­сия о Мочалове, как актере «ну­тра», о том, что трудности свойх ро­лей он преодолевал одним - только
огромным темпераментом, что самое
понятие работы над ролью было для
него темно и чуждо, и, наконец, что
он никоа не задумывался над
принципиальными основами актер­ского искуества.

Однако какой сокрушительный
удар всем этим, с позволения ска­зать, толкованиям наносит сам Па­вел Степанович Мочалов немногими,
но истинно золотыми строками своей
неоконченной статьи, обнаруженной
	Ла, мы оценили и поняли их стра­среди его бумаг лет пятнадцать назал
тания. в частности страдания Моча-!Ю. В. Соболевым! В этом наброске
	статьи всего-то полторы страницы
текста. Но мугрости в ней больше,
чем во всех рассуждениях © теат­ре, мринадлежащих «учителям»
Мочалова. Можно смело сказать, что
только ШЩенкин понимал искусство
столь же глубоко, как Мочалов, пред­восхитивший в некоторых положе­ниях В С. — Станиелавекото.
«Постигнуть характер предстзвляе­мого лица и войти в разные его по­ложения, — писал Мочалов, — зна­чит удовлетворить требованиям зри­теля. Прежде всего, актер должен за­няться рассмотрением мыслей и на­мерений сочинителя, т. е. узнать вер­HO, что он хотел выразить такими-то
словами и какая цель его». Утвер­жчая, что главной задачей  аотиста
являетея правдивое воспроизведение
характера героя и проникновение в
мысли и намерения автора, Мочалов
тем самым подчеркивает ведущую
роль драматургии в тватре и отчет­ливо высказывает евое стремление к
реализму.

«Глубина души и пламенное в00б­ражение суть две способности, с0-
ставляющие главную часть таланта»,
— пишет Мочалов и высказывает
далее свое намерение «еще о многом
говорить: of актере умном, глубоко
понимающем душой все великие ми­нуты своего положения». А главное,
что особенно восхищает в его неокон­чепной статье, — это чревожная,
взволнованная мысль «0 средствах
сделать верными минуты своего
вдохновения и о возможности напра­вить эти средства». Не этой ли бла­городнейшей задаче посвятил свою
жизнь великий Станиславский? И не
свидетельствуют ли эти слова о вы­сочайшем чувстве ответственности, о
зрелой и требовательной любви Моча­лова к искусству, о его огромном,
пытливом уме хуложнижа-реалчета?

Мы знаем, что Мочалов не воегда
умел владеть своим бурным, редчай­шим по силе вдохновением так, как
ен хотел бы им владеть. Но сам по
себе факт его стремления научиться
управлять своим драгоценным гени­ем полностью опрокидывает ходячие
представления о «буйной безваботно­лова, борьба и победы которого поло­жили начало мнотому прекрасному
и поныне живому, многому, чем и
сейчас мы гордимся, когда говорим о
русском советском тватре. Мочалов
для нас — но холодное, хрестоматий­’пое имя, Мочалов для нас — живой
пример, постоянный спутник в сегод­‚няшнем творчестве, в борьбе за, но­вые высоты искусства, страстного,
гильного и глубокого, как наша
жизнь. Мы сумеем верно понять и то,
что вбоегда служило мишенью для
врагов Мочалова, — его творческое
вепостоянство, его печальные срывы
и неудачи. Цель, к которой Мочалов
стремался, требовала больших сил,
чем в состоянии дать одна человече­ская жизнь, даже если это жизнь Ге­ния, А то, что достигнуто им, не мо­гло быть достигнуто легким путем —
6°3 неудач, без поражений, без стра­заний. Вот почему его страдания нам
‘понятны и дороги, вот почему © та­ким волнением перелистываем мы
сегодня потускневшие от времени
втраницы старых книг, сохранивитих
для нас подробности творческого пу­ти великого актера, впечатления оче­видцев ето игры и даже злобные на­палки его врагов.

Сын актера, Мочалов е детских лет
принадлежал сцене, на подмостки ко­торой он впервые вышел семнадпати­летним юношей в роли Полиника B
трагедии Озерова «Эдип в Афинах».
Уже через год о нем говорили, как о
«новой звезде на горизонте москов­ского театра». В одном из журналов
появилось сообщение что группа
«любителей сценического искусства»
вознамерилась отправить одаренного
Мочалова в Париж «для окончатель­ного образования», дабы он познако­мился с «игрою славного Тальма и
усовершенствовал бы свой талант».
Журнал предсказывал, что «благоде­тели найдут награду в успехах Мо­чалова». Каково же было изумление
«благодетелей», когда молодой Моча­лов... решительно отказался ехать в
Париж и учиться у прославленного
французского трагика.

Врати Мочалова и некоторые исто­фики театра впоследствии немало
		Вартина создается «ЛТеяфилемем»
в тесном содружестве с работниками
эстонской кинематографии. В фильме
снимзются артисты театров Эстонии:
Х. Лаур, А. Рандвиир, 2. Раяла,
Р. Нууде, 0. Тиннь, А. Эекола из
Таллинского театра драмы, артисты
театра «Ванемуйне» города Тарту
В. Терн, А. Казук, 9. Кивило: артист
театра «Угала» горма  Вильянли
Е. Рауэр, артист театра «Эндла» го­рода Пярну И. Таммур. Для фильма
«Свет в Koopa композитором
9. Каппом написана музыка и ком-.
позитором Б. Вырвер— несколько пе­сен, которые будет исполнять глав­ный герой картины Пауль Рунге.
Его роль. поручена солисту оперного
театра «Эетония» Г. Отс.
	По плану, фильм «Свет в Коорли»
должен быть закончен вначале 1951
тода. С’емочная группа, став на вах­ту мира, взяла обязательство завер­шить картину в нынешнем году.
		В помощь кружкам художественной
самодеятельности краевой Дом на­родного творчества выпуетил сборник
«Ставрополье мое родное!» В сбор­нике помещены стихи и прозаиче­ские произведения местных писате­лей. Издается также сборник песен,
посвященных сегодняшнему Ставос­TOILW.
	Работники краевых театров, музы­кальных школ, филармонии  оказы­вают сельским коллективам пракги­ческую помощь. В ряде районов 0
ганизованы творческие семинары.
	‘Hf