_ На протяжении последних 6—7 лет мне пришлось встречаться CO многими европейсками писателями. Встречи происхолили 33 границей, главным образом в Берлине и Париже, и у нас в Советском Союзе при чрезвычайно разнообразной обстановке, сфеди оживленной компании и в полном уединении. Иногда знакомство выливалось в тесное общение, иногла было неглубоким и беглым. Я виделся с РоменомРолланом, Леонарлом Франком, Андрэ Мальро, Гербертом а, Артуром Голичером, Арнольдом Цвейгом, Иосифом Ротом, Иоганнесом Бехером, Эгон Эрвин Кишем, Дюртеном, Фридрихом Вольфом. Анри Барбюсам. О инлогих из этих встреч. хоропю было бы рассказать подробнее, так они были соержательны и эффектны. Некоторые из них характеризовали целые полосы европейского развития последнего времени. Haпример, я никогда не забуду ночи, проведенной у художника Георга Гросса`в Бердине в обществе Пискатора и других немдев. Эте был 1928 год. Я впервые увидел юколение, вышедшее из войны своеобразным победителем, поколение интеллигенции, которую хотелось назвать мололей Германией. Здесь была пенящаяся, как свежее пиво, смесь из пацифизма, презрения к распустившей перья буржуазии, непримиримой партийности в искусве и восторга перед Советским Союзом. (трастные. спорщики и вояки, эти люди ке производили впечатления чудаков. Они стояли на земле, и реальность вела их, как знамя. Все они оказались в эмиграции, в растущем лагере антифашизма. 1928 гол был интересным переломным моментом. Многие в Европе верили тогда, что «всё обошлось». Это был не.оптимизм. ую было настроение примиренности, вырюсшей из усталости. Множество нерешенных вопросов общественность «передала» политике, —«пусть решает». Как известно, страусу общественности скоро пришлось зытащить голову из песка, и когда он огляделся, оказалось, что над ним висит топор национал-социализма. Or ужаса ;граус зарыл голов” е@мче глубже. В таком полечихии оказался Jeonapy франк, писател ’ м юиколепной художественной культура, д тонкого дарования. В тот год он с легким сердцем повторял из Гете, что он поет, как птица. Он не хотел (урачать себя противоречием. Он уверял vena (MH себя), что все идет к устойчиво(TH, что урок войны достаточен для человечества, что полоса взрывов кончена надолг, может быть и навсегда, что новое похоление wird nicht mitmachen wollen—orкажется участвовать в войне. Леонарлу Франку хочется заниматься искусством, больше ничего... ‘S10 настроение было распространенным. В конце 1930 года Стефан Цвейг в письме ко мне уверял, что опасности войны не существует, что «европеец» не допустит войны, чте мы можем без тревоги смотреть в будущее. Но вот империалисты начинают готовиться к войне открыто, наперегонки. Искусство Стефана Цвейга, Jeonap№ Франка и многих других европейцев _ оказывается под запретом у > них на родине. Леонарда Франка /\ я встоетил в 1934 году в Париже уже’ беглецом, уятущимея и мрачным. Нельзя забыть его лица, странно подвижного, раздраженного я бесконечно устало. Он непрерывно, мучительно ищет решения, и у него такой BEY, словно он не знает. что.’ собственно. нахо решать? шарж художников KYHPbIHAKCHI. Дружеский PCN CATT? это так, чтобы созхалось впечатление, что «поллый мир» толкает «поэта» в пропасть. Мне казалось, что OH восстает против фашизма по национальным котивам. On был бы сионистом, если бы He опасение потерать репутацию сноба и пиника, потому что сионизм в кругу «порядочных людей» смепюн. Его программа— реставрация Габсбургов. Не более и не менее. С этой позиции он поплевывает направо и налево. Сейчас как будто на его опереточном переулке наступает празлниЕ. забавная, чрезвычайно редкая фигура среди европейских писателей; да еще... an rupamactos! = =. = Бесной. 1932. тола в Швенцарии а ногеrua Ромен Роллана. Небольшой лом, стоящий на береговом склоне Женевского озера, неподалеку от Шильонского замка. Вея окрестность налюена воспоминаниями о литературе: здесь побывали Жан-Жак Руссо, Виктор Гюго, Джордж Байрон, Чарльз Диккенс. Эти места очень любит Роллан. В детстве он впервые приехал сюда из Франции и здесь увидел старика Гюго. С тех пор побережье Вильнева влекло его к себе неололимо. Виктор Гюго был едва ли не первой темой нашего разговора. Реллан знает пристрастие русских к Гюго-романисту, и ему не ново, что нам слишком плохо знаком Гюго-поэт. Он говорит о его поэзии, как мололой поклонник. Тогда мне кажется, что пылкость — внутренний жест Роллана. Внешне. малоподвижный, неожиданно ровный для француза; даже медлительный, Ромен Роллан с огромной интенсивностью и остротой реагирует на новую тему. Широта его интересов бесконечна. За два вечера он коснулся десятков вопросов искусства: французской и советской литературы, Корбюзье в строительства Москвы, художников нашего Палеха и Мазреля, писательского быта, своего романа «Кола Бреньон» и его героя— родного отца Роллана, столяра по профессии. Ни у одного европейского писателя й раньше и впоследствии я не видел такого интереса к жизни Советского Союза и креволюции, как у Роллана. 0 Максиме Горьком он расспрашивает настойчиво и живо. Он хочет знать-видел. ли я Ленина, и я должен подробно передать свои впечатления 9 великом человеке. БВ личном общении Роллан мягок, внимателен. Он пристально выспрантивал меня о моем здоровье и все время напоминал мне. что я должен беречься. Некоторые черты в нем показались мне застенчивостью. Ког1а речь зашла об акварельных рисунках азстрийского писателя Гессе, Роллан сказал, что у каждого писателя должна быть 0бласть «помимо» литературы, в которую он может уйти от своей профессии. Помолчав, он лобавил тихо: —- Моим «помимо» служит музыка. Я был поражен, услышав это от автопа «Мана Кристофа» и «Бетховена», настолько плотно слившего в них музыку с литературой. Мне не пришлось видеть Роллана за роялем, но мне говорили, что его музыка серьезна и презосходна. ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПАРАД. ПРЕКРАСНЕЕ ЭТОЙ могучей родины трудящихся всего мира? о Где в мире вы найдете девушек в синих комбинезонах и черных шлемах, рапортующих, ч10 они стали летчицами, сдав все испытания без отрыва от производства, гле в мире вы найдете такую армию, каждый боец которой сознателен и знает, что и почему он защищает? Где в мире следят за ростом каждого нового строительства и печатают 96 этом в газетах не © холодностью равнодушных людей прессы, ас живейшим интересом участников, где в мире елово «наше» преоблалает над словом «мое» в таком очищенном от мелочей смысле?! Наше социалистическое отечество — это страна бодрости и молодости. Она требует от человека не меньшее и худшее, что у него есть, а самое большое и самое лучшее. Прекраснее этой страны я не знаю. Н;. ТИХОНОВ. литбрату с. Когда один приезжий заграничный человек, сойдя с парохода в Ленинградском порту, отправился вечером по Ленинграду, на улице Красных зорь он взял меня за рукав и сказал: — Вы знаете, что эта улица освещена, как большие улицы в Париже. Преимущество этой улицы, как и тысячи других улиц Советского Союза, не в д0- мах, не в асфальте, не в освещении, а в людях, идущих по ней. Это— люди нового человечества, нового, сопиалистического отечества, изгоняющие ветхого человека OTOвсюду: из быта, с заводов, из колхозов, из Красной Армии, из шахт, из искусетва. Гле в мире может поэт читать стихи аудитории в 10 тыс. человек?! Гле в мире может быть писательский с’езх, на котором сотни писателей— делегатов от тысяч писателей— говорят 0 своём искусстве, споDAT © способах изображения: жизни’ этой О родине и Могучая сила. Первый всесоюзный с’езд писателей — больной праздник не только самих писателей, но и всей нашей советскэй ‘общественности. Собирается пвет создателей новой, передовой для всего’ мира литературы. Собирается многонациональная, но единая по своей воле, по своей целеустремленности литература страны, строящей‘ соцаализм. И на этом празднике особенно счастливы мы, писатели бывших отеталых, неграмотных национальных окраин. стливы мы, писатели бывших отетаных, неграмотных национальных окраин. Мы счастливы и горды за расцвет: культуры наших республик в единой семье народов Советского Союза пря братской взаимономощи всех народов, при братской помощи русских товарищей, по программе и нод руководством коммунистической партии и товарища Сталина. Мы счастливы и горды за всесоюзную латературу, за ее. успехи, как творцы ее. ибо внесли —- пусть каждый ‘народ понемногу —— свою лепту в. создание этой зеликой литературы. хозные поля бороздят сотни тысяч наших, сделанных нами до последнего BHHTHKA, тракторов. Глядя на бурный рост культуры у нас, я проникаюсь уверенностью, что мы скоро придем к такому времени, когда мировые конгрессы науки и техники будут проводиться в Советском Союзе. ибо здесь обеспечены все возможности для творческого взлета человеческой мысли, все возможности для глубокой, плановой Языскательной и научной работы. Наука У нас опирается на опыт миллионов. А эти миллионы трудящихея — как мощно поднялись они в своей культурности! Одна бывшая неграмотная и сверхотеталая Белоруссия ежегодно обучает в высших я средних учебных заведениях свыше 36 тыс. студентов, не считая почти миллиона детворы и подростков, охваченных начальной и семилетней итколами. Когда я читаю про успехи советской науки в разрушении атомного ядра, — мне кажется, что в октябре 1917 года, когда мы разбили капиталистическую оболочку ядра, в котором заключалась творческая энергия трудящихся, мы уже создали силу, равную предполагаемой силе атбмного ядра: эта сила. способна разрушить все преграды, которые создали экснлуататоры и сама природа на пути к светлой жизни всего человечества, она способна построить эту жизнь на всей земле, она способна создать межпланетное общение. Вот почему величайшая обязанность каждого деятеля культуры, если он только действительно предан ей, а не является простым лакеем денежного мешка и кустарем куцой, прикладной для капитализма, культуры, — защищать ту страну, где конденсируется и нарастает эта сила человечества, — защищать Советский Союз. НКО КУПАЛА. Неузнаваема наша страна, наша великая родина, и особенно неузнаваемы ee бывшие окраины: ленинская национальная. пелитика подняла их до уровня передовых. областей; (Вместо маленьках, кустарных. мастерских. выросли гигавты-заводы. Их трубы высятся часто там, где до революции было гладкое и чистое поле. Вековечные болота, источник лихоралок и седых туманов, стали источником электровобруженности нового Человека —— строятеля социализма, стали источником технической революции в промышленности и сельском хозяйстве даже в самых захолустных уголках, куда, казалось, еще 15 лет назал ни один сказочный чародей не сможет принести ничего подобного тому, что мы видим сегодня. _ Традиционная соха ихеревянный «емык» исчезают даже из песни. & необ’ятные колМожно было бы заполнить именами европейских писателей целый спектр, если бы мы захотели красками обозначить, при: надлежность того или другого к определенным общественным и политическим воззрениям. Эти воззрения очень „пестры. Но показательно развитие отношения зарубежных писателей к нашей литературе: те, кто вчера проявлял к ней простое любопытство, сегодня испытывает крепкие симпатии и постепенно становится другом Советского Союза. Мы не обольщаем себя. Среди писателей Европы мы знаем также последовательных врагов всего, что рождается в нашей стране. Но все тверже мы чувствуем опору среди наших друзей. и мы знаем: 33 ними будущее. ‚. КОНСТ. ФЕДИН. Наследница тысячелетней культуры — лемая гамма в хоре великой культуры Армения была обречена царязмом на медлепиую гибель, на превращение в колониальный народ без собственного нацилнального лица. Только пролетарская революция создала нашей стране возможность заново строить свою национальную по форме и социалистическую по содержанию культуру на сснове небывалого в Яетории народов развития производительных сил страны. Сейчас Советская Армения, оплодотворенная идеями мудрого вождя советских народов и трудящихся всего. мира Сталина, наравне с освобожденными народама всего великого Советского Союза создает свою новую национальную культуру советской ролины. Эта культура — неот’емвсех братских народов (0ю3а. Пропагандировать идеи новой социалистической культуры в художественных образах—священная обязанность каждого советского писателя. ибо это— пропаганда великих идей, воплощаемых на наших глазах лействительностью. Каждый советский писатель в своей литепатурной работе должен оргазизовать массы на защиту социалистического отечества. Больше того, писатель должен быть готов не только своим искусством помогать обороне, но и с оружием в руках, рядовым бойцом Красной Армии, верным стражем нашей родины дать отпор каждому, кто посмеет нарушить ее неприкосновенность. ЕГИШЕ ЧАРЕНИ, нальные республики, перьями расчищают путь героям, перьями преграждают путь трусам, лодырям, перьями ранят и убивают врагов. Перьями обороняют страну социализма. И уж чего-нибудь да стоят такие перья! Писатель, и притом большевик, что с партийным билетом, что без него — да. выпадало ли большее счастье, большая боевая и моральная честь, представлялась ли более выигрышная роль художнику слова во. все времена, у всех народов? Эта чудесная роль свалилась на советскую литературу не с небес. Вся причина в том, что у новых братьев-писателей завелись совсем другие братья-читатели. Вернее сказать, это она, новая читательская масса, рожденная революцией, родила для себя литературу ло образу и подобию своему. Читатель не хочет больше «почитывать». Потому пришел конец «пописываю-“ щему автору». Новый читатель хочет, читая. действовать. И для него мастера литературы — не жонглеры словесными шариками, a Mile женеры душ, конструкторы идей и порывов. Новый ‘читатель очаровательно щедр иласков к художникам слова. Нигде, ни в какой стране писатели не пользовались та-. ким уважением, такой любовью, не были так вознесены классом, партией, госуларством. Но если нашего добрейшего, шедрейнего, ласковейшего брата-читателя ра30- злить,— он становится грозен и: свнреп, ках нигде. Так грозны и свирепы бывают реегда рабочие советского завода, когла. в апженере, которого они слушали, у котораго учились, они вдруг узнают невежлу, нутаника, лодыря, головотяпа, классового вра-. Не сносить тогла головы брату-писаНлотной, крепкой стеной окружают миллионы читающих и думающих пролетариев, колхозников первый сезд советских писателей. Они внимательно слушают, что раздастся с его трибуны. Большевики, пафтия, Ленин, Сталин’ родили и воспитали новую породу свободных и счастливых людей, стирая каждый день пропасть между умственным и физическим трудом.и Никог= да не было в нашей стране таких людей, таких слушателей, таких братьев-читателей. Так будем же и мы достойны своих современников, своей эпохи, мы, большевистекая советская литература! В Париже я познакомился с Иосифом Ротом, автором нескольких популярных книг. Он выражался только афориетичеки. Афоризмы с одинаковой желчью были направлены и против фашизма и против коммунизма. Он цинически говорил 0 «Коричневой книге», упрекая ее авторов в бездарности и во всех смертных грехах. Он, не переставая, пил .сниртное и делал >. — ~—— Soe ae og ae В” и больница. Светя, показал в угол „2? нам сонный смотритель. Трудно и медленно там угаесал честный беднякбочинитель“: На сетования и огорчения друзей умирающий в больнице писатель, шутя, отвечал: «Мне и в больнице покойно. Я все соседей моих наблюдал...» Соседи русского писателя, умирающего в больнице, —они же герои его произведений. Сумасшедший, с его проектом превращать бриллианты в крапиву. «Он покровительство мне обешал и миллион на разживу». Старикашка актер’ на людей и на судьбу негодует. «Старый-вор, угрюмый злодей, пьяный, обрызганный кровью»... «Есть и писачели здесь, господа. Вот, посмотрите: украдкой, бледен и робок, подходит сюда юноша с толстой тетрадкой. (; юга пешком привела его страсть в дальвюю нашу столицу — думал, бедняга, в 5Я.-ПИСАТ ЕЛИ. но изменилась за годы революции, то чудо это—только часть, только ветвь всеобщего огромного чула построения социализма, уничтожения классов, прекращения эксплуатации человека человеком. Высокая башня советской литературы видна далеко. Вокруг нее бродят, негодуя и восторгаясь, враги и друзья, они измеряют высоту и крепость башни, ее архитектуру, кругозор, раскрывающийся с ее вершины, светосилу ее сигнальных огней. Но всегда ли помним мы, строители и обитатели башни, ее главную особенность? ‚А главнейшая из главных особенностей советской литературы — не только в ее художественных методах, свежих и сильных, не только в ее тематике, новой и неискусство, мысль 0 котором казалась ему смешной. Не только увидеть, но и самому участвовать в его. создании, стоять у его колыбели и, став товарищем, передавать новому классу, новому хозяину жизни и искусства, ключи от старых поэтических клаловых. Братья-писатели, в вашей судьбе... Помню, как лет двенадцать назад, в ранний период своей литературной и газетной работы, был я смущен, получив срочную телеграмму из Камышина: «Немедленно приостановите приговор суда по делу Алферовых. Подробности письмом. Ельницкая». Долго вертел телеграмму в руках и искал` корень недоразумения. Но никакого недоразумения не было. Телеграмма была адресована точно, стремительно, в 100: «Москва, Правла, писателю Кольцову». Неведомая Ельнинкая считала, что незнакомый ей писатель наделен правами приостанавливать Шиговоры суда. Что он может, и как писатель обязан, подобными делами заниматься... Довольно долго я не мог привыкнуть .к обращениям подобного рода. А потом — ничего, привык. И понял, с какими новыми требованиями приходит в советской стране к писателю читатель. Как смотрит на него. И чего от него ждет. Ждет не только выдумки. Не только отражения действительности. Не только анализа, сопоставлений, раздумий, улыбок и слез. лет активного воздействия на жизнх.. Га.. бот п За ang Ророе: не’ ну-кно только! recto! чидет, и не зря. Вовсе не нужно только писать в газете, чтобы воздействовать на жизнь и толкать ее. Разве не стали лучшие книги советской литературы твердым и острым, самозатачивающимся орудием социалистического творчества? Разве пе проникают эти книги, как лучшие алмазные сверла, в толщу старой жизни? Шолоховскую «Целину» читают в деревне, как реальный документ борьбы за колхозы. Герои «Разбега», «Железного потока». «Брусков» устраивают конференции и 20- суждают свой жизненный путь. Писатели перьями ворошат города, области, края, новостройки, полярные экспедиции, нациоЛ КОЛЬЦОВ. moo: мерки и фасоны! Люблю Москву, но люблю и Рим, и без Рима мне труднее прожить, чем без Москвы; люблю Орловскую губернию’и Волгу, но люблю и шхеры и Hopвегию-—и все, что есть жизнь! Я и немца, подлена, временами люблю!» Самые видные, самые передовые и тонкие из братьев-писателей, спускаясь с высоких кафедр своих книг в личную духовную жизнь, как щенята, трусливо зажмуривались перед потоком страшных для них событий. Валерий Брюсов после революции пятого года растерянно плакалея в письме к отцу: «...Вто лучше, кто хуже, никак He pasберешь. Недавно один мз тех «товарищей», в пользу которых я читал лекцию, ораторетвовал мне, что с введением сопиального строя появится новое, совсем новое искусство. Я его спросил: а таблица умножения тоже будет новая? Он ответил мне, подумав: может быть! — Хороши! будь пролетарием, и ты не только прав, но и поэт и мудрец, не учась. А после беседовал я с В. П. Рябушинским, излателем октябристского «Голоса Москвы». Этот говорит: все спасение, — только в буржуязии. Рабочие -—— это скот, и мудры были римляне, которые держали их как рабов. Учить их, пожалуй, грамоте, чтобы они и0- лезнее ‘были на фабрике, а если что другое, стрелять и вешать без пощады! — Вот примири этих двух. И кажется мне, что нет для России выхода ни влево, ни вправо, ни вперед... разве назад попятиться, Ко временам Ивана Васильевича Грозного». Прошло несколько’ лет, и Валерию Брюсову довелось своими глазами увидеть девятый вал социальной ре ›люции; опрокинув и утопив российский :спитализм, гигантская волна высоко подняла на гребне свдем вместе с множеством люлей и этого утонченного, растворившегося в самом себе поэта. Брюсову суждено было, на закате его жизни не только’ увидеть новое пролетарские, революпионные, большевистские литературные знамена! ко А ведь еще: вчера было «в нашей сульбе что-то роковое». Уже не в середине девятнадцатого, а в начале двадцатого века крупнейшие русские писатели, имевшие международные имена и звание «властителей AYM», TO Neтались,/ как отравленные крысы, ища приюта для мыслей, иша и теряя самих себя, то бессильно и мертво застывали на дне ‘событий, как мешок с песком в трюме корабля. Андреев, громкий, всезаглушающий Теонид Андреев в пору своей первой большой славы слюняво заносил в ИНТИМНЫЙ дневНИК: «...Мое отношение к злобе лня—социализму. Я очень рад, что на Западе разгорелось движение, цель которого избавить будущих людей, подобных (мне), от нишеты. Мне жаль только одного, что я лично ничего не получу из будущих сокровищ. Поэтому интересуюсь социализмом так же, как и путешествием Нансена, я столь же мало готов жертвовать для него здоровьем и жизнью, как и летать к Северному 110- люсу. Все это меня ne касается. Чтоб окончательно характеризовать мое отношение к людям, я скажу, как распределяются между ними два мои чувства: богатых я ненавижу, а бедных нрезираю...» Й тот же Леоних Андреев в разгар мировой бойни, осыпанный золотом военных заводчиков, в дни опубликования им трескучих, патриотических антигерманских статей и пьес, в дни провозглашения им грозных теорий о преимуществе великой славянской расы над ничтожной расой германской,— потайно скулит в письме к Шкелеву: «...Нет, не хочется мне теоретизировать. Где теория, там ‘и непременная ложь. Начхать на реализм, начхать на символизм, на залалничество и паролничество, на все храм славы попасть-—рад, что попал и в обычной, не только в ее языке, бурном, тревожном, крепко настроеннем, — 3 в ее функции, в ее активной роли, в ее непосредственном участии в переделке старой и создании новой жизни человечества. Не мало отдельных случаев бывало в истории литературы, когда она прюливала яркий свет на бытовые и производственные отношения. Когда она раскрывала глаза на людей, на эпохи, на события. Не раз литература подстрекала, подогревала, разжигала национальные и классовые стычки и сражения. Но никогда, до советских времен, писатель в прямом своем качестве непосредственно не строил, He изменял жизнь, никогда перо его из кусочка стали, чертящего знаки на бумаге, не преврашалось в острое оружие, инструмент стройки, в двигательную пружину. ITO стало возможным только в обществе, сознательно складывающем свою историю. Советская литература служит непосредственно тяговой силой в движении к с9- пиализму, в построении бесклассового общества. Она не только отражает, не только проливает свет, не только возвеличивает и украшает нашу эпоху. Она сама—меч для врагов, топор для вырубки старых корней, универсальное орудие труда и борьбы для народа, завоевавшего и устроившего свою родину. Вот в чем главная особенность собольницу». Ни для кого не составит труда проводить параллель между некрасовским сочинителем николаевских времен и делегатом первого всесоюзного с’езда советских писателей. Любой современник быстро подекажет. что сейчас юноши с толстыми тетрадками не приходят, а приезжают в столицу, и по всему пути, во всех городах, заведены для них литературные консультации. Что сочинители больше’ не бедняки, а в большинстве процветают. Что если заболеют, то лечатся и отдыхают они в лучших санаториях, что окружают их не помешанные и не «убийцы», обрызганные кровью, & знатные люди страны. Что среди этих знатных людей они, писатели, занимают почетное место. Что самый некрасовский стих из поэмы «В больнице», — «братья-писатели, в нашей судьбе что-то лежит роковое», — этот стих, звучавший шестьдесят лет зловещей, вызывающей правдой, выветрилея до конца, приобрел почти шуточный смысл. Все это ясно, как апельсин. Да и могло ли быть иначе! Могла ли величайшая социальная революция, уничтожив капитализм, неся зажиточную и культурную жизнь ста семидесяти миллионам людей, могла ли бы она оставить в загоне и в прозябании самое сильное из искусств, самое нужное лля них-— искусство слова?.., ветской литературы, вот чем стали мы, Если жизнь писателя нашей страны чудесбратья-писатели, вот чем украшены наши