44 октября 1939 г, № 74 (654) $e «Алеша Пешков читает вслух Лермонтова в иконописной мастерской». Рисунок художни. xa Б. Лехтерева Жупожник — поэту аа оттуда, как бы от самого Врубеля или от написанных им образов, проникнуться ето настроениями...» («Моя жизнь В искусстве»). О неясной тревоге, порождаемой образами Врубеля, этого великого фантаста, говорил Блок: того, в чьей душе Хранилась память глаз отромных И крыл, изломанных в горах... ‚. Священная об’емлет дрожь... ‚. Его опустошает Демон, Над кокм Врубель изнемог... («Возмездие»). a Реликие современники ки.. Когда этот поэтический Моор, этот, падший ангел, указывает. н& распростет-. того без чувств старца-мученика и нечеловеческим голосом восклицает: «0, по» смотрите, посмотрите — это мой отец», когда он в натраду за великодушный поступок своёго товарища возлагает на него обязанность мстить за своего отца, и, подняв руки к небу, проклинает изверга братай о! в вас нет души человеческой, нет чувства человеческого, если при этом вы не обомрете, не обомлеете от ужаюного и рместе сладостното вобторга!» 1. Этим «ужасным и вместе сладостным восторгом» великий актер-романтик одинаково воспламенял в «Разбойниках» и Caмого Белинского, и Герцена и Лермон> Гоголь и. Щепкин, Островский и Пров Садовский — общеизвестны эти союзы драматурга и ‘актера, принесшие столько славы русскому театру. Ни одна пьеса Лермонтова не шла при его жизни на сцене, и, казалось бы, вего жизни нет места такому союзу. И тем не менее. есть одно великое актерское имя, которое занимает прочное и важное место в «трудах и днях» Лермонтова, в 670 Wahrheit ип@ Пюлио. Это имя Павла Степановича Мочалова. В 1829 г. Лермонтов пишет своеи тетке М. А. Шан-Гирей: «Помните ли, милая тетенька, Вы говорили, что наши актеры (московские) хуже петербургских Как жалко, что вы не видали здесь Игрока, трагедию Разбойники. Вы бы иначе думали. Многие, из петербургских господ сотлашаются, что эти пьесы лучше идут, нежели там, и что Мочалов в многих местах превосходит Каратыгина». Лермонтов пишет здесь о Мочалове на ‘основании своих впечатлений, вынесенных от двух ролей великого артиста — роли Жермани-сына в мелодраме Дюканжа «Тридцать лет, или жизнь игрока» и Карла Моора в «Разбойниках» Шиллера. ВниManze Лермонтова к этим ролям Мочалова, увлечение его именно этими образами высоко примечательно. Как явствует из многочисленных воспоминаний современников, Мочалов прёвращал трескучую мёлодраму Дюканжа во вдохновенную романтическую трагедию, насыщая образ игрока трагической неотвратимостью страсти, К мочаловскому `06- разу рокового игрока вполие приложимо то, что Аполлон Григорьев сказал о друтой мелодраматической роли Мочалова — мелодраматический персонаж «вырастал у него в лицо, полное почти байроновской меланхолии», — Несчастный терой вольности и чести, свободолюбивый Карл Моор в исполнении Мочалова был любимым тероем целото поколения, к которому принадлежали Белинский, Герцен, Огарев. Он был любимым героем и юноши Лермонтова. Шиллеровскую роль, обильную монологами, Мочалов насыщал сердечным пламенем своего протестующего чувства и мятежного порыва. На примере «Разбойников» Белинский раскрывал перед зрителем 1830-х годов всю пропасть, лежавшую между «лейб-гвардейским тратиком» и великим артистом «бури и натиска». Сравнивая игру Каратыгина и Мочалова в 4-м действии (картина 4-я) «Разбойников», когда Карл встречается с отцом, которого считал умершим, Белинский пишет: «Он (Каратыгин — Карл. — С. Д.) отвел за руки на край сцены троих из главных радбойников и, обратившись к одному и, ‘помнится, ожавши ему руку, сказал: «Посмотрите, посмотрите: законы света нарушены!» — к другому: «Узы природы прерваны!», —к третьему: «Сын убил отца!» Оно и дельно: — всем сестрам по серьгам, чтобы ни одной не было завидно, Нет, не так произносит этот монолог г, Мочалов: в его устах это лава всеувлекающая, это черная туча, внезапно разражающаяся громом и молниею, а не придуманные заранее театральные штучсказ С. П. Яремича, который видел, как уже на выставке ранним утром, ‘до’ прихода публики, Врубель почти заново переписывал голову Демона, то сообщая ему «удивительно мягкое, болезненное, женственное» выражение, то ожесточенное. Однажды Яремич увидел в ‘беспомощной руке врубелевского Демона вырванные из Так, в великом смятеник искал Врубель последнего эстетического и философского обобщения «демонического». «Поверженный Демон» был финалом творческой истории образа. Это был тот самый «монументальный Демон», который должен был завершить дело жизни художника и отразить все самое «прекрасное и самое печальное» что познал Врубель, — coциальную тратедию личности, так и нашедшей путей к миру. Врубель создал огромное количество вариантов «Демона». Не довольствуясь рисунками и живописными изображениями, он брал глину и лепит вое то же измученное лицо с огромными, пустыми и страшными глазами. Он распластывал Демона на земле, в ворохе изломанных павлиньих перьев, влагал в его простер“ тую руку меч. Композиция менялась, но общая философекая и эстетическая концепция одинокой и страдающей гордости была определена (как и у Лермонтова) сразу. Она нашла себе наиболее яркое и эмоциональное раскрытие в «Сидящем Демоне» 1890 года и в «Демоне поверженном» 1902 года. ‘ «Сидящий Демон», которому предшествовали скульптурные работы Врубеля, был’ наиболее об’емным вариантом и по трактовке формы, Массивные руки © утри. рованными мускулами должны были создавать впечатление нечеловеческой мощи. Таков был замысел художника. ’Но, эта утрировка внешних признаков силы He вязалась с измученным, скорбным лицом и судорожно сжатыми руками. Этот горестный образ отдаленно напоминал Христа в пустыне, погруженного в мучительное раздумье. Работая. над ним, Врубель говорил: «Вот уж с месяц я пишу Демона. То-есть не то, чтобы моего монументального Демона, которого я напишу еще е0- временем, & «демоническое». этом «Демоне» нет еще той эмоциональной и декоративной цельности, которая будет в финальном варианте. Прекрасно по колориту ero блистающее синим цветом покрывало, тонкие переливы розового, ‘желтого, зеленого B фантастических. деталях фона, в. граненых, как кристаллы, цветах. И кажется, что это «уныло-задумчивый» Демон с пепельносмуглым, иссушенным страданием лицом смотрит в неведомую долину ©лез, не в силах свершить подвиг, в которому призван художником: Не мстительный и холодный дух зла — Люцифер или Каин западноевропейской литературы, — & иной Демон, вобравший в себя скорбь и страсти земли, предстает в этом врубелевском творении, Нет в нем и типичной для вицшеанства эгоистической. отрешенности от мира. Это образ печального Демона, которому не чужды, как и Демону Лермонтова, мучительные, 09еловечивающие ето переживания: Тоску любви, ее волненье Постигнул Демон в первый раз... „. И чудо! из померкиших глаз Слеза тяжелая катится... И Лермонтову и Врубелю Демон представлялся прекрасным. . Обольстительно красив в рисунке Врубеля Демон у ложа Тамары. При всей своей фантастичности этот рисунок тлубоко, по-лермонтовски, правдив. В нем нет манерности модерна, который отличает, например, довольно ходульный немецко-беклиновский образ «Демон у монастыря». Поразительно нежна и обаятельно трагична Тамара с упавшими до земли косами. И в рисунках Врубеля чувствуется мастер колорита. Тушь приобретает глубокий бархатный оттенок в черном плаще Демона, она становится нежной и прозрачной в пейзаже, в дорогом уборе танцующей Тамары. С редкой свободой комбинирует Врубель реальные образы с фаятастическим узором пейзажа, восточных ковров и утвари. В противовес наивно-натуралистической трактовке поэмы, к которой’ прибегали почти все иллюстраторы Лермонтова, Врубель — конгениально поэту — вокрыл романтическое ядро «Демона». Не предметвый мир, а конкретность эмоций и идей стремился воплотить Врубель в искусстве. Трудно без содротания читать, как Врубель терзал своего уже законченного, казалось, Демона. Страшен “короткий расЛермонтов заразил восторгом перед №М0- чаловым и вольнолюбивый круг московских студентов 80-х годов. В драме «Странный человек» Лермонтова один студент спрапивает другого; В <«Поверженном Демоне» исчезла oes, надежность, Его глаза на мрачном лице тлеют, как огонь в пепле. Они сверкают гневом, В нем ярко выражена идея «отрицанья и сомненья», В лагодаря тонкости световых отношений, благодаря об’единяющему тону — лиловому сумраку, опустившемуся и ‘на горные вершины и HA это поверженное тело, создана удивительная цельность колорита и настроения. Это — декоративная симфония синего, лилового, золотистого. В образе Демона скрещивалась we одна, а несколько тем, почерпнутых Врубелем из’ лермонтовской поэзии. Ведь, в сущности, и многочисленные образы’ пророков, созданных Врубелем, по типу; во‘площенному в них художником, очень близки к ero Демону. В них Ta me боль, смятение и тревога. Но в них Врубель не смот воплотить могучей CHIBI, жтущей сердца людей, которую © такой силой запечатлела русская поэзия. В них сильнее раскрывались упадочные тенденпии врубелевского творчества. Понимание Врубелем Лермонтова было односторонним, Он глубоко и сочувствевто воспринял романтическую стихию лермонТовской поэзии, его гордое’ одиночество, ненависть к обыденщине, мещанству. Од. нако революционная патетика’ лермонтовското творчества ‘оставалась недоступной Врубелю. Сраженный ‘суб’ективно-идеалистической философией декаданса, он не видел реальных путей освобождения личности. Это обусловило трагическую гибель гениального художника, разрушавшего се. бя в бесплодной борьбе в самим собой. Но есть в трагической фигуре Врубеля и в его творчестве глубокая человечность, великая тревога, роднившая его с поэзией русского символизма. Она-то и породила, в нем страстную, восхищенную любовь к могучей, протестующей поэзии Лермонтова. Врубель почти ‘забыт советоким искусствознанием, Его полное глубоких противоречий творчество ждет исследователей, которые вскрыли бы его значение в истории русского искусства. В дни юбвлея великого русского поэта естественнс вспомнить живописца, чья творческая жизнь была отдана одному из центральных 06- разов лермонтовской поэзии. ‘DHX Ha гору Наталия СОКОЛОВА «Челяев! ‘был ты вчера в театре? Что итрали?› и получает в ответ: «Общипанных Разбойников Шиллера. Мочалов ленилея ужасно жаль, что этот прекрасный актер не всегда в духе, Олучиться могло бы, что я бы ето видел вчера в первый ий последний раз: таким образом он теряет репутацию», сказ моих страданий?!» Тот, кото Мочалов обогатил и облагородил радостью слез над страданьями Фердинанда, не может быть в жизни равнодушным для чужого стра. дания. В этой мысли ваключается высшая оценка Мочалова ках художника’ высокой человечности, подлинното гуманизма, Карл Моор, ° Фердинанд, Дон-Карлос! были для Лермонтова и его сверстникоя жизненных и литературных (ето Волин, Арбенин, Белинский, Заруцкий и др) оживлены горячею кровью «ненстового Павла», одухотворены 60 вольно мыслью, преисполнены его мятежной во лей. Лермонтов впервые встретилея ¢ Mow ловым в 1829 году и часто видел ето ня сцене в 1830 и 1831 тг. Это годы, кома Лермонтовым написано двенадцать позу, три драмы и начат. роман («Вадим»), в ко: торых бушгует ето романтическая «бур и неудержим его мятежный«натиск» на пошлую косность и суровую неволю, под. чиняющую себе человека, Во всех эти образах юноши-поэта — русских, испат: ских, итальянских, кавказских — незри MO, HO с0 всею полнотою внутренней жиз ни присутствует тот романтический образ одержимого высокой страстью мятежника, не покоряющегося проиаволу, тот скорб: ный и возвышенный образ, который с. давал в эти годы Мочалов: во многих ва. риациях, но с единством общем порыва к полноте бытия и непреклонного устрем. ления к свободе личности. ‚ Мочалову не пришлось играть ни в ол: ной из драм Лермонтова, но За всё сто летие, протекшее со времени их создания, нет и не было акТера, который больш Мочалова подходил бы к амплуа лермок товского героя. Он создан был дая этих ролей или, вернее, сни были созданы дая него — на его творческий рост, на во мятежное «я» художника и человека, Мочалов с тениальной силой читал ино гда отрывки из «Мцыри». Есть предание что он мечтал сыграть Арбенина в «Na скараде». Ноли б этому суждено был сбыться, в этой роли Мочалову предстоя: ла бы в известной степени встреча с сз мим собой — с 6060ю в образе трагиче ского игрока, овеянного байроновской ме ланхолией, но и с 6060ю — человеком, переживающим, подобно Арбенину, безысходную трагедию растраты великих ду’ шевных сил и дарований в удушлизой атмосфере царской Росбни. Суровый запрет цензуры не позволил появиться на сцене «Маскараду», где Лер. монтов был истинным творцом русской романтической драмы и где Мочалов по: лучил бы роль, достойную ем романтиче: ского гения. Tpatequa была представлена впервые в бенефис П. С. Мочалова 3 января 1830 года. Было бы невероятным, чтобы Лермонтов, при его любви к Шиллеру и №: чалову, не видел этого спектакля. С. ЛУРЫЛИН Врубель. «Тамара и ДЛемон». Рисунок 1890 года 3 2 ‘Лермонтовские студенты отлично знают, что на казенной сцене «Разбойники» жестоко «общипаны» цензурой, но романтический тений Мочалова прорывается шиллеровской «бурей и натиском» через все преграды, сооруженные царской цензурой. Но Лермонтов, говорящий устами своего студента, знает и то, что возбуждало злорадство вралов Мочалова и что от лица ето друзей со скорбью выразил Герцен: «Мочалов был человек порыва, не приведенного в покорность, в строй вдохновения; средства его He были ему послушны, скорее он им. „Мочалов не работал; он знал, что его инотда посещает какой-то дух, превращавигий его в Гамлета, Лира или Карла Моора, и поджидал его... а дух не приходил, и оставался актер, дурно знающий роль» («Былое и думы», Часть Студент Челяев, иначе сказать, сам Лермонтов, был как раз на таком спектакле Мочалова, когда’ никакой «дух» не «превратил» его в Карла Моора; а был виден актер, который, по выражению Герцена, «не работал», по выражению Лермонтова, «ленилсея ужасно». Примечательно сожаление студента Челяева, что Мочалов, играя столь неровно, «теряет. репутацию». Приступая в 1837 г, к своей знаменитой статъе о Мочалове—Гамлете, Белинский должен был повторить слова Челяева—Лермонтова, сказанные в 1881 г.: признаваясь в том, что, приходится «сидеть в театре три томителыьнейших часа.., за две, за три вспышки его (Мочалова) могучего таланта», великий критик с болью устанавливает; «Мочалов все падал и падал во мнении публики и наконец оделался для нас каким-то приятным воспоминанием, Произведения Лермонтова иллюстрировали многие. Васнецов рисовал эпические образы «Песни про купца Калашникова», Зичи дал малосодержательную «салонную» интерпретацию «Героя нашего времени» и «Демона», в жизни Серова лермонтовские мотивы оказались красивым, но случайным эпизодом. И только. один художник почерпнул в поэзни Лермонтова центральную тему своего творчества. Это был Врубель. Врубель создал замечательную серию рисунков к «Демону», «Герою нашего времени», «Измаил-бею». Образ Демона, навеянный поэмой Лермонтова, Врубель пронес как первую любовь от своей художнической юности до конца своих дней. Он, как и Лермонтов, явил пример подвижнической преданности своей теме. Велед за Лермонтовым, с той же тоской и страстью, он мот бы сказать о себе: Мой юный ум, бывало, возмущал Могучий образ. Меж иных видений, Как царь, немой и гордый он сиял Такой волшебно-сладкой красотою, Что было страшно... И душа тоскою Сжималася — и этот дикий бред Преследовал мой разум много лет. В пору засилья вульгарной социологии видели в творчестве рубеля прежде всего отрицательные стороны — декадентскую деформацию натуры и полное бессилие раскрыть боевой пафос эпохи. И, действительно, Врубель не был ни реалистом, ни демократом. Он оставался чужд демократическому пол’ему, который - переживала страна. Он закончил свой творческий путь до первой русской революции, которая очистительной волной прошла по стране, захватив в овою орбиту и передовые круги художественной интеллигенпии. В тоды первой революции Врубель был уже безнадежно болен, : И все же Врубель, как великий художник, стремился выразить и в какой-то мере выразил то прекрасное и трагическое, чем полна была ето эпоха. Велед за Лермонтовым, но уже в другую эпоху начинающегося декаданса буржуазной культуры, он страстно лелеял мечту о свободком, могучем человеке, и это р его с великим поэтом-гуманистом. Врубелю, — истерзанному внутренними коллизиями ху. дожнику, уже слышалась «музыка цельното человека, нерасчлененното отвлечениями, упорядоченного, диференцированного и бледного Запада» (из писем Врубеля). Свое трагическое одиночество он нёс © гордостью и скорбью, как Демон, мечтая найти — в любви ли, в творчестве ли — исцеление. Пассивная потенциальная энер тия бушевала в создаваемых им образах, не находя себе выхода, Эти образы будоражили сознание выдающихся художников, поэтов его эпохи какими-то неясными призывами к возвышенному. С огромной силой этот дар Врубеля чувствовал Станиславский, часами простаивавший у его полотен, «чтобы не со стороны, ЕРМОНТОВ определял свой творческий метод, как «вдохновенный труд». И действительно, сюжеты и образы своих баллад и поэм он любил строить на углубленном изучении исторических материалов и литературных источников. Ни военная служба, ни политические сылки, ни петербургский «свет» никогда не отвлекали его от книги. В Московском университете он одинаково поражал своей необыкновенной начитанностью товарищей-студентов и профессоров геральдики и нумизматики. Постоянный труд поэта углублял присущее ему творческое восприятие воемирной истории в её наиболее характерных и драматических моментах. Лермонтов гс поразительной силой и верностью схватывал и выражал целые впохи мировой культуры, Сам он товорил, что часто «CH. лой мысли» переживал «века». Минувигие отолетья выступали перед ним, как периоды роста человечества, как вехи Ha пути его исторического развития, как образы и типы его богатой и сложной цивилизации. Идеи ”’и стиль столетий — от древнего востока до наполеоновской Франции — Лермонтову удалось чутко уловить и творчески воссоздать в своей поэзии, Характерно его признание Краевскому: «я многому научился у азиатов и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатекого миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов и для нас еще мало понятны. Но поверь мне, там на востоке тайник богатых откровений». Целый отдел своей лирики Лермонтов Tak и хотел озатлавить: «Восток». ‘ Колыбель человечества — Азия, и 060- бенно передняя часть древнего материка, а с нею и весь бассейн средивемноморской культуры привлекали его особенное внимание. Недаром его Печорин мечтает о путе. шествии в Индию и Аравию. В cBoem «Спорё» Лермонтов в нескольких строфах охватывает тысячелетние эпохи разноплеменных культур на обширном теографическом поле от Кавказского хребта до Персидского залива и от Иранского плоско: торья до Гибралтара. Колхида с ее сладкими винами и расшитыми тканями, Персидская монархия, сменившая свою BORHскую мощь и волю к мировому господству па наслаждения, гробницы фараонов — пирамиды в раскаленных песках Египта, бескрайние равнины Аравии, Оприи и Adрики, где воинские подвиги бедуинов воспеваются в сказаниях и мифах цветистого арабского эпоса — все это запечатлено Из эпизода с Челяевым ясно, что юноша Лермонтов. не идеализировал Мочалова и видел в нем тео же недостатки, которые в более’ поздние тоды примечены Герценом и Белинским. Но никакие недостатки Мочалова-артиста и человека не могут, в глазах лермонтова, омрачить доротой ему образ ве: ликого романтического художника, столь родственного ему по духу. драме «Люди и страсти» Лермонтов на минуту приводит нас на’ друтой спектакль Мочалова, выступающего в шиллеровской пьесе «Коварство и любовь». On не рисует самого Мочалова в роли Фердинанда, одной из трех ролей, в которых он оставил неизгладимое впечатление Ha поколение Герцена и Лермонтова, — он только заставляет героя льесы Владимира Арбенина воскликнуть: «Я видел ее (любимую девушку. — С. Д.) в театре: слезы блистали в глазах ее, когда играли «Коварство и любовь» Шиллера!.. Неужели он равнодушно стала бы слушать рас1 «И мое мнение об игре г. Каратыгина» («Молва», 1835). Полное собранив сочинений, под ред. С. А. Венгерова, том II, СПБ. 1900, стр.. 105—106. которого можно бы живее и вернее позиакомиться с необычайной природой этих тор и бытом их населения, чем из какойнибудь кавказской поэмы Лермонтова», ; Один из восточных народов 0 BBICOTE своей древней культуры и трагизму своих исторических судеб рано ‹привлек внимание Лермонтова» Уже в шестнадцатилетнем возрасте ему удается замечательно передать драму еврейского народа. Первая тратедия Лермонтова «Испанцы» ‘изображает одну из самых мрачных эпох в истории еврейства — жестокое преследование «тонимого племени» испанской инквизицией. Молодой драматург горячо выступает на защиту преследуемых евреев oT Ipespeния и ненависти иезуитов H грандов, стоящих морально неизмеримо ниже своих жертв. Вражда между людьми, вызванная различием национальностей, раскрывается в этой юношеской драме Лермонтова, как бессмысленный и жестокий, предрассудок. Тот же мотив звучит и в превосходной балладе Лермонтова о трагедии еврейской девушки; Отец мой. сказал, что закон Мошеея Любить запрещает тебя, Мой друт, я внимала отцу, не бледнея, Затем, что внимала любя. Одна эта строфа с ее глубокими перопективами национальной и личной трагедии уже овидетельствует о гениальности ее ав: тора. Великая скорбь неповинных жертв расовой ненависти глубокой нотой звучит ив «Еврейских ‘мелодияхь Лермонтова: «Плачь, Израиль, о плачь! -— Твой Солим опустел...» Тот же глубокий «лермонтовский» тон слышится и в его «библейской» жалобе на мотив из Байрона: «Душа моя мрачна», Следует думать, что один из учителей Лермонтова, домашний доктор ето бабушки Арсеньевой, ученый еврей Ансельм ЛеBUC, внушил подростку интерес и симпатию к страдальческим судьбам своего народа, Он мог рассказать своему ученику 06 ужасах инквизиции и заинтересовать его «Натаном Мудрым» Лессингта, призыв которого к веротерпимости оказал такое несомненное влияние на первый драматический опыт Лермонтова, Наиболее полно и ярко, конечно, Лермонтов выразил черты и характер своего родного народа, Древний Новгород ¢ ero: политической свободой, трагическая эпоха Бештау и Пятигорск», Рисунок М, Ю. Лермонтова, Хранится в отделе рукописей Государственной Третьяковской галлереи Лермонтов и мировая культура незабываемыми “чертами в поразительном монологё «угрюмого Казбека» Посмотри:.в тени чинары Пену сладких вин На узорные шальвары Сонный льет грузин. И склонясь в дыму кальяна На цветной диван, У жемчужного фонтана Дремлет Тетеран. Вот у ног Ерусалима Богом сожжена, Безглатольна, недвижима Мертвая страна, Дальше, вечно чуждый тени Меет желтый Нил Раюкаленные ступени Царственных могил, Бедуин забыл наезды Для цветных шатров И поет, считая звезды, Про дела отцов, Как удалось Лермонтову несколькими словами воссоздать эту пластическую и красочную картину античных культур, потрузившихся в дремотные сумерки государственного упадка? Обращалея ли он к историкам и теотрафам древности — Геродоту, Страбону, Плутарху? Читал ли новейпгих исследователей ` как знаменитый Шамполлион. знал ли труды русских ученых — арабиста Сенковского, егиитолога Гульянова? Во всяком случае несомненно одно: его тениальная интуиция питалась текстами и’ картами, преображая археологические реликвии всемирной истории в жемчужины мировой поэзии. Это в полной мере относится и к «умирающему гладиатору» и к другим фраг ментам Лермонтова о классическом Риме. В этих небольших стихотворениях «вечный тород» выступает со своими цирками, раз’- яренной толпой, надменными временщиками, тордыми триумфаторами и истекающими кровью на песке арены пленниками. «Могучий Рим», „«воинотвенный Рим», «буйный Рим», «развратный Рим» — эти определения поэта отмечают различные фа. зы расцвета и упадка классической цивилизации. Целый мир, уже вступивший в критическую эпоху, просвечивает сквозь образ затрустившей девушки, еще недавно пленявшей юношей и старцев «когда, напевая простую песню, амфору держа над тлавой, осторожно тропинкой к Тибру спувателя Гамбы, в книге которого рассказа ны легенды о грешной звластительнице Дарьяла, воспетой в знаменитой балладе. Отсюда такая конкретность и жизненность кавказских описаний Лермонтова. Они одинаково поражают обилием верных этнографических подробностей и смелой обрисовкой характеров. Боевое снаряжение черкеса в «Ауле Бастунджи» или «черный шелк витого кушака» на стане его подруги описаны с такой же точностью, как и новые народные типы: неустрангимые джигиты и лукавые муллы, заклинающие «темным стихом из ал-кораная, поводыри чеченцы, хранящие предания ста. рины, и девушки. грузинки, поющие песни под аккомпанемент своих звонких ладоней. Лермонтов сумел запечатлеть во всем их динамизме и дикую скачку Хаджи-Абрека. и плавную пляску Тамары, В своем «Снидании» он показал драму ревности и мести на фоне старого Тифлиса, где под вечер грузинки в чадрах «выходят цепью белою» из бань. Но не до них измученному ревностью: «Кинжалом в нетерпения изрезал я ковер...» Мысленно он угрожает предательнице: Я знаю, чем утешенный По звонкой мостовой Вчера скакал, как бешенный, Татарин молодой. Недаром он красуется Перед твоим окном, И твой отец любуется Персидским жеребцом, Стихи поражают своим страстным драматизмом и яркой локальной колоритностью. Из таких беглых и четких варисовок, где черты бытового жанра невидимо вплетаются в характерные психологические конфликты, выступает внутренний облик горных племен: их гордость, неустрашимость, верность долгу, страстная любовь к свободе, тонкая художественная одаренность — яркое искусство красок, песен и плясок на фоне чудесной природы. Недаром немецкий критик и переводчик Лермонтова Боденштедт считал, что русский поэт выполнил в своих стихотворениях задание, выдвинутое великим ученым Гумбольдтом в ето «Космосе»: приложить к области поэзии результаты современных научных открытий и исследований природы. «Пусть назовут мне хоть одно`из множества толстых теографических, исторических и других сочинений о Кавказе, из скаласБ она за водою иль в пляске перед домашним порогом подруг побеждала ‘искусством,,» Драма юной римлянки ведет к исторической трагедии целого общества, к дням «когда царствовал грозный Тиверий». Из народов Востока Лермонтов © 060- бенной глубиной и блеском показал В своем творчестве быт, нравы и чарующее искусство любимого им Кавказа. Этот «суровый край свободы» заворожил поэта не’ обычным жизненным укладом своего населения и его героической борьбой за свою независимость. Грузия, Датестан, Чечня, Кабарда — вот место действия кавказских баллад и романтических поэм Лермонтова. Летенды Даръяльского ущелья и черкесские песни его героев свидетельствуют о близком знакомстве автора в богатым фольклором кавказских народов, непосредственно изученным поэтом в его скитаниях. Он 0б’ездил и обошел, по его собстBeHHOMY свидетельству, огромный райсн, «от Кизляра до Тамани, был в Шуше; в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по черкесски, с ружьем за плечами, ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское...» Старый чеченец, водивший его по горным уступам Кавказского хребта, рассказал ему повесть об Измаил-бее, В Мцхете горец-монах, некотда взятый в плен Ермоловым, сообщил поэту историю своей подневольной иноческой жизни, послукившей темой для «Мцыри». Первый биограф Лермонтова П. А. Висковатов, об’ехав Кавказ, пришел к заключению, что в «Демоне» отражены легенды и поверья старой Военно-Грузинской дороги. Окрестности полны сказаний о взлом духе, полюбившем девушку-грузинку. На правом берегу Арагвы находятся развалины монастыря, куда Гудал отвел свою неутешную дочь, Близ перевала над Койшаурской долиной осетины показывают пещеру, где был прикован горный дух: Лермонтов вспоминает стоны этото сказочного пленника, описывая рыдания. Тамары. На вершине Казбека во льдах высится негриступная часовня — место последнего успокоения лермонтовской героини. И весь этот живой материал устных сказаний, как воегда у Лермонтова, восполнялся изучением источников: в «Герое нашего времени» он называет ученое путешествие по Кавказу французского исследо» Иоанна Грозного, времена Пугачевского восстания и великая отечественная 0600 на 1812 года — вот что особенно привлее кало его внимание. Он рано воспринял влияние «Дум» Рылеева, ‘как близкого ето творческим вкусам поэтического жанра, 60 общившего его ранним историческим опы’ там живой тон гражданского протеста и вольнолюбивой мечты. Но еще сильнее действовали на него народные русские песни и сказания, о которых в. 1830 г, Лермонтов писал; «В них верно. больше поэзии, чем во всей французской словесности», Особенно любил Лермонтов московскую старину. К 1833 т относится ‘ето вамеча’ тельное описание древнего города, «ках. дый камень которого хранит надпись для толпы непонятную, но ботатую, обильную мыслями, ‘чувством и влохновением длЯ ученого, патриота, поэта». Несколько 108 же он писал: Москва, Москзва!.. Люблю тебя, как CHE Как русский,—сильно, пламенно и нежно, Люблю овященный блеск твоих седин И этот Кремль зубчатый. безмятежный... Цамятники московской архитектуры вы зывают из прошлого образ Иоанна Грозного. Вскоре Лермонтов отнесет действие своей поэмы «Боярин Орша» к русскому ХУТ веку, ав своей «Песне про купца Калашникова» даст во весь рост историче“ ский портрет трозного властителя на фойе разгульной опричнины и одиноких поисков правды и правосудия со стороны пред’ ставителя ущемленного третьего сословия. Эта гениальная ‘историческая поэма вырастала из таких старинных источников, 285 письма Иоанна Грозного и Домостроя, #9 еще. более из устного народного творче“ ства — исторических ccTapirn, pasboltничьих сказаний и бытовых песен. Так создавалось и внаменитое «Бородя но». Народные воспоминания, близость Лермонтова на военной службе к солда там, беседы с ветеранами 1812 г. обраще ют его к новой разработке патриотически“ го предания в небольшом стихотворений, ™ своему значению и силе равном вели» чайшей исторической эпопее’ Так русский народ показан Лермонтовым в ето стрем” лениях к свободе, в его исканиях cone альной справедливости, в его смелых про тестах против тнета жестокой эпохи, # его героически непоколебимой обороне 10 дины. Это ли не полный очерк народном характера и не’ глубочайшее раскрыта его исторического призвания? Леонид ГРОССМАН