Флаги на высотных   стройках ГОВОРЯТ, что весной хорошеют не только люди, но и города. И это верно. Как хороши сейчас мо­сковские набережные, магистрали и бульвары в изумрудном бархате мо­лодой зелени, как нарядны под яр­кими солнечными лучами белоснеж­ные громады новых домов в своем праздничном убранстве! ...Дом на Котельнической пер­венец высотных строек столицы. Вер­холазам бригады Пантелеева, соби­равшим стальной каркас от фунда­мента до 32-го этажа, здесь уже нет работы по основной специальности. Высотная часть дома готова. Свет­лые квартиры ждут своих хозяев. Но верхолазы Алексея Пантелеева в предпраздничные дни вновь стали на стахановскую вахту. Они одевали дом-гигант в праздничное убран­ство. На высоту почти ста метров был поднят портрет товарища Сталина. У основания шпиля и на венчающих башнях заалели полот­нища знамен. Вчера, в предмайский вечер, белоснежное здание залили ярким светом сто пятьдесят тысяче­ваттных прожекторов и пять тысяч электрических лампочек. Весь день напряженная работа кипела и на площади, раскинувшей­ся перед зданием. Дорожники брига­ды Марии Полянской покрывали ее блестящим черным ковром асфальта. По плану асфальтирование площади должно быть закончено к 8 мая. Но уже вчера в полдень там тяжелые катки укатывали последнюю ленту асфальта у самой набережной Яузы. КРАШЕ, живописней стал ка­менный узор московских улиц, украшенный зубчатыми шпилями вы­сотных зданий, которые пронизы­вают чистую лазурь весеннего неба. Строители высотного здания на площади Восстания встретили Пер­вомай замечательным трудовым по­дарком. Перевыполнен план по мно­гим видам работ. Первенство на стахановской вахте завоевали обли­цовщики. Более чем в два раза пе­ревыполнили сменные нормы стаха­новцы звена тов. Усова, которые в последние дни вели облицовку 16-го этажа. К СВЕТЛОМУ Первомаю укра­силось высоким, стройным шпи­лем еще одно здание гостиница на Комсомольской площади. Золоче­ное острие шпиля, днем ослепитель­но сверкающее в лучах солнца, а ночью в ярком свете праздничной иллюминации, видно из различных точек Москвы из Сокольников, с площади Пушкина, от автозавода имени Сталина. На облицовке шпи­ля замечательных трудовых успехов добился молодой верхолаз Василий Соловьев. Свои задания он выпол­нял в два раза быстрее, чем преду­сматривалось по норме. У самой вершины здания ра­ботали вчера каменщики бригады Александра Кругликова. В предмай­ские дни стахановцы бригады комсо­мольцы Петр Сенюков и Александр Хвостов вели кладку стен венчаю­щей восьмигранной части здания. площади Пушкина, от автозавода имени Сталина. На облицовке шпи­ля замечательных трудовых успехов добился молодой верхолаз Василий Соловьев. Свои задания он выпол­нял в два раза быстрее, чем преду­сматривалось по норме. У самой вершины здания ра­ботали вчера каменщики бригады Александра Кругликова. В предмай­ские дни стахановцы бригады комсо­мольцы Петр Сенюков и Александр Хвостов вели кладку стен венчаю­щей восьмигранной части здания. ВЫСОТНЫЕ дома меняют об­лик столицы. Уходит в прошлое старое Зарядье. Былой торговый центр района между Красной пло­щадью и Москворецкой набережной Мокринский переулок, назван­ный в летописях «Великой улицей», больше не существует. Исчезают пе­реулки Зарядьевский, Ершов, Елец­кий. На месте старого Зарядья - огромная стройка. Здесь вскоре под­ВЫСОТНЫЕ дома меняют об­лик столицы. Уходит в прошлое старое Зарядье. Былой торговый центр района между Красной пло­щадью и Москворецкой набережной Мокринский переулок, назван­ный в летописях «Великой улицей», больше не существует. Исчезают пе­реулки Зарядьевский, Ершов, Елец­кий. На месте старого Зарядья - огромная стройка. Здесь вскоре под­нимется на высоту двухсот двад­цати метров 37-этажное админи­стративное здание восьмое в стс­лице. нимется на высоту двухсот двад­цати метров 37-этажное админи­стративное здание восьмое в стс­лице. В предпраздничные дни в Зарядье произошло радостное событие. Ста­хановские бригады тт. Похлебаева и Колоскова, уложив последние кубо­метры бетона в подпорную стену фундамента, закончили железобетон­ную броню многоугольного котлова­на. Основание будущего дома-гиган­В предпраздничные дни в Зарядье произошло радостное событие. Ста­хановские бригады тт. Похлебаева и Колоскова, уложив последние кубо­метры бетона в подпорную стену фундамента, закончили железобетон­ную броню многоугольного котлова­на. Основание будущего дома-гиган­та закончено!

САДУ ЦВЕСТЬ! Обрадовался народ. Люди у нас сады лю­бят. Стеной за сады стоят. Да и как не стоять! Путка сказать: миллион семьсот тысяч дохода в го д от садов получаем. Вот и бережем их пуще своего глаза. И верно. Пуще глаза берегут артель­ный сад колхозники. Навалилась как-то летом на сады гусеница. Народ все свои дела по дому забросил. Зато в колхозном саду полдый порядок был: ни на одной яблоне ни одной гусеницы не осталось. Всех сняли. А как в прошлом воду было? Подошла жара. Стали сохнуть фруктовые деревья. Пищальников дневал и ночевал со своей бригадой в саду. И отстоял сад. - Значит, после войны у вас такой сад разросся? спрашивает Пищальникова женщина. - Точно, - отвечает бригадир. Он бе­рет на плечо стремянку и, напомнив женщине. чтобы она обязательно зашла за саженцами после обеда, идет в тот конец сада, где сегодня работают люди его бригады. Молодые садоводы рыхлят зем­лю вокруг саженцев. Дело у них спо­рится. Так работать будем, говорит Пи­щальников, глядя на садоводов, не только себя посадочным материалом обес­печим, но и с соседями будет чем поде­литься. По всему Мытищинскому району нашего сада деревья пойдут... Садоводы артели «Память Ильича» прикапывают саженцы, а в это время в саду смежной артели имени Сталина дру­гая садоводческая бригада занимается прополкой ятодных плантаций. Женщины оправляют каждую гряду, каждый куст. Работой руководит молодой агроном Хлы­стовский. В прошлом го ду он учился в Тимиря­зевской академии. Его послали на прак­тику в колхоз имени Сталина. Хлыстов­ский провел в артели лето и написал дипло работу о перспективном плане развития садоводства колхоза. Кончив академию, он вернулся в село Черкизово для того, чтобы осуществить составлен­ный им план. И вот Хлыстовский руководит теперь садовой бригадой. Он думает расширить колхозный сад, засадить фруктовыми ле­ревьями еще тридцать пять гектаров, провести искусственное орошение всей площади, занятой садом. И обязательно каждый под выращивать саженцы. садовод Хлыстовский. За разными фрук­товыми деревьями ходят они. Но одна за­бота у них, одни желания, одни мысли. Оба они хотят, чтобы день ото дня все шире и шире разрастались разбитые кол­хозниками сады, все больше и больше бы­ло у них возможностей помогать соседним артелям: давать саженцы плодовых де­ревьев и ягодников. В разных колхозных садах работают старый агроном Пищальников и молодой садовод Хлыстовский. За разными фрук­товыми деревьями ходят они. Но одна за­бота у них, одни желания, одни мысли. Оба они хотят, чтобы день ото дня все шире и шире разрастались разбитые кол­хозниками сады, все больше и больше бы­ло у них возможностей помогать соседним артелям: давать саженцы плодовых де­ревьев и ягодников. расны сады Подмосковья в доб­рую весеннюю пору! Будто повитые лег­ким туманом, стоят они, широко раскинув ветви, и пьют могучие соки земли. копя до поры до времени свою богатырскую си­лу. Теплый апрельский ветер, не спеша, словно садовник, ходит между порядками фруктовых деревьев. Вот он качнул ябло­ню на широком заводском дворе, прошел по зарослям вишен. обступивших со всех сторон дом правления колхоза, побродил в школьном саду, и уже закружились в воздухе нежные бледнорозовые лепестки цвета. Словно целебный нектар раз­лит в воздухе. Полной грудью вдыхают люди. И невольно встает перед их глазами во весь свой рост кар­тина самого близкого будущего: на всей нашей необъятной земле-и там, где ког­да-то гулял знойный, выжигавший до тла ко степь ветер, и там, где коче­вали пески пустынь, и далеко на севере, за Полярным кругом всюду шумят са­ды. Мы мечтаем об этом. Мы хотим этого. Мы сделаем это. Будет так! Цвести са­ы сады Подмосковья в доб­рую весеннюю пору! Будто повитые лег­ким туманом, стоят они, широко раскинув ветви, и пьют могучие соки земли. копя до поры до времени свою богатырскую си­лу. Теплый апрельский ветер, не спеша, словно садовлик, ходит между порядками фруктовых деревьев. Вот он качнул ябло­ню на широком заводском дворе, прошел по зарослям вишен. обступивших со всех сторон дом правления колхоза, побродил в школьном саду, и уже закружились в воздухе нежные бледнорозовые лепестки цвета. Словно целебный нектар раз­лит в воздухе. Полной грудью вдыхают его люди. И невольно встает перед их глазами во весь свой рост кар­тина самого близкого будущего: на всей нашей необъятной земле-и там, где ког­да-то гулял знойный, выжигавший до тла ковыльную степь ветер, и там, где коче­вали пески пустынь, и далеко на севере, за Полярным кругом всюду шумят са­ды. Мы мечтаем об этом. Мы хотим этого. Мы сделаем это. Будет так! Цвести са­- Пора! А то как бы с Сарыкамыша дам! С. ГРИГОРЬЕВ. Давно хозяйничает весна на полях Под­московья! Давно гонит она на север звон­кие птичьи стаи. Давно убирает таящий­ся еще кое-где по оврагам и балкам ноздре­ватый снег. Не сегодня—завтра лопнут на деревьях последние почки и зашелестит под порывами ветра на каждой ветке клейкая молодая листва. Привольно живется фруктовым деревь­ям на нашей бескрайной и цветущей зем­ле. Все шире и шире раскидывают они свои ветви там, где когда-то лежали си­рые, заросшие сорняками узкие полоски единоличных крестьянских пашен, там, где когда-то тянулись грязные переулки и улицы рабочих поселков дореволюцион­ной России. Не покладая рук трудятся советские лю­ди в этих садах. Едва успел день пере­ступить границу Московской области, ед­ва протянулась над вставшими на гори­зонте соснами узкая латунная полоска за­ри, а садоводы колхоза «Память Ильича», Мытищинского района, уже вышли -ока­пывать приствольные круги и обрезать деревья. Полно у них работы этой вес­ной. Широко разросся колхозный сад. На семьдесят с лишним гектаров вытянулись порядки яблонь. Словно бойцы, построив­шись по ранжиру, стоят они. Там и тут пестреют меж ними рубашки и кофты колхозников и колхозниц. Бригадир са­довой бригады Пищальников появляется то в одном, то в другом конце сада. Он учит молодых садоводов вести приконку приствольных кругов и обрезать ненуж­ные сучья. Вот на садовой дорожке показалась де­вушка-пчеловод Галина Лисунова. У меня к тебе дело, — кричит ей Пищальников. к бригадиру. с пчелами?... Лисунова подходит Как у тебя там спрашивает бригадир.





— За пчел не тревожьтесь,—переби­вает Лисунова.Вот еще день-другой, и все улья в сад выставим. Я не о том, говорит Пищальни­ков, мы ж в этом году не только свой сад опылять решили, но и соседним арте­лям помочь... Пасеку на колеса поста­бить... Для кочевки у нас тоже все подго­товлено, отвечает Лисунова. Тогда порядок, — замечает брига­дир и направляется в другой конец сада. Но его нагоняет женщина. Она приеха­ла из соседнего района за саженцами. Вы уж помогите нам в этом деле, говорит она, обращаясь к Пищальни­кову. говорит она, обращаясь к пищальни­кову. — Непременно поможем, — отвечает садовод. — Спасибо, — благодарит женщина... - Чего ж тут благодарить, — заме­чает бригадир, каждый колхоз сад дер­жать должен... Понятное дело... Вон мы Непременно поможем, отвечает садовод. — Спасибо, — благодарит женщина... Чего ж тут благодарить, заме­чает бригадир, каждый колхоз сад дер­жать должен... Понятное дело... Вон мы какой сад держим. И еще подсаживать будем. Двадцать гектаров под одни ники отвести решили. какой сад держим. И еще подсаживать будем. Двадцать гектаров под одни ники отвести решили. · Двадцать? — удивляется женщи­на. Это сколько же времени надо, что­бы такую площадь ягодой засадить? · Двадцать? — удивляется женщи­на. Это сколько же времени надо, что­бы такую площадь ягодой засадить? Не так уж много, замечает Пи­щальников. Деревья куда труднее вы­ходить. А ведь выходили. Вон они какие стоят! Садовод указывает рукой на вы­тянувшиеся шпалерами яблони и до­бавляет: - Мы ведь весь этот сад, если правду сказать, после войны вырастили. Да неужели? — всплескивает ру­ками женщина. Не так уж много, замечает Пи­щальников. Деревья куда труднее вы­ходить. А ведь выходили. Вон они какие стоят! Садовод указывает рукой на вы­тянувшиеся шпалерами яблони и до­бавляет: - Мы в Мы ведь весь этот сад, если правду сказать, после войны вырастили. Да неужели? — всплескивает ру­ками женщина. Точно, говорит Пищальников. его Тут как дело было? В 1940 году у нас мороз деревья побил. Пришла весна. Гля­дим мы на них и видим не иначе, все посохнуть должны. Народ ко мне: так и так, мол, что с садом делать будем? По­думал я и решил с учеными посоветовать­ся. А ученые говорят: спилить яблони нужно, но пни не трогать. От них новая поросль пойдет. Спилить, так спилить. Точно, говорит Пищальников. Тут как дело было? В 1940 году у нас мороз деревья побил. Пришла весна. Гля­дим мы на них и видим не иначе, все посохнуть должны. Народ ко мне: так и так, мол, что с садом делать будем? По­думал я и решил с учеными посоветовать­ся. А ученые говорят: спилить яблони нужно, но пни не трогать. От них новая поросль пойдет. Спилить, так спилить. Вывел я в сад свою бригаду. Спилили де­ревья. И пошла от пней новая поросль.

Высотные Вознесены В голубые Просторы

здания

Это гордость советских людей, Это труд. Это миром На нашей планете зовут.

Это весны И солнца полуденный свет. Это — счастье, Которому равного нет. Стихи А. ФИЛИПЧУКА, Рис. Е. ГУНДОБИНА.

страны.

ПЕРВОМАЙСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ  Назым ХИКМЕТ  строена во время первой мировой войны. В ней три этажа. Из окон верхних этажей через железные решетки можно видеть го­лубое-голубое Мраморное море одно Стамбульский из самых прекрасных «Дом предварительного морей мира. По заключения» край­ней мере находится оно мне около таким мечети кажется. Айя­С София, утра до в самого квартале вечера бедноты. в квартале Там живут слышен бедные бес­ремесленники, прерывный гул рабочие, тюрьмы — мелкие крики чи­и свист­новники. ки надзирателей Тюрьма эта, бездарное и часовых, подража­драки заклю­ние древнетурецкой ченных уголовников, архитектуре, вопли избиваемых по­строена арестантов. во время первой Ночью, мировой после захода войны. солнца, В ней три когда этажа. тюрьма Из окон затихает, верхних заключенные этажей через слы­железные шат плач решетки детей в можно квартале видеть бедняков. го­лубое-голубое Мраморное море одно из самых прекрасных морей мира. По край­ней мере оно мне таким кажется. С утра до самого вечера в квартале слышен бес­прерывный гул тюрьмы крики и свист­ки надзирателей и часовых, драки заклю­ченных уголовников, вопли избиваемых арестантов. Ночью, после захода солнца, когда тюрьма затихает, заключенные слы­шат плач детей в квартале бедняков. Тюрьма представляет собой прямоуголь­ник с внутренним двором. Специально для коммунистов отведен второй этаж в правом крыле прямоугольника. И камеры здесь никогда не бывают пустыми вот уже мно­го лет. Тюрьма представляет собой прямоуголь­ник с внутренним двором. Специально для коммунистов отведен второй этаж в правом крыле прямоугольника. И камеры здесь никогда не бывают пустыми вот уже мно­го лет. на В тот под я сидел в этой тюрьме вместе с сорока двумя коммунистами. Среди нас были смуглые аданские рабочие-текстиль­щики, стамбульские докеры, трамвайщики и сапожники, несколько крестьян из Бур­сы, трое товарищей, с которыми я вместе учился в Москве, в Коммунистическом университете трудящихся Востока имени Сталина, один учитель и один молодой В тот го д я си дел в этой тюрьме вместе с сорока двумя коммунистами. Среди нас были смуглые аданские рабочие-текстиль­щики, стамбульские докеры, трамвайщики и сапожники, несколько крестьян из Бур­сы, трое товарищей, с которыми я вместе учился в Москве, в Коммунистическом университете трудящихся Востока имени Сталина, один учитель и один молодой поэт. В другом крыле тюрьмы, в женском корпусе, сидели пять коммунисток. Наш судебный процесс только начинался, шло следствие. Утром Первого Мая мы тща­тельно побрились, надели выстиранное поэт. В другом крыле тюрьмы, в женском корпусе, сидели пять коммунисток. Наш судебный процесс только начинался, шло следствие. Утром Первого Мая  шесен, рые поются во всех уголках Турции: «Смело мы в бой пойдем», «Наш паровоз, вперед лети!», «Варшавянка» и другие. Не успели они кончить свой марш, как мы запели одну из этих песен. После нас они начали другой фашистский марш. Мы ответили им новой песней. Они спели свой третий и последний марш, потому что у них их было всего три. Когда мы запели четвертую песню, они снова нача­ли свой первый мар1. Они думали заглу­шить наши голоса потому, что их было более 80 человек, а нас 48. Некоторое время продолжалась эта борьба песня­ми. И когда уже мы почувствовали, что, несмотря на все наши усилия, мы не мо­жем перекрыть вой, который подняли фа­шисты, нам на помощь пришли жители квартала. Мы видели, как раскрываются окна, как мужчины По предложению и женщины одного подхва­из тывают аданских наши ра­песни. бочих Мы мы победили. тут же приняли решение ответить на вызов фашистов нашей рево­люционной песней. У меня есть много стихов, написанных на мотивы советских песен, которые поются во всех уголках Турции: «Смело мы в бой пойдем», «Наш паровоз, вперед лети!», «Варшавянка» и другие. Не успели они кончить свой марш, как мы запели одну из этих песен. После нас они начали другой фашистский марш. Мы ответили им новой песней. Они спели свой третий и последний марш, потому что у них их было всего три. Когда мы запели четвертую песню, они снова нача­ли свой первый мар1. Они думали заглу­шить наши голоса потому, что их было более 80 человек, а нас 48. Некоторое время продолжалась эта борьба песня­ми. И когда уже мы почувствовали, что, несмотря на все наши усилия, мы не мо­жем перекрыть вой, который подняли фа­шисты, нам на помощь прищли жители квартала. Мы видели, как раскрываются окна, как мужчины и женщины подхва­тывают наши песни. Мы победили. Но в это время тюремное начальство пришло на помощь фашистам. На нас на­пали жандармы. Нас бросили в подземные казематы. Но квартал рабочих и бедняков продолжал петь первомайские революцион­ные песни. Но в это время тюремное начальство пришло на помощь фашистам. На нас на­пали жандармы. Нас бросили в подземные казематы. Но квартал рабочих и бедняков продолжал петь первомайские революцион­ные песни. Избитые, окровавленные, мы просидели в подземных карцерах на воде и хлебе целую неделю. Вот почему мы так и не смогли обнять наших товарищей, которые были арестованы в день 1 Мая в этом и других рабочих кварталах Стамбула. Избитые, окровавленные, мы просидели в подземных карцерах на воде и хлебе целую неделю. Вот почему мы так и не смогли обнять наших товарищей, которые были арестованы в день 1 Мая в этом и



одежду. Мне было поручено сделать в тюрьме товарищам первомайский доклад, а потом я и другие товарищи, которые учились в Москве, должны были расска­ночью и еце не высохшее белье, почистили одежду. Мне было поручено сделать в тюрьме товарищам первомайский доклад, а потом я и другие товарищи, которые учились в Москве, должны были расска­зать о праздновании Первого Мая в Со­зать о праздновании Первого Мая в Со­ветском Союзе. Накануне праздника мы знали, что во время демонстрации, во время нелегального распространения пер­вомайских листовок могут быть арестова­ны многие работающие на воле члены партии. ветском Союзе. Накануне праздника мы знали, что во время демонстрации, во время нелегального распространения пер­вомайских листовок могут быть арестова­ны многие работающие на воле члены партии. Я уже прочел половину доклада, как всю тюрьму зазвучал один из шовини­стических маршей. Это пели фашистские молодчики, арестованные несколько дней тому назад и сидевшие в противополож­ном крыле тюрьмы. Мы знали, что боль­шинство из них—дети богатых родителей, студенты университета, Американского колледжа, члены пантюркистских и аме­риканских организаций Стамбула. По указке правительства Я уже прочел они разгромили половину бол­доклада, гарское как кладбище на всю тюрьму в Сгамбуле, зазвучал дебоширили один из шовини­на улицах, стических организовали маршей. антиболгарские Это пели фашистские провокации. молодчики, Но так арестованные как дело приняло несколько ха­рактер дней тому серьезного назад и политического сидевшие в противополож­сканда­ла, ном правительство крыле тюрьмы. вынуждено Мы знали, было что упря­боль­тать шинство их на из некоторое них—дети время богатых в тюрьму. родителей, студенты университета, Американского колледжа, члены пантюркистских и аме­риканских организаций Стамбула. По указке правительства они разгромили бол­гарское кладбище в Стамбуле, дебоширили на улицах, организовали антиболгарские провокации. Но так как дело приняло ха­рактер серьезного политического сканда­ла, правительство вынуждено было упря­тать их на некоторое время в тюрьму. И вот сейчас, утром Первого Мая, когда сквозь железные решетки вместе с ветром Мраморного моря в тюремные камеры, как весть о жизни, надежде и свободе, проник­ла прекрасная стамбульская весна, этой несней смерти войны они бросали вы­И вот сейчас, утром Первого Мая, когда сквозь железные решетки вместе с ветром Мраморного моря в тюремные камеры, как весть о жизни, надежде и свободе, проник­ла прекрасная стамбульская весна, этой песней смерти и войны они бросали вы-





зов нам, коммунистам.



  лет лим машину коврами, и будет у нас не простой самолет, а ковер-самолет! Лукьянов вынул из планшета карту. - Вот они, наши пути-дорожки. Ко­лодец, еще колодец, урочище, колхоз, опять колодец, лагерь геологов. А над этими песками сколько раз прошлым ле­том сбрасывали буодюки с водой для топографов! Сарветников поднялся с досок. туман не нашел... Прежде чем лечь на курс обратно к колодцу Екидже, самолет сделал круг над площадкой. Вот вам и ориентир! сказал Лукьянов. Скоро совсем хороший ориентир бу­дет. — отозвался Шавалиев. - Буровой вышка поставим! С красной звездой на­верху! На моих вышках всегда красный звезда горит!... * вкусом, гремело радио. На открытом воздухе сложена печь из огромных кам­ней, привезенных на тракторе с разва­лин ближайшей крепости. И румяная чернобровая дивчина угощает нас пыш­ным хлебом, только-что вынутым из пе­чи. Теплый, домашний запах! Словно залетел ты с далекой Украины! Залетел— и поставил тут, рядом, и белую хату, и тонкую вишню, и тополь... Геологи попросили нас переслать пись­ма. Мы взяли два десятка конвертов с московскими, ленинградскими, свердлов­скими, ташкентскими, ашхабадскими адресами. В воздухе выяснилось, что старый бу­ровик Шавалиев, привыкший больше за­глядывать под землю, чем смотреть на нее с такой высоты, потерял ориентиров­ку и не может точно указать, где надо приземлиться. Мы долго кружили над песками, а огорченный мастер бросался к окнам то с левой, то с правой стороны: все казалось ему и знакомым и незнако­мым. Ушли назад, вновь вернулись обрат­но и стали утюжить пространство на параллельных курсах. Вдруг Шавалиев обрадованно закричал: ...Под нами была пустыня Кара-Кумы. Она лежала застывшими волнами бар­ханных песков, испещренная кое-где бе­ков. По земле, ломаясь на барханах, бежала тень на­шего самолета. Вот она приблизилась к показавшемуся вдали руслу и помчалась по нему, следуя вдоль причудливых из­вилин. Узбой! Мертвая река! Сухой лен­той извивается она на сотни километров пустыне. Но ожила пустыня, взбудоражил ее со­ветский человек. Во всех направлениях исчеочена она колеями дорог. Бегут по дорогам колонны автомашин. Как первые вехи новой жизни, расставлены по бар­ханам буровые вышки. То там, то тут разбросаны кучками пирамидки палаток. Рис.

Над Кара-Кумами   прозвали «комен­комбинезоне, в тельняшке и сдвинутой на лоб фуражке. Появление машины разрядило атмосфе­ру. Начальник сразу повеселел. Проснул­ся летчик Пискунов и заявил: Значит, завтра летим! Водитель оправдывался: Двести километров по здешней до­рожке, да пылища такая, что на метр впереди не видно! Взбираешься на бар­хан, машина аж стонет... Два раза рессору менял. Это вам не воздушные ухабы: ухнул в яму — все равно, как на лифте спустился. Много ты понимаешь в воздушных ямах! возмутился летчик. Лифт! Днем над горячими песками такие верти­кальные потоки, что, бывает, подбросит тебя тысячи на две, а потом тряханет обратно сразу метров на пятьсот! Олег Кошубин попросил летчика рас­сказать о полетах над пустыней. Еще два года назад трассы над Кара­Кумами не были разведаны. Первым про­ложил их командир отряда ПО-2 Котов. Вдоль трассы Главного Туркменского ка­нала разыскал он десятки посадочных площадок и нанес их на карту. Каждый день из Ашхабада и других пунктов поднимаются в воздух десятки воздушных кораблей. Они везут материа­лы для буровых скважин, продукты и оборудование для экспедиций, горючее для машин. На далеком Узбое, среди раскаленных песков ждут воду геологи и почвоведы, ботаники, животноводы, садоводы, гидро­логи первопроходны трассы великого канала. Эни могли бы добыть воду из глубоких скважин, но она так солона и горька, эта каракумская вода, что от нее  отворачиваются даже неприхотливые верблюды. Свежая вода приходит к ним с неба, но не живительным дождем, ее привозят самолеты. Летают над пустыней люди одной из самых молодых профессий аэромагнито­логи. Сидя в самолете, идущем на высоте

Олега Кошубина дантом Куртыш-баба».

полутора-двух тысяч метров, они чувствительному прибору, измеряющему силу магнитного поля, могут сказать, что скрыто под толщей песка. Трудно было летать в пустыне еще под-два назад, когда не было почти ни­каких ориентиров. От горизонта до гори­зонта однообразной грядой тянулись бар­ханы, и самая высокая точка на них по разве что горб случайного верблюда. Ред­ко-редко встречается и колодец. К нему протоптана караванная тропа, и опытный летчик по длине такой тропы может сказать, глубок ли здесь колодец. Рассказ летчика прервал Иван Ми­хайлович Квасов. Готово! заявил он неожидан­но и торжественно поднял над головой разграфленный лист бумаги. - Первое расписание рейсовых пассажирских само­летов на новых линиях составлено! - А на Куртыш-баба?! - воскликнул Олег. - Погоди, не все сразу. Будет время, и на Куртыш пойдут пассажирские самолеты. * ...Несколько дней спустя на самолете я летел обратно. Самолет шел на неболь­шой высоте. Внизу, среди необозримых песчаных пространств, белел целый палаточный городок, за ним виднелись буровые вышки. На краю большой ровной пло­щадки трепетала привязанная к шесту полосатая «колбаса». В самолете стоял чудесный запах све­жей сосны, такой неожиданный в этих безлесных краях. Во всю длину машины лежали бревна квадратного сечения, тол­стые доски, припорошенные опилками. Наш путь лежал на север, к колодцу Екидже, расположенному в верхней ча­сти древнего Узбоя. Там находилась одна из партий геологов, которым мы везли лес для очередной вышки глубокого бу­рения.

Месяц он ходил за командиром отряда, упрашивал послать его на трассу кана­ла и вот теперь получил, наконец, на­значение: лететь техником-механиком на Куртыш-баба. С некоторых пор Олег дал себе слово держаться солидно: как ни­как, а за плечами 18 лет, школа авиа­механиков и под работы в Ашхабадском аэропорте. В полевой сумке у него лежала карта Главного Туркменского канала, а на ней, рядом с колодцем Куртыш-баба, было на­писано: «Гидроэлектростанция». Значит, будет здесь и аэропорт! Явившись туда, откуда должен был лететь к месту назначения, он отре­комендовался летчикам: Кошубин, Олег... и, немного сму­тившись, добавил: Иванович. Гостя встретили не слишком приветливо. Начальник обветренный и несколько суро­вый, был сердит. Да и как было не сердиться: с утра из Небит-Дага со­общили, что вышел бензозаправщик, а его все не было. А завтра из аэропорта должен был выйти первый самолет C грузом для великой стройки. Олегу очень хотелось расспросить о полетах над Кара-Кумами, но, покосив­шись на хмурото начальника, он пред­почел пока умолчать и занялся своим сундучком. Иван Михайлович Квасов молча чертил что-то на тетрадочном листе, пользуясь вместо линейки футляром от бритвы. На одной из коек спал летчик Иван Ивано­вич Пискунов. За окном мерцали огни железнодорож­ной станции, кричали сирены тепловозов. Свиреный ветер, постоянно дующий с гор Кюрен-Дага, бросал в стекла песком. Иван Михайлович Квасов, подняв хмурое лицо от бумаг, прислушался к вою ветра. Бензозаправщик идет, вдруг объ­ЯВИЛ ОН. И действительно, послышалось фыр­канье мотора, и скоро у крыльца оста­новился бензозаправщик. Водитель оказался лихим парнем в

...Больше часа мы летели над Кара­Кумами. Внизу попрежнему расстилалась та же безрадостная земля, едва-едва на­чинающая оживать под натиском совет­ского человека. И вдруг картина резко изменилась. Кончилось, оборвалось песча­ное море. Волны барханов, будто с раз­— бега, остановились, засты то рубежом. За ним начинались поля, поля, поля... Расчерченные арыками, по­крытые зелеными всходами хлопка. Пока­залось селение, другое. Плоские коробочки домов; сады в сиреневой пене - то цвел урюк; стройные тростинки тополей... Ота­ры овец... Здесь была вода, она дала жизнь этой земле! И вот на горизонте блеснула широкая светлая полоса. Аму-Дарья! Маленький пароходик трудолюбиво тащил две баржи. Он торопился туда же, куда шел и поезд, катили по дорогам грузовики, куда летел и наш самолет. Туда, где поднималась в небе стрела огромного крана первая веха блиского города строителей плоти­ны. Там был Тахиа-Таш... М. ВСЕВОЛОДОВ.

Вот он, вот! Садись, пожалуйста! Нашел! Под нами была небольшая площадка без единого кустика, без травинки. И все же посадка была сделана. Само­шел к земле под небольшим углом, на малой скорости и остановился на самом краю площадки, перед песчаной грядой. Классно! так определил посад­КУ КТО-ТО ИЗ ЭКИПАЖА. Пилот-инструктор С. С. Сарветников сегоднишним рейсом завершил налет вто­рого миллиона километров. В Ашхабаде ему готовилась торжественная встреча на аэродроме, вручение второго значка мил­лионера и традиционный подарок яркоцветный туркменский ковер. летом и еще юбиляр. - Будут у нас этим именинники, - отозвался

А. КОВРИГИНА.

Поперечным курсом летит самолет, и ста­до колхозных овец уже не несется испу­ганно прочь, когда накроет его тень са­молета. И всюду видны люди у пала­ток, около буровых, на дорогах... У одного пункта мы приземлились, чтобы взять бурового мастера, который должен был показать, где будет новая скважина и куда выгрузить лес. Тут было обжитое место - база гео­логической экспедиции. Люди жили здесь десь уже второй год. В землянках, обставлен­ных не только с удобствами, но даже со

(Наш корр.). Қазанджик — Тахиа-Таш. «МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ» 3 стр. - 1 мая 1952 г.

Командир корабля Анатолий Андреевич Лукьянов - раз, бортмеханик Констан тин Иванович Кузнедов два. Высте-