6 Марта 1939 г. № 31 (611) кое и высокое. И какие же варвары ну. жегородцы, — OHH знают Татаринов, только как чиновника при компании, ст]. яшей железную дорогу...» (Дневник), Сам Шевченко очень часто ‘восприниуз оба искусства, музыкальное и живописное слитно. Он называл великих музыкантов, Моцарта, и Бетховена; «представителями слышимой гармонии». Повидимому, Шез. ченко думал’ при этом о неслыщимо гармонии пластических искусств, В повь сти «Близнецы» его интимная, любовь у сравнению этих двух тармоний и как бы усилению их одна другою проскальзы, вает в замечательной фразе: «И только, было, начал сравнивать линии и тонн пейзажа. с могущественными аккордами Tatiana...» Это место служит ключом ь разносторониости = Шевченко-художник, счастливого сына народа, одаренного таз полно, так совершенно творческим дароу, что дар этот прорывается в нем и в песня, и как поэма, и как рисунов у как скульптурный слепок, и как театраль, ная «я», — безудержно рвется на № moc, на краску, на слово, на действия, ‚СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО» ГРИГОРЬЕВИЧ. ка обесновалась в этот вечер, сама не зная отчего», — ‘рассказывает Шевченко и добавляет; «Что значит: ‘костюм для. хорошего актера». Впоследетвии он завязал тесную глубокую дружбу со Щепкиным. Пришлось ему на своем веку, уже поотаревшим человеком, по выезде из ссылки нережить и. неразделенную любовь к Молоденькой актрисе Пиуновой, даже написать, по ее просьбе. театральную ренензию. Эта рецензия, между прочим—Фдин из самых интересных документов здорового художеorneHHoro вкуса Шевченко и его большой, чудесной внутренней чистоты и честности. Любимая им актриса просит написать о ней рецензию, уверенная, что Шевченко, влюбленный без памяти, создаст дифирамб. Поэт с готовностью соглашается и пишет полную правду, совершенно то, что думает и чувствует: <..самые‘ успехи. ее порождают и большие требованья. Сколько можно судить, г-жа Пиунова © 060- Чисто театральное мастерство этой вещи так велико, знание законов сцены тах глубоко, что невольно задаешь себе вопрос: неужели Шевченко, кое-где драматизовавший своих «Гайдамак в» и «Москалеву крининю», — ничего больше не писал, не пытался написать специально для сцены? Оказывается, писал. В перечне оставленных им и отданных на хранение историку Н. Костомарову повестей и рассказов, писанных на русском языке упоминается «отрывок драматического сочинения». Спустя двадцать пять лет после смерти Шевченко, разобравши архив Костомарова, отыскали рукописи рассказов и повестёй, но упомянутый отрывок не был найден, если только речь не идет об отрывке на русском языке трагедии «Никита Гайдай», переименованной позже В драму «Невеста». На-днях, в пятом выпуске «Записок отдела рукописей Ленинской библиотеки». посвяшенном Шевченко, опуBRUT IH KO Нихто не’ заплаче По билому тилу, По’ бурлачщькому.... TAPAG Скобелева, давшего пощечину офицеру за украденный у него перевод десяти рублей и пошедшего за это на каторгу, Шевченко описал потрясающе сильно, назвав «певуньей-птицей из Украины» за чудесное пение народных песен. ‘’ Потребность в музыке была у Шевченко постоянной, Ей он посвящает самые пыл» oun sanruwer pnp Anenunre: «GomecrpeHHnl Гайдн! божественная музыка.:?, “ори ‘несколько номеров из «Пророка» и «Гуге‘нотов» Мейербера и вознес меня на, седьмое небо». Познакомившись В ПОЛУ? пьяной офицерской компании с виртуозом /Татариновым, которого и пригласили, на” ре лишь на Часок для развлеченья, Шевченко на следующий день «сделал визит» этому «вдохновенному виртуоз, з, 0 котором в офицерском кружке, должно быть. к утру уже позабыли: «И видел у него, чего я также не воображал уви` WHE нечаянности разом (т. е, музыка в Живопись. — М, Ш.) наслаждение редХудожник был воздух, пейзаж, чувство, социальная воля к действию, — движенье пришло к нему вместё с темой. Но поэтическая разрядка до самой его смерти осталась как бы тем ближайшим каналом, по которому прорывалась эмоциональность Шевченко. Мы имеем значительное 06 этом CBHдетельство. Скрытный и неразговорчивый по природе. Шевченко нежбо любил до и был с ними простодушно-открытым. последние годы жизни судьба привела к нему в мастерскую того самого мальчика, с которого мы начали наш рассказ, Этот мальчик (Суханов) три раза в неделю приезжал к нему учиться рисовать, не потому, что был талантлив (он никак в живописи не проявился) & потому, что мать его хотела деликатно помочь Тарасу Григорьевичу материально. С ним про. водил Шевченко сам-друг долгие часы работы, он писал при нем. портрет Кочубея, «Днепровских русалок», делал офорты, был весь, как на ладони, перед свежим детским восприятием, и мальчутан, всем сердцем. полюбивший «лысого, ‹усатого дядю с доброй и умной улыбкой», оставил нам, когда вырос, сердечные восноминания — пожалуй лучшее, что есть в мемуарной шевченковской литературе, Он рассказал, как у старого Шевченко была привычка разтоваривать во время работы со своею картиной, давать ей нежно-рутательные клички в случае удачи и `крепко поругивать в случае неудачи, ак упорно, упрямо работал он, бурча себе что-то под нос. Фигура казака в «Днепровских русалках» долго ему не давалась, он соскабливал и начинал ее снова H CHOва, десятки раз, именуя «б1совою дити: HOD). «Иногда же, — рассказывает Суханов,— он садился к маленькому столику и начинал Tuto, почти осторожно выводить на первом попавшемся клочке бумаги какието не то старческие, не то старинные каракули» и читал &хлопцу» «тихим добрым голосом свои стихи», & мальчик, не понимая, плакал, — «так уж жалостно, припевисто-нежно выходили эти стихи из уст кобзаря». Вирочем, Шевченко не оставлял мальчика непонимающим, он .говорил ему о том, как тяжело живется крестьянину, как безобразна доля царского солдата, как его наказывают шпицру:- тенами... Так и в последние годы жизни Шевченко, в его занятия живописью врывалась песня. Еще мальчиком Шевченко жадно забирал глазами и как бы складывал впрок в своей памяти множество зрительных впечатлений, — детали архитектуры, геральдику знамен, мельчайшие подробности костюмов. Юношей он часами просиживал в музеях, рылся в архивах, записывал все, что пленяло его в народном фольклоре. Его исторические полотна GeayKoризненны в смысле достоверности малейшей детали. Никто и никогда не’ бросал упрека Шевченко в какой-либо неверности положенья или аксессуара его многочисленных исторических картин. Это—результат огромной работы. Суханов рассказывает, как они с Шевченко обегали однажды все лавки и лачужки Петербурга, все аукционы и старьевщиков в поисках нужной и верной исторически одежды для натурщика, в поисках старых картин, как волновался и хлопотал Шевченко, — и все это из-за неприятного ему ‘и не очень интересного портрета Кочубея. Так честно и добросовестно работал Шевченко в исторической живописи. Сюжетную историческую тему, помогшую ему впоследствии перейти к жанровому пейзажу, он разработал не по-брюлловски— он, своеобразно ввел в нее не только .«обстановку», но и пейзаж. Существует мнение, что новое слово, как художник, Шевченко сказал лишь в ссылке, повидав мир, залитый ярким полуденным солнцем. Это правда, что южное солнце совершен“ ствует каждое живописное дарование, обучает мастерству, четко выявляя, благодаря резким контрастам освещенных и теневых плоскостей, фактуру пейзажа, горы, деревья, небо. Это правда, что Средняя Азия, Крым, закаспийские и уральские степи, Астрахань, Аральское море были (и будут) таким же откровением для живописца, каким был Кавказ для поэзии Пушкина и Лермонтова, для Л. Толстого. В киргизских стенях Шевченко вырос как художник, и его акварели, привезенные оттуда, неизмеримо выше академических картин доссыльного периода. Но ‘на. до оказать, что искорку, разгоревшуюся под полуденным солнцем, Шевченко подхватил еще в украинских степях, откуда он вынес любовь к светотени, противопоставленье темной внутренности здания яркому клочку природы в окне или в двери, блестящее по-рембрандтовски разрешение световых задач, затененный пологом шляпы: взгляд на портрете. В конспекте своей лекции, прочитанной для каприйской школы, Горький бро: сает ‘интереснейшую догадку для искусствоведов — о том, что Шевченко был предшественником Федотова в жанре, По всей вероятности Горький знакомился с Шевченко по пражскому изданию «Кобзаря» от 1876 г. (тде помещены, кстати сказать, воспоминанья художника Микешина о Шевченко, а в них есть фраза о Шевченко-жанристе); это тем более вероятно, что пражскому тому Кобзаря предпосылается на титульном листе четверостишие «Г день 1де..» бев обозначения даты написания. Это могло послужить причиной тому, что, как известно, Горький отнес стихотворение «I день ines к юношескому периоду творчества поэта, тогда как оно написано за три месяца до его смерти. Как бы то ни было, догадка Горького ставит перед нами очень важ. ную задачу — проследить более полно, нежели это было сделано до бих пор, пути возникновения русского жанра и по. искать, нет ли документальных следов связи между Шевченко и Федотовым, ко. торый начал ходить в академию, когда (Ф. Лазаревский, Киевская старина, 1899 г)). Любя и понимая народную песню, как пожалуй HHEKTO Ha его современников, Шев‘ченко, просто страдал от. сусальных под‘ражаний ей и от слащавого городского ‘романса: «После... трогательной, простой ‚прелести наших песен что значат уродли‘вые создания современных нам романсов? ‘Kpome безнраветвенности, ничего более» ‚ (Цневник). ` В крепости Новопетровской. он не спал ночи, слушая пение ‘безымянного казака, ‘певего старинную песню «про Игната ‘Степанова, сына Булавина», и записал первую строфу этой: песни, «Уральцы большею частью’ народ бывалый в Москве и Петербурге и поют все модные неж‘ные романсы, захваченные йли в с8л0- нах на Козихе, или в Мещанских и Под’- яческих улицах. Так, я немало удивился, услыхав этого отступника от законов моды» (Дневник). Своего друга, рядового х Русское искусство знает немало ярчайших дарований, вышедших из крепостных или из народа (Тропинин, Шепкин, Шевченко, «мужичок Top eit Manwmen», reниальный архитектор). Все эти дарования роднит одна черта, общая и у художника, и у актера, и у зодчего, и у балерины, — сорершенство, достигнутое как будто с необычайной легкостью. Зрителю кажется, что безукоризненность образа, глубина композиции, свежесть красок — все это далось «ечастливцу» прямо нутром, силою таланта, и сам он, творец своего искусства, как дети, не знает полной цены тому, что создает: так, обычно, подходили искусствоведы к творчеству крепостных. И вот почему нигде (почти нигде) не найдешь в обширнейшей ‘наухе о Шевченко даже попытки поставить вопрос о том, кан работал Шевченко, каков был его рабочий день или режим, что за техника лежит в основе его мастерства, Невероятно, но факт — исследбвалели прошли мимо этого вопроса! Между тем, за совершенством «крелостных дарований» скрывается невидимый, молчаливый, упорный, напряженнейший труд. словно «само собой разумеющийся» для того, кто трудится, не открываемый перед зрителем и отнюдь не бессознательный, а, наоборот, связанный с огромной работой пробудившегося сознания. В сороковых годах прошлого века, на закате дворянско-помещичьей культуры, была очень сильна среди дворян особого рода художественная «самодеятельность», — всех видов дипетантизм, Чуть ли не в каждом доме и усадьбе «пописывали», «помалёвывали», сочиняли музыку, «подправляя» иногда, как это делал, например, помещик Г. Тарновский в своей знаменитой «Каченовке», бетховенскую партитуру. Искусство для них не было профессией, не было средством заработка, не имело никаких социальных целей, оно развлекало, им баловались, Когда талантливый «барчук» Лев Жемчужников пришел к больному и почти умирающему Брюллову за советом (он хотел бросить пажеский корпус и стать художником), то Брюллов, лежа в постели, стал с жаром его отговаривать. Он говорил о том, «как упорно должен заниматься художник, садиться ва работу с восходом солнца и кончать работу, ложась спать.. 0 том, что начать рисовать надо с младенческого возраста, чтобы приучить руку передавать мысли и чувства, подобно тому как скрипач передает пальцами на скрипке тб, что чувствует... Что же предстоит начавшему учиться так поздно? Ему предстоит всю жизнь не быть удовлетворенным...» (Воспоминания Л. Жемчужникова, ч..1-я). Эти замечательные слова, где Брюллов с большим тактом удерживает Жемчужникова от дилетантства в живописи, бросают совет и на его отношение к молодому Шевченко: не ва один только талант полюбил Брюллов Шевченко и приблизил его к себе больше, чем остальных учеников, & вот за эту рабочую психологию, за тренировку сызмальства, за приученную им с детства к рисунку руку. Крепостные, одаренные талантом. не «баловались», по примеру своих господ, а проходили, иногда зверокую, учебу. Жозяева стремились сделать из них профессионалов для себя, — таких, чтоб можно было ими щегольнуть перед соседом, затмить другого владельца «талантов». Актрис, художников, музыкантов, отмеченных тением, муштровали, пороли, заставляли учиться до головокруженья. приучали к казарменной дисциплине, потому что искусство их было лишней прибавочной стоимостью для rocпод, если артист становился ‹оброчным»; лишней экономией, если артист работал «лля дома», Такую зверскую школу прошел и Шевченко. Бывшему пастушонку нипочем бы10 вставать в петухами, сыну умершей от «праци» матери естественным казался длительный рабочий день, ученику маля» пов и цеховых дел мастера пустяком было войти в сложный мир изготовления. красок. Легкость перехода Шевченко из. класса рисунка в натурный, три полученные им медали, быстрое усвоенье приемов Врюллова — мелкого, тщательного мазка, добротной доделанности деталей, блестящее уменье схватывать портретное сходство и в то же время по-брюлловски облатгораживать оригинал — все это шло не от «легкости», а от здоровой нерастраченной крестьянской работоспособности. Брюллов учил своих учеников понималь и любить натуру, никогда не отходить от нее, но самого Брюллова можно было бы назвать «метафизиком природы»: он видел ее неподвижной, стоячей, позирующей, Чтоб придать ей движенье, он вводил манерность. условные повороты толовы и рук, вызванные аллегорическим толкованьем сюжета, а потом сам тщетно боролся с этим «манером», понимая, что он не нужен, что он отдаляет художника от «натуры». Лошадиные копыта под его амазонкой стыли в воздухе, не передавая движенья, как деревянные или чугунные, складки тканей развевались в пустом и безветренном пространстве, он не видел того истока, той силы, от которой приходит движенье, — и бросался в исторические сюжеты, громоздил коней и всадников, ломал копья и колонны, но и тут движенье как бы не имело третьего измеренья, ‘заканчивалось на плоскости. Долгое время Шевченко чувствовал себя скованным по-брюлловски. Ленты на толове его «Катерины» не хотели развеваться, & стояли в воздухе, как металлические стружки. Но вот, в великолепном окружении брюлловских картин, в замечательной ето мастерской, Шевченко вдруг запел, забросал бумажные лоскутки каракульками своих поэм и стихов, из него стихийно вырвалась песня. Она пела о том потаенном, что Шевченко принес с собой в стены академии, о сыновней тоске по материвемле, по ‚народу, скованному рабством, о всех впечатленьях детства. В песнях В акждемической мастерской на тумбочке сидит мальчик Суханов и рисует «натуру» = горшок с цветами. Его учитель, в выиитой рубахе, забранной в широченные щаровары, тихим голосом разговаривает бам с с0бой, разбирая папку. Мальчику он кажется чуть ли не дедкой — лысый, морщинистый, о длинными усами кпизу. Папка пропадала одиннадцать лет, а сей: час неожиданно нашлась. Учитель, Тарао Григорьевич Шевченко, один за другим вытаскивает из нее пожелтелые рисунки и вдруг крякнул — ‹«эгез» и приподнял большой лист. Суханов увидел необычайный портрет, юношу со свечой в правой руке. Свег падает прямо в лицо юноше, наклонившему лоб и выразительно, исподлобья, в упор взглядывающему на зрителя. Пушистые брови как бы слились в одну линию, большие глаза глубоки, курносый нос короток, — свежее, безволосое, открытое лицо, счастливое бесомертной мо. ложавостью, овеянное кудрями, озаренное будущим — лицо артиста, — А ведь.то я самый, хлопец, — 0% ти недоверчиво сказал Шевченко и, полойдя к зеркалу, долго, долго разглядывал самого себя, сравнивая, с портретом. Из ссылка вернулся другой ‘человек, облыселый, поросший дремучим YcoM, с длинны. ми волосинками в бровях, с пятнами скорбута на лице, с тяжелым, грузным телом, с дыханьем эмфизематика. Артисты или до конца не стареют или стареют раньше своих лег Нам всем, желающим воссоздать образ поэта не как выдуманную схему, a © предельной правдой, необходимо отбросить гипноз того вечного батьки о запорожекими усами, в знаменитой мерлушковой шапке и чуйке, какой сросся в нашем представленьи с наружностью Шевченко. Нам надо вспомнить, что поэт был молод, был необыкновенно, обаятелен. его любили все, с кем он сталкивался, в него влюблялись. Нельзя далее рисовать образ человека без острого внания и чувства его профиля, по. тому что именно в профиле сказывается характер, недаром медальонное искусство; чеканка на медали, монументальный барельеф чаще всего изображают человека в профиль. А у Шевченко был незаурядный, очень резкий профиль — курносый тонкий нос. выдающийся из-под нависшето, огромного. надлобъя. глубокие глазницы, чудесный овал лица. Прекрасно передают молодого Шевченко два альбомных рисунка Глафиры Псиол от 1843 — 1844 года. Именно о сороковыми годами, с молодостью Шевченко, © доссыльным его периодом и связано стихийное проявление его талантливости в самых различных областях. Мы знаем Шевченко-поэта. Мы ‘начинаем узнавать его как художника, И мы почти не слынтали о нем, как о драматурге, певце, декламаторе. Между тем, он был И знатоком театра и превосходным музыкантом редчайшего по чистоте и правильности вкуса. Из драматургии Шевченко до нас дошел только «Назар Стодоля», выдержавший, как и пьесы М. Ф. Ахундова, десятилетия и не постаревший, не сошедший со сцены. Я сравнила украинского классика с азербайджанским потому, что их роднит утраченная нашим временем подлинная театральность, которую драматургам следова. ло бы глубоко изучать на их образцах, подобно тому как, изучают сейчас советские поэты, с пользой для себя. народную поэзию. Искусство сцены десятки лет заваливалось чисто постановочным режиссерским баластом, приучавшим драматургов или писать слабые пьесы, в надежде, что их вывезет постановка, или, еще хуже, за. ранее писать не пьесу, а «постановку», выводя колоссальное количество лиц, требуя множества картин, мапгин, бутафории, словом всякого приклада и перенося именНо в ЭТОТ «‹приклал» удельный вес пьесы. . «Назар Стодоля» возвращает нас к Тому времени, когда от пьесы прежде всего требовалась театральность, основанная на характерах и драматическом конфликте. Сотник, его дочь и его хитрая ключница; Назар, его верный друг, и хозяйка избы, где происходят вечерницы. — вот и все лица пьесы. Простейший сюжет, но в этом ‘маленьком мире он оказался всеоб’- емлющим, помог развернуть перед зрителем народные обычаи, бликован хранящийся в библиотеке новый VERRSIN пристрастием выоираер. ройи ной antarnadh taara —. pmrrvorTnonenTe из «Ни: Но-милых девушек. Слова нет: это лучшие киты Гайдая», Вот оно: Песня караульного у тюрьмы Старый гордый воевода Ровно на четыре. года ‹ Ушел на войну, И дубовыми дверями * И тяжелыми замками Запер он жену. Старый, стало быть ревнивый, . Бьется долго и ретиво. Кончилась война. И прошли четыре года, Возвратился воевода, А жена? Она Погрустила и решила, Окно в двери превратила И, проходит год, Пеленает сына Яна, Да про старого про пана Песенку поет: Ой, баю-баю, сын мой Ян, мой милый, Когда 6 воеводу татары убили, Татары убили или волки с’ели, Ой, баю-баю, на мягкой постели! Как и все русские стихи Шевченко, они слабее его украинских; как и над всеми русскими стихами Шевченко, над ними властвует непреодоленное влиянье Пушкина («Поздно ночью из похода...»). Однако же значение этой публикации огромно. Не говоря уже о том, что она донесла до нас отрывок «Никиты Гайдая», в нем Шевченко дает любопытный образец силла&- бического строения стиха (не свойственного русской, метрической поэзии), но дает не как правило, а как редкое исключение, в трех местах нарушая метрику (ушел на войну, окно в двери превратила, татары убили или волки с’ели). Советский переводчик «Гайдамак1в», как известно, упо’ требил этот же прием силлабического стиха, как попытку сохранить возможно точнее текст поэта на русском языке, Было еще предложенье Шевченко написать оперу на сюжет «Мазепы». Исходило оно от дилетанта в музыке и «маменькиного сынка»` П. Селецкого, помещика, чье имение было неподалеку от пирятинского имения Репниных Яготина, где в январе 1844 года гостил Шевченко, Селецкий тогда только что` приехал из-за границы; где он встречался с Францем Листом, и был очень высокого ‘мнения’ о своих «опусах>». Варвара Николаевна Реп: нина, 35-летняя экзальтированная Девушка, страстно полюбившая поэта, предложила обоим гостям создать вместе оперу. В. любопытнейших «Записках» Селецкого, писанных под влиянием МарлинскоTO, 06 этом эпизоде рассказывается так: «Варвара Николаевна предложила мне написать оперу,’ либретто взялся составить Шевченко, сюжетом избрали Мазепу... Но в разработке драмы и в языке мы не сошлись». У поэта не могло быть особенных иллюзий насчет качества музыки молодото Селецкого, да и самого ето’ он крепко не взлюбил. С театром Шевченко поддерживал постоянную связь. Еще учась в Академии художеств, он ездит с Брюлловым на все театральные новинки, на все гастроЛИ приезжих знаменитостей, Как-то Брюллов повел своего ученика задолго до спектакля в уборную Каратыгина и сам. в присутствии Шевченко. одел ее роли; но она не должна забывать, что в них же кроется однообразие и легкость, которые ‘могут вредить ее таланту. Мы искренно думаем, что она может смело раснгирить свой репертуар; труда будет больше и вдумываться в роли нужно Oyдет серьезнее; но зато талант развернется шире... ще мы заметили в одном месте, именно в свиданьи с дочерью банкира, когда она приходит просить работы, неправильность в дикции и позволяем себе обратить ее внимание на этот предмет». Рецензия была помещена 1 февраля 1858 тода в «Нижегородских губернских ведомостях», и наивный большой человек смущен отношением Пиуновой к его рецензии: «Быть может, ей не понравилось мое нельстивое рукоделье...» (Дневник). . На закате жизни ему улыбнулась встреча с великим актером-негром — Айра Ольриджем. Ольридж привез в Петербург шекспировский репертуар, и с первого же спектакля Шевченко «обезумел», Поэт так ‘шумно вел себя в ложе помещицы Сухяновой, куда был приглашен, так громко аплодировал, кричал, вывешивался из ложи. что скандализованная помещица вапретила ему приходить на следующий спектакль. Гр. Ф. Толоетой, в доме которого Шевченко бывал чуть ли не ежедневно, устроил вечер для Ольриджа, и тут-то поэт и актер познакомились лично. Есть забавный рассказ дочери ТолcToro (позлнее известной мемуариетки Юнге), как они с сестрой едва поспеваля переводить беседу обоих, тотчас же — не зная ни английского языка (Шевченко), ни русского (Ольридж) — тесно сдружившихся, Десятки, даже сотни раз писалось 0б этой дружбе, основанной на глубоком социальном сродстве положений: негр был ‘парией ‘у себя на ` родине, его соплеменники были рабами; Шевченко вышел из крепостных, его сестры и братья еще оставались крепостными. Но нужно прибавить, что не только это связало их. Шевченко глубоко чувствовал игру Ольриджа, актер понимал глубину и силу оценки гениального поэта. Оба были сти: хийно-непосредственны. «Почему ты ее не задушил! — закричал поэт, ках только увидел Ольриджа, сыгравшего’ Отелло. — Почему ты ее по-настоящему не’ задушил?!»› Этот возглас был актеру совершен: но понятен, еф вызвала Топорная игра бездарной актрисы —. Дездемоны, Художник Микешин пошел с Шевченко на «Короля Лира». В своих воспоминаниях он’ рассказывает: «Вот сижу я в Мариинском театре ни жив, ни мерть... Театр молчит от избытка впечатлений... Наконец, «не помня себя, пробрался за кулисы и открыл двери уборной. Следу: ющая картина поразила меня: в широком кресле, развалясь от усталости, полулежал «Король Лир», а на нем, буквально на нем находился Тарас Григорьевич; ‘слезы градом сыпались из его глаз, ог рывочные страстные слова рутани и ласки сдавленным громким шопотом произносил он, покрывая поцелуями искрашенное масляною краскою лицо, руки и плечи великого актера...» Реакция тения на игру гения! Даже в чтении обжигает и поучает это место всех нас, работающих в искусстве, Обычно знаменитые актеры любимы, но не любят. Ольридж любил Шевченко. Увидя’`у Микешина портрет Каратыгина для роли «Нищего», «Публи‘ поэта, он его выпросил и увез с собой. * р и в чем сила Моцарта, высказав как-то в дневнике, что увертюру к «Дон-Жуану», это «очаровательное созданье», трудно испортить дазке очень плохим исполненьем. Это обличает в Шевченко чисто профессиональное знание фактуры Моцарта, ве внутренней логики, которая ‚сама за себя говорит, которую трудно не передать, даже плохо ее исполняя, потому что у Моцарта, как у очень, немногих, основополагающих, гениев в искусстве играет н побеждает не краска, не колорит, не звук, не поверхность, не выражение, не наживные и условные придатки, a самый скелет музыки Из опер Шевченко очень любил «Вильгельма Телля», конечно и за его сюжет, Еще живя у Брюллова, студентом академии, Шевченко полюбил Глинку, & по словам Микешина, даже «бототворил» ем за поиски народности, за обращение к ‚народному мелосу. Tor же свидетель, кстати сказать пустоватый и неглубокий, но сердечный в своих воспоминаниях (которые совершенно зря вызвали раздражение украинских друзей поэта, ибо в них нет ничего порочащего память Шевченко), пишет: «Музыку он любил страстно, особенно пение... Глубоко почитал Даргомыжского. Познакомился с HUM у меня и потом часто встречался в семействе Гринберг... Любил и сам петь, Tae «трацлялась» (случалась) гитара. Пел неважно, хотя и с большим чувством: толосу нехватало, да и аккомпаниман все как-то не налаживался», Микешин слышал Шевченко за два года до его смерти, когда голос поэта уже был с «хрипотцей» от эмфиземы (Тургенев тоже отметил эту хрипотцу в его голосе), и конечно не мог в полной мере оценить, да еще с неналаженным, как он выражается, «аккомпаниманом», Шевченко-певца, которого собирались. затаив. дыханье, слушать и в усадьбах на Полтавщине и Черниговщине до ссылки поэта; и в домах Щепкина, Аксакова, Толстого, Максимовичей, Карташевской по возвращении из ссылки; ив самой ссылке, Как-то в Оренбурге его’ и другого певца ссыльные слушали целый вечер и плакали. Шевченко пропел несколько любимых своих песен: неизменную «З!роньку» «Тяжко важко в свити жыТЫ», НО 6 особенным чувством была им исполнена песня: Забилилы CHHTEH, Заболило тило Щей головонька, Музыкант И даже собираясь «рештувать вози в и в чем сила далекую дорогу», он предлагает — в 64 мом последнем предсмертном стихотворении своем, — пением птицы в траве — Ночимчикуем спочивать.., . Надо оговориться, что и чтению вслух и декламации он обучилея — правда самоучкой — еще мальчиком у дьячка, посылавшего Шевченко читать‘ псалтырь над покойниками, 3% «кныш и копу» (хлеб и полтину). Давали их мальчику охотно, потому что, по мнению поселян, он читал «виразно» (выразительно). Эти бесковечные ночные чтения не только развили и укрепили ему голос, но и были полезны бессознательными стилистическими воздействиями на него стихов псалтыря. Позднее он несколько раз писал подражания псалмам, придавая тексту их глубокое революционное значение, — ипсалмы, кусочек гениальной бунтарской поэзии в библии, подобно эпизоду любви к Суламифи, сколько ни суши и ни канонизуй их церковь, были и остаются образцами народного поэтического творчества, вываливающимися всем своим здоровым художественным естеством из теологии. К Брюллову юноша Шевченко попал, поэтому, уже с окрепшим, установившимся голосом, с умением подолгу громко читать, Но это не был обычный голос. Это был голос певца, красивый баритон с теноровыми нотами, и писатель Кулиш несколько раз говорит в своих воспоминаниях, что «Шевченко был в то время лучшим исполнителем украннских песен». Еще не изучено, откуда и как возник и сложился его безупречный музыкальный вкус, прямо удивляющий нас в суждениях Шевченко 0 музыке В «Варнаке», написанном еще до ссылки, дается образ девушки-воспитательницы в панском семействе, которая научила мальчика-«кршака» любить и понимать музыку. «Она проеиживала до полуночи за фортепьяно, варьируя чудные создания Бетговена , (это был © любимый композитор, только что явившийся в музыкальном Mfaре)... Музыку я полюбил страстно... Через год с небольшим мы ‘с нею играли в 4 руки некоторые сонаты Моцарта и Бетговена» .(«Варнак»). Бетховен был в то время еще новым, неосвоенным музыкальным гением, его стихийность многим мешала полюбить и понять его (даже Гете не смог, например, «переварить» эту мощь, казавшуюся ему бесформенностью), — и преклонение Шевченко перед Бетховеном говорит 0 большом пониманьи музыки. Ясно видел он поэт уже кончал ее. Интересно отметить и огромный расцвет иллюстративномю но кусства как раз в середине ХХ вы, тоже толкавший художников к жанру, ~ особенно если мы вопомним, что Наль страции давались к тексту, а первые жал. ровые картины сопровождались текстом, иногда стихотворным, как это любил де лать Федотов. Шевченко, будучи еще студентом зкадь мии, иллюстрировал очень мною ИЗДАНИЙ, подчас роскошных, печатавшихея в Лон, доне, — он дал серию портретов полку водцев, иллюстрировал «Суворова-Рымниг. ского» Н. Полевого, дал любопытнейший рисунок «Знахаря» в сборник «Ни, списанные с натуры русскими», СТВ 1841 г., монаха к рассказу Надеждиа «Сила воли». «Знахарь» хорош тем, ту Шевченко дал его не трафаретно — cn, риком колдуном, а скорей человеком ду» мающим, пытливым, выше среды, уоли быть знающим лекарственные травы т начатки химии; это еще не старый, выс, кий, красивый парень, идущий по pepe венской улице и молчаливо выносящи любопытно-пугливые взгляды женщин, К жанру в coOcTBeHHOM смысле слом Шевченко так и He пришел, хотя en «Сельскую раду», превосходную по хара» терам и типам украннеких стариков, 0» бравигихся перед хатой, можно назмть попыткой сельского жанра во вкусе Ват Остаде. Но он шел к реализму в искус стве, шел к нему всей системой свом ваглядов и настроений, всей излюбленной тематикой рисунков и картин, он прин и в свою живопись как в OED, ~ пейзаж, нравы и быт родной деревни, & это подтверждает замечательную дотадиу Горького о его промежуточной роли в ис. кусстве, Давая 0бзор одной из тогда них выставок, «Современник» в 9—10 хак те за 1361 год пишет: «Реализм... торжествует и MOACMEHRAET CA над идеализмом... и литераторы, и ху. дожники не стыдятся уже изучать народ. ные нравы, изображать грязные дереве ские лачуги, бедную русскую ‹ природу, мужичка в лаптях И чиновника 8 вицмуЕ дире о заплатами... Мы приветствуем ет (искусства) обновление и от все CepT ца радуемся, что и художники Hawa He чинают, наконец, выходить из пошлой ру: тины, вступают на реальный путь и про никаются чувством современности. Пер. вый показал им этот путь Федотов., 0 еще мало оценен у нас... До Федотова J нас собственно не существовал манр, 0 наш первый жанрист, Его можно назвать Гоголем живописи». «Современник», 0010 шийся за материализм в сознании и pee лизм в искусстве, тут как бы перета кается’ с Горьким, хотя и He назыв имени Шевченко, Beate это именно поз? начал первый «изображать лачуги», сеть ский быт и т, д. И в 9710м смысле Bee явление Шевченко действительно предш ствовало Федотову и могло оказать #8 него решающее, хотя и косвенное, вия ние. Не забудем, что и до, и во Время 1 по возвращении Шевченко из ссылки 2 ализм в русской живописи был очеть с! лен. Его веяние шло из Европы, от 0 бека, главы мюнхенской школы, от сухо и страстного Петера Корнелиуса, т ще” ковника Генриха Гесса, расписывавшетю под средневековый примитив мюнхенские храмы (его, кстати оказать, путают у 1 с Петером Гессом, натуралистом-батале стом). Власть мюнхенской школы 6 @ р лигиозной тематикой была настолько 01ль на, что она загубила не одно даров“ ние. А Шевченко еще юношей, еще в лонах Брюллова и Жуковского, смело ролся с заразой мюнхенцев, жестоко вы смеивал и органически не переваривал = идеализм. Четкость ето позиции ee! стенах академии — ведь ето обществе ный факт; он не мог не влиять #8 0* ружающих, не мог не усиливать переде вой фронт русского искусства, Под конец жизни. Шевченко задум и на три четверти осуществил сатириче скую серию рассказов о «Блудиом сы не»; задумал и осуществил мечту св стать хорошим гравером (он был пзбрак академиком гравировального яскуботв), задумал и осуществил технические улу* нения в гравировальном деле — и von рёл более удобные иглы, придумал сл поправлять офорт во время самого Tess танья, чего до него никогда не делаль * Остро переживая сценическое слово, Шевченко и сам был замечательным декламатором. Карл Брюллов любил’ его чтение вслух. И до последних дней Шевченко не отучился от этой хорошей, культурной привычки, непременной части брюлловского быта. Даже оставаясь один, он сам себе читал волух, даже думал не тихо, а любил бормотать, разгуливая по мастерской. Но совершенно потрясающим было чтение Тарасом Григорьевичем его собственных стихов: «он стихами своими побеждал всех, он вызывал из глаз слунающих его слезы умиления и сочувствия, он увлекал за собою старых и молодых. холодных и пыялких. Читая дивные свои произведения, он делался обворожительным; музыкальный голос его переливал в сердце слушателей все глубокие чувства, которые тогда владычествовали над ним. Он одарен был больше, чем талантом, ему дан был гений...». Так восторженно рассказывает о его чтении стихов Репнина в своей автобиотряфической «Повести». Когда и как родилась эта удивительная его музыкальность? В детстве, пастушонком, он заслушивалея унылыми звуками «сопилки», пастушьей свирели, пел все украинские песни, какие певались в то время, привык разбирать и отличать пение и свист любой птички в траве, в ‘рощах, наслаждался, слушая Днепр, как он «реве, ревучий». Эти острые детские впечатления однотонных, повторяющихся, внутренне аллитерирующих звуков природы, этот усвоенный живой ритм языка зверей и стихий одарили Шевченко своеобразной и не имеющей себе равной в мире — воркующей (повторно нанизывающей однозвучащие ритмы, однозвучные образы, внутренние рифмы) прелестью стиха, нигде и никогда не искусственной, совершенно надной, действующей, как сама природа, бычно к старости у поэтов, одаренных такою способностью, OHA иссякает, стих становится суше, надуманнее, ритм мертвеет, как будто и сосуды поэтической ткани подвергаются склеротическому от вердению, — так было даже с Гете, со второй частью его «Фауста» Но Шевченко в этом смысле исключение. Последние стихи его воркуют и поют, как первые Тече вода край города,— Вода ставом стала. Прийшло д!вча воду брати: Брало, засшвало. г Вийшли з хати батько Й мат В садок погуляти, Порадитись, кого б то lv Своти зятем звати. Мы дали говорить о поэте целому ря свидетелей, — от, четырнадцатилетнето ` мальчугана до тридцатипятилетней деву ки, и мальчик ‘нарисовал тихого, добро дядю, а отареющая женщина — пылког, обаятельного юношу. Какой же свидетель передает основное ‘в Шевченко, кто ДМ самое большое сходство? И какой портрет из обширной иконографии поэта паиболее полно и совершенно выражает это хо’ ство? Исть один, найменее известный 3% популярный—автопортрет ссыльного 18 риода, где Шевченко в огромной кзадрё ной бороде лопатой, с испитым лицом, @ пытливым ваглядом, как будто совсем #8 похож на обычного, на любимого, на бат ку Тараса, на кобзаря. Но зато в 910% портрете есть ‘удивительная черта — ® во взгляде, и в бороде, и в положении толовы он. напоминает типовой moprpet человека эпохи Возрождения, еното, астронома, мыслителя, мученика. Пройду! лесятилетия, огромное наследство Шевченко будет изучено, раскопают, прочтут и пустят в обращение его глубокие мысли 0б искусстве, о политике, о науке и при роде, и это странное сходство «каторжно” го портрета», как в шутку называл 60 сам Шевченко, с галлереей мужей-борцов, поднявшихся на рубеж своего века и 88° глянувших через него в век будущий, оно уже не покажется ни натяжкой, ни странностью. Мариэтта ШАГИНЯН Ув, SLAM, GAM, 1и, оронько, Та вечрняяе... 1