и! Меня, не живешь... А научусь ли я когда-нибудь вот так же просто делать добро?». О листов 5 строк Ведь хорошо знаешь, UTO надо сказать, HO как только берешь в руки перо, исчезают все мысли, все слова. На паркете, ‘словно осколки льда на темной глади воды, белели листки. Сколько их уже-—-пятнадцать, двадцать? А начала так и нет. Дернуло же меня связаться © этим Ромашовым из редакции! Ну. дал ему подходящий факт, ну, написал он заметку, ну, понял, что так и сам моry. Зачем же все-таки было обещать? Я же He газетчик! Но теперь уже просто неудобно идти на попятную. Скажет, образованный, десятилетку кончает, комсомольской работой занимается, а такое сделать не может. И заголовка нет... Ребята сладко посапывали во сне. Счастливцы... А тут еще надо кое-что выучить. Интересно все-таки заявил зам. начальника цеха АвдюНин: можете апеллировать! Да как зло! А что. если таки назвать: «Можете апеллировать!» ? Николай поставил последнюю точку и взглянул на часы — короткий черный палец стрелки упиралея в цифру «3». U Bess хоро какая-то! Через несколько дней он, стараясь не показать волнения, смотрел заводскую газету «За советскую малолитражку». На второй странице или, как ее все в редакции называли, полосе, черным по белому было напечатано: «Можете апеллировать!». И подпись: Н. Макарцев, старший табельщик завода... Это было первое выступление Николая в настоящей газете. И было в том выступлении ровно дваднать пять строк. Газрта... Принесешь однажды в нее не очень складную, не очень логичную заметку. Ее поправят, . напечатают. Увидишь набранную черным нгрифтом свою и вроде бы не свою фамилию, — удивишься. Потом, счастливый. узнаешь. что не зря мучился, что положение исправлено. А дальше начинаешь чуветвовать, что уже не можешь без газеты, что нет ничего роднее запаха свежей типографской краски, ничего значительней слов — верстка, плашка, гранка... Такое произошло и с Макарцевым. Жизнь отщелкивала на невидимых счетах дни, месяцы, годы. И Николай со страхом и радостью ощущал, что стал уже какой-то неотъемлемои частью газеты, что ему просто необходимо, так же как ХОДИТЬ и дышать, писать в нее. С чем бы ни столкнулся член комитета ‘комсомола, председатель совета общежития, старший табельщик MaКарцев — хорошим или плохим, — все это эхом откликалось на страницах ._многотиражки. В редакции ‘любили этого парня. Был он высокий, светловолосый, © доверчивыми‘ голубыми глазами и емущенной, совсем ребячьей улыбкой. Его ценили за редкостное трудолюбие, удивительный «нюх» на то, что в данный момент необходимо газете. а значит людям, и полнейшее пренебрежение к собственной персоне. Ему почти не приходилось давать заданий, подыскивать чемы для выступлений. Он являлея в редакцию к началу работы и приносил именно то, что больше всего было НУЖНО. — Смотри. Николай, 3acoсет тебя. газета! — шутил новый тедактор Сергей Путяев. — то хуже курева. Или, может, ‘действительно журналистом хочешь стать? —- Да что ты! — краснел Макарцев. А в душе понимал: нет. ему теперь пути назад. Вот и институт выбрал — полиграфический. И дня не проходит, чтобы не. притащил в редакцию ч10-нибудь «гвоздевое». Только об одних комсомольских рейдах ‘писал за последний год больше двухсот раз! Но это была «оперативка»: вчера произошло — сегодня уже в. газете. А что. если по= пробовать, не торопясь, на д0- cyre, написать. что-нибудь о судьбе человека? И Николай сел за очерк «Семья ЕвланоВЫХ». Сел... Разве это то слово? Сколько пришлось, о прежде чем писать, разговаривать CO своими героями — Ольгой и Виктором, сумевшими, — н8- смотря на все трудности, коннуне прораб Грицюк, пьяница и бездельник: — Опять здесь, писака? — замахнулся он. — Y6pw! Ребята в два счета скрутили его. Но настроение было испорчено. Так же, как, наверное, сегодня у Левы... Зато, когда совнархоз принял по выступлениям газеты специальное решение, и дома, словно волшебные, стали расти на глазах, Николай, отчаянно фальшивя, целыми дняMH ч10-то напевал себе под HOC. Давно прошло то время, когда он был новичком в газете, когда со страхом ` думал о завтрашнем о дне. Теперь он уже сам мог помочь товарищу. Таня Шимановекая пришла в газету и растерялась — огромный завод, незнакомое производетво... Много дней она «висела на хвосте» у Николая. Он водил ee fo цехам, объяснял. что к чему, знакомил с интересными людьми. А когда она в отчаянии собиралась уходить, убеждал, что так было и с ним, что через это прошел каждый газетчик. — Вот тебе замечательный факт, — заканчивал он обычно такой разговор. — Начинай прямо сегодня... Таня брала блокнот и шла на завод. Она не могла не идTH, потому что знала — Николай отдал ей свою тему, тему. за которую он сам вотBOT лолжен был cecth. — Л еще найду, — емущенно улыбался он. И находил. Ла не две. не три! С одного только заеедания парткома он как-то притащил... восемьдесят семь тем и лва вечера диктовал их редактору. Теперь про него уже не говорили — неуравновешенный. Теперь говорили: неугомонный, Как-то решили пошутить над ним и еще раз испытать его трудолюбие. — Ты знаешь. Коля, — грустно сказал Путяев только что вернувшемуся из цехов И собиравшемуся было присесть Макарцеву. — Шчат у нас сокращают. А выходить будем по-прежнему — каждый день... — Ла? — Николай не удивилея, не стал возмущаться, — Так я пойду. У меня, правда. есть запасец, но надо еще сделать... Остановили его уже в дверях. ..C утра и до поздней ночи ходил он по заводу, знакомому До последнего закоулка, как собственная комната. И когда к 40-летию комеомола он был награжден грамотой ЦЕ ВЛЕСМ, никто не удивился. Ведь в том, что заводские комсомольцы внесли в <копилку» больше двух миллионов рублей, собрали около восьмисот тонн металлолома, в том, что почти двести бригад вступили в соревнование за право называться Коммунистическими, была огромная доля труда журналиста Макарцева. Ни один недостаток не мог ускользнуть от глаз Николая. Как-то газета по поручению парткома устроила рейд, проверяя состояние автоматизации и механизации. Во литейном цехе Николай обнаружил ценнейшую корковую машину, полученную от одного из научно-исследовательских институтов, — которую почти полтора года использовали здесь как... ящик для хранения деталей. Через пару дней в газете за подписью Макарцева появилась корреспонденция под названием «Золотой ящик». В ней без всяких обиняков критиковался главный металлург завода Дубов. Вскоре машину, для эксплуатации которой не было подходящих условий, передали другому заводу. Он все время что-то придумывает, что-то, осуществляет. Трудновато приходилось с фотокорреспондентами — штатных не было, «одалживались» на стороне. — Попробуем организовать свой фотоактив, — предложил как-то Николай редактору. — Я уверен, что на заводе есть способные ребята. И организовал. Теперь в портфеле редакции всегда хорошие снимки. Больше copoчить техникум, поставить Ha ноги сына Вовку. Да разве только с ними? И с теми, с кем они работали, и с теми, с кем учились, и с теми, с кем жили в одной квартире. Но могут ли эти разговоры заменить собетвенные наблюдения, помочь увидеть и подметить те, казалось бы, незначительные детали, без которых не расскажешь о человеке так, чтобы в него поверили? Без которых один герой будет поxom на другого? Как он неожиданно хмурится, как хохочет, закинув голову, как смешно ерошит волосы... И Николай присматривалея, запоминал, отбирал мысленно самое главное, А ночами думал, думал, думал... Да, это уже был не пятьдесят второй год, когда он вместе с Фроловым, тезкой, наладчиком цеха шасси, писал свой первый большой материал «Начало пути». Сколько труда им стоило ‘orga pacсказать о том, как Александр Смирнов все же решил учиться. Лопоздна не rac B их комнате свет. Главными судьями были, конечно, ребята, — Ну, а так лучше? — зачитывал им один из авторов переделанный кусок. Мнения делились: — Буза! — безапелляционно изрекал кто-нибудь. — Вроде ничего... — успокаивал другой. А потом они несли материал в редакцию. Его прочитывали и... «заворачивали»-— сыро, бездоказательно, много ненужного. Ну почему, скажем, открывая дверь. Александр улыбается? Ничем это не обосновано... Й они снова переделывали. И им снова заворачивали. И так раз десять. Но когда напечатали, каждый из Николаев чувствовал себя Шолоховым или, по меньшей мере, Пузяевым... «Семья Евлановых» понравилась. Вместе с автором ее «дотянули», и векоре все узнали. какие чудесные ребята эти Ольга и Виктор из цеха шасси. В 1955 году завод стал переходить на новую модель «Москвича». Перед редакцией была поставлена задача: как можно шире пропагавдировать новинку, как можно активней бороться за ее скорейшее освоение. Именно тогда, Путяев и предложил Николаю место литературного ‘coрудника. «...В выборе просессии ошибса» ОЛЯ! Ну, даваи же — Элатериал. номер задерживаешь! — ответетвенный секретарь Михаил Адольфович сердито взглянул на Макарцева. — И чего ты тянешь? Николай резко перечеркнул написанное и, ни слова He сказав, вышел из комнаты. Сделаешь тут что-нибудь! da тонкой, словно созданной специально лля того, чтобы пропускать звуки, стенкой на разные голоса переговаривались станки. Будто издеваясь над Николаем, они ни на MHнуту не переставали гомонить: — Рот так веегла бывает, ’когла не за свое дело берешьCA, — ЧУДИЛОСЬ 6МУ. — Вонечно, чего ждать от бывшего кладовщика! Выдавал бы себе краски да кислоты или, в крайнем случае, за табельщицами _ присматривал. А тут журналистом захотел стать! Таллюцинация, что ли, начинается? Николай зашел в раздевалку, вроде здесь потише. сел, ежал виски — в них весело стучали острые молоточки —— тук-тув, тук-тук... Прошло всего несколько месяцев, как Макарцев стал paботать в штате редакции. Пока газета выходила два раза в неделю. было еще терпимо. Но, когда стала ежедневной, Николай понял, что его хватит ненадолго. Попробуйте каждое утро отправляться в путешествие по одному и тому же заводу И каждый раз приносить пять-шесть интересных информаций! Многотиражка давала себя знать — людей мало, писать надо много, а главное—коротко, и что бы с тобой ни случилось, нельзя откладывать на завтра. Так можно день, два, неделю. А потом обнаруживаешь. что в голове нет ни одной свежей мысли. ни одного нового 00- раза, ни одного яркого сравнения. Самые счастливые минуты лля Николая были, когда он сдавал материал и его засылали в набор. Но день таял, и Макарцев с ужасом начинал ка работ на днях будет отя правлено во Флоренцию — пусть в Италии. знают, kal живут и трудятся автозаводцы. ; Сейчас Николая волнует другое — хочется создать на заводе такую группу людей, которая следила бы за резульз татами критических ‚, выступ» лений газеты. Как это сдез лать, пока неизвестно. Но сделать обязательно. надо... Иду! Ь: ПОМНИШЬ тот последний ‘ разговор, который чуть было не поссорил*‘ нас? Вернее, не разговор, а кпор о наших профессиях. Как ты горячо доказывал, насволько’ нужны и важны 3:имики и насколько не нужны и не важны журналисты, «регистраторы событий», как ты выразился, «бродящие где-то -oKoло настоящих дел...». Тогда, может быть, я не сумела как следует защитить тех, о ком ты пренебрежительно говорил, — легкий труд, легкая слава легкие деньги... Но с тех пор меня не покидала мысль показать тебе и твоим ‘«единомышленникам» всю несправедливость вашего отношения к журналистам, в частности к газетным работникам. Теперь я все-таки хочу закончить наш давний спор и рассказать тебе об одном человеке, которого я недавно узнала. Это — Николай Макарцев. Он — журналист... соо < КОЛЬКИе избача» ‘что с тобой делать? Николай с трудом разлепил веки, сел, покрутил толовой, стряхивая сон. Перед ним стоял маленький старшина, Тщательно запакованный в синюю шинель и туго’ перевязанный ремнями. Завьюженные временем виски, розовые щечки, добрые синие глаза... (= ты здесь? Ву, Этот не потащит в отделение. В прошлый раз тоже отпустил. Хорошо, что сегодня дежурит он, а не тот, здоровенный, с деревянным толосом: «Нарулнаете, гражданин, пройдемте в отделение». Гражданин действительно «нарушал». Уже много дней он спал на вокзалах, стараясь как можно незаметнее спрятаться ареди транзиников. Но наметанный милицейский глаз сразу же отыскивал (в суетливой массе людей ‘человека, которому никуда ненадо было ехать. человека, , которому просто негде было переночевать. — Иди, парень, иди! Рад бы не заметить тебя, да не моту — служба... — Спасибе и на этом. ...В тусклом свете фонарей роились снежинки. Окна закрывали пестрые глаза. Зябко жались друг WK другу опустевшие телефонные будки, протянув в темноту усталые, рукипровода. По ним целый день беспрерывно летело счастье, ползло горе. Столица’, засыпала. Только Николай №акарцев, цвадцатилетний парень, в потертом тулупчике и ‘насквозь промокших валенках’ мерил шагами ночь.. и, НИКАНОРЫЧ, гля=— H-Kocb, наш ученый в школу отпраBaca! — Пусть ума \ набирается! Авось разбогатеет }‹ него да купит себе еще пару штанов. Григорьевна на мельницу поехала, брюки ватные надела, а волька три дня на печи си-. дел — не в чем ‘выйти выло... Насмешками стариков начинался для Коли Макарцева день. Ворчанием матери он заканчивался: == Шлепает за двенадцать километров... Вея деревня смеется — больше других ему надо... Один грамотей на все село выискалея! Помогал бы лучше по хозяйству — крыша вон вся дырявая. живем будто на улице, а ты науки учишь! Позади симилетка, поездки в поисках курсов или техникума. Но ничего подходящего так и не нашлось = везде сочувственно смотрели на неподвижную’ левую руку Николая. еще в детстве сломанную конной молотилкой, качали головой: трудно будет гебе... Хотелось крикнуть: — Будет? Почему будет? Да я и косить. и скирдовать, и шить, и строгать могу, м0- жет, лучше, чем вы двумя руками! _Но он поворачивался и мол“ ча уходил. А потом == комсомол. При= шел в райком, подал заявление. — Надумал все-таки? Ну, да ладно, не хмурься, знаем, не в тебе, в мамаше дело. А теперь займись-ка ты вот чем... Прошло совсем мало времени, и в Рахманове, опаленном и опустошенном войной, стала действовать небольшая, всего из трех человек, но комсомольская организация. Секретарем, конечно, Макатцев. А п0- том и в других деревнях сельсовета появилиеь комеомоль= думать 09 завтрашнем утре. к0- гда надо снова отправляться по цехам и снова добывать, именно добывать, что-нибудь «свеженькое». Он думал об этом и сидя на заседаниях комитета комеомола, и слушая в институте лекции, и далеко за полночь возвращаясь домой в полупустых гулких трамваях. Как это у других все гладко выходит? Взять хотя бы Леньку Финкельштейна. Раз, два, отдиктовал сразу же на машинку и чист перед богом и редактором! В чем же тут секрет? Почему ему легко, а мне трудно! Да так, что не могу написать пустяковую информацию! — Скоро ты? — заглянул Михаил Адольфович. — А-а-а... Ничего у меня не выходит! В черту вее! В тот же день Николай написал на имя редактора заявление: «Прошу освободить меня от работы... Считаю, что в выборе профессии оптибея». Так было не раз. Волевой, упрямый, жизнелюбивый. он порой проявлял удивительную слабость. И тогда на свет появлялись написанные — нервным, крупным почерком заявления. «НеуравновешенНЫЙ», — говорили про него. А он был просто честным — нечего занимать чужое место. Николая успокаивали, ему доказывали, что через это прошел каждый начинающий газетчик. Он соглашалея. Но чувствовал. что дело здесь в чем-то другом. А вот в чем, понять не мог. Круги по воде Jbl, совершая по заводу очередной обход, Николай зашел в инотрументально-штамповый цех. Собрав материал, он 0становилея у свежего номера стенной газеты. — Ито такой В. Трофимов? — спросил он проходившего мимо рабочего. — Хорошо пишет. — Славка-то? Да токарь наш! Вон его станок... Через несколько дней робко открылась редакционная дверь, и в комнату, словно в холодную воду. шагнул взволнованный паренек: — Вот, Воля, сделал. что ты просил... ‘A потом бывший десятиклассник Слава Трофимов стал в редакции своим человеком. Николай все реже. и реже заглядывал в инстру‚ ментально-штамповый цех: там теперь был Трофимов, который не пропускал ничего интересного и У которого уже появились свои авторы. — Слава. надо бы сделать на этой неделе подборочку... — Лобро! Сейчас поговорю с пебятами. Ёто не видел, как разбега107ся по воле круги от 000- шенного ‘в нее камня? Все дальше и дальше. все шире и шире. Так получилось и здесь. Вслед за Трофимовым были «открыты» лля газеты контролер Тамара Свидченко. станочник Саша Терзиев. наладчик Слава Денисов... Те в свою очередь создавали свой АКТИВ. : Прошло He так уж много времени, и Николай словно ожил. Теперь он ‘не тащил все на своем горбу, теперь у него появились дельные помощники. Но хлопот с ними была масса: то подеказаль тему, то подправить материал, то защитить от нападок за критику... Леву Степачева, токаря автоматного цеха, порекомендовала Макарцеву комсорг Нина Седова: создан как раз для вашей «Комсомольской странички»! И парень взялся за дело. Первый его материал назывался «Бюро бегает». и критиковалась в нем... Нина Седова. Не успели ero опубликовать, как в редакцию прибежал вконец перепуганный автор: — Коля! Нина собирает бюро... И хотят. понимаешь, обсуждать не выступление, а мое поведение, как это я посмел вынести сор из избы! — Такая, Лева, уж у нас, газетчиков, доля, — усмехнулея Николай. — Да ты не трусь, я приду на бюро и Толю Магита, секретаря комитета, позову... _ «Испугался... == глядя Ле‘ве волед. лумал Николай. — Й ничего удивительного, только ветупает парнишка на журналистскую стезю... Такое ли еще бывает!». И вепомнил Николай, как пришел однажды на строительство заводских жилых домов, о котором постоянно писал. Работали плохо, медленно. Поэтому и материалы в основном были критические. Ходил он по площадке. разговаривал с рабочими. И вдруг к нему, сжимая в руке палку, бросился обличенный накаECHTb лет шагает, он по этим цехам, высокий, ей размашистый, свой. То и дело его окликают: а — Привет, Макарцев! 3aгляни-ка к нам... — Здорово, Николай! Когда ‘мою заметку пропустишь? Е одному подойдет — 01- чего простаиваешь? ‘К другому — HY как, получил Koyнату? В третьему — бригала, ‘говоришь, раснадается? И.уже что-то пишет в небольшом, простеньком блокноте. Так начинается для Николая Макарцева каждый день. Ни на минуту не закрывается редакционная дверь: — Коля, во сколько сегодня фотокружок? — Посмотри, что-то у меня концовка не получаетея.. — Когда, Николай, у нас партбюро? „..Зимние сумерки лезут в окна. Еще’ один день ушел... Николай на минуту прикрывает глаза, и вот машинная дробь уже кажется ему стрекотом кузнечиков. До чего же хочется отдохнуть, поваляться где-нибудь на берегу реки! А как там сегодня Тамара, девчонка с косичками-коротышками, год назад ставшая его женой и родившая ему улыбчивого сына Сашку? Надо будет сегодня пораньше вернуться и устроить лыжную вылазку. А то почти не видимся. Даже в кино и то приходится бегать по очереди... Или почитать вслух Лескова? А может, сходить к дяде Лене? Давно уже не были... / Да, вчера опять завели разговор о журнале. Ну куда я отсюда пойду? Пусть там епокойнее, денежнее... Зато люди У нае какие красивые! Телефонный звонок спугнул мысль: — Коля! Это я, Женя Мичурин. ‚Зайди, пожалуйста, Ha главный конвейер... — А если кто-нибудь друч гой подойдет? . — Нет-нет, только ref Очень важно... — Иду! т Он проводит ладонью по лицу, словно стирая устал лость. Потом надвигает на л0б выгоревшую кепку, накидывает на плечи легкое пальтишко, засовывает в карман блокнот. И через минуту уже шагает по заводскому двору, высокий, размашистый, свой. а п o знНьБ, Андрей, сложнее и проще, чем мы порой i думаем. Люди тоже сложнее и проще, чем мы подчае их себе представляем. И твое заблуждение относительно — легковесности журналистского пера, легности журналистского хлеба шло оттого, что ты просто He сталкивался с настоящими газетчиками, а судил о них или по случайной встрече, или по тем утрироваеным. образам — нахальные глаза, клетчатый пиджак, фотоапаарат через плечо, — которые еще кочуют по страницам напгих книг, сцене и экрану. Ты ве думал, что каждая строка, написанная такими людьми, «пророслаьх сквозь сердце, что каждая человеческая судьба, в которой они приняли участие, оставила свою метку еще одним седым волосом, сократила жизнь еще Ha один дечць. foe Когда болит голова, обращаются к врачу, когда болит душа — к журналисту. „Ты не понимал. что есть целая армия людей, которые в любое время, в любую погоду, при любом настроевии идут на человеческий зов, радоствый или горький. Только справедливое, неравнодушное, обнаженное для людского счастья и страдания сердце позволяет им делать это, дает им право носить гордое имя — журналист. Вот, пожалуй. и все, что мне хотелось рассказать тебе, Андрей. Всего поброго. В. ГОРДЕЕВА. хтарикви давно перестали посмеиваться над Николаем, а после одного случая стали уважительно, как ¢ ровней, здороваться с ним. Николай узнал, что председатель тайком продал семенную картошку. а деньги пропил’ — Давайте-ка, проучим его! — предложил он ребятам. — Нарисуем в газете — ПУСТЬ ЛЮюЮЛИ ЗНАают. (аля Леня ‘по лестнице. Его оклика“ли, 0 чем-то спрашивали, куда-то звали. Николай отмахивалея ну Bac! Eo МЕДЛЕННО спускался Казалось, ‘наконец-то наладилась жизнь. Давно ли колесил по Москве и maracas по вокзалам никому не нужный «Колька-избач»? Теперь он контролер OTR кузовного цеха завода малолитражных автомобилей. И вдруг все рухНУЛО. Николай прошел в цех, сел на какой-то ящик. Bee раздражало: и примолкнувшие в обеденный перерыв сварочные аппараты. и зияющие пустыми глазницами скелеты кузовов, и даже голос дяди Лени — старого контролера — спокойный, размеренный; — Hy что, брат, пригорюнился? Или на свидание не явилась? Нынче ведь девки какие пошли... Балагурит... А что ему еще делать? Отработал — и к своей старухе. Не зря шутят ребята — два дня лишнего живет. И чего ему не жить — ни забот. ни хлопот! А тут... — Да ‘уходить, дядя Леня, надо с завода... Никак с учебой не получается. Веех 00егал, просил освободить меня OT второй смены — ничего не выходит. Говорят: ну кто согласится за тебя все время вечером работать? Вот только что был у Макарова, так тот и слушать ничего не стал, с ходу накатал на заявлении: «Прошу даль расчет» — и все... — Ну-ка! — дядя Леня взял смятый листок, аккуратно разгладил его, потом, откинув. голову, долго изучал резолюцию. И вдруг Николай услышал крепкое, идущее от сердца, ругательство. Дядя Теня ругался! Да еще как! — В который классе х0- дишь? В восьмой? — capoсил он, передохнув. И, дернув парня ‘за рукав, сердито скомандовал: — Пошли к Климову! „ — Ша я ходил! — возраsun Николай, 0бегали всю деревню. Радостные, принесли трофеи — три цветных карандаша. Назавтра колхозники е делом и без дела заходили в правление поглядеть на своего «трехцветного» — председателя и почитать неуклюжие, но хлесткие Колины стихи. Скандал был грандиозный. Председатель поехал жаловаться в райцентр. Но, когда, райком комсомола поддержал ребят, сник и, проглотив обиду, стал во веем советоваться с Макаоцевым. А потом его «бросили» на культурно - просветительную работу. Грамотей! Кому же еше! И Николай стал «КольКкой-избачом». Вечерами в окне у Макарцевых дольше всех плескался свет. «Читает...» — думали одны A за ситцевой занавеской, прикрывавитей окошко, шел настоящий бой. — Да плюнь ты на эти книги! — наступала мать. — Лучше б лоб перекрестил. Наказал ведь тебя бог рукой, так еще накажет! — Брось ты! — Не брошу! Жениться пора, помощнииа мне нужна, сил больше нет одной крутиться! И чем тебе Зинаида, не угодила? Врепкая, работяmag, послушная и бога не забывает... — Учиться хочу! А етанешь мешать, уеду... — Ну и езжай, езжай! Я тут без тебя буду богатой да веселой, в красной шапочке стану ходить! Да-а-а, пока лежал поперек лавки. слушалoH, &@ Rah лег TOBIGIb — совсем отбился от рук... Думала — шика А сын взял ла и уехал. не поостившись, не попросив Ha дорогу денег. не захватив вещичек. спящему городу. Вот вроде бы и сбылось то, 0 UCM OH столько мечтал. А ii ИКОЛАИ шагал по ВЕ что получилось? Ходит по лабиринту улиц голодный, промокший человек. С работой пока ничего не выходит, спать негде, переодеться не во’ что... Может, действительно лучше вернуться в деревню, женитьCH на SHHKe, отетроиться как следует? Бечерами будет уютно мурлыкать самовар, вкусно пахнуть теплым ржаным хлебом. А как только на землю падут сумерки, стыдливо задернется дветастая шторка, загораживая высокую постель с горой пузатых парадных. подушек... Может, ‘именно’ так И нало жить? : С востока навстречу Huxoлаю шел день. Он. по-хозяйски притушил звезды, выключил луну. умыл рассветом каждый дом, каждую ‘улицу. Огромные машины жадно сгребали коричневатый, похожий на халву, снег. Нетерпеливые прохожие осаждали троллейбусы и трамваи. Лишь Николаю Макарцеву . никула He надо было спе— Пошли, тебе говорят! Климов, начальник бюро технического Контроля цеха, удивленно поднял брови, увидев перед собой мрачного Макарцева и неестественно взволнованного старика. А услышав в чем дело, замахал руками: — Bor с тобой, дядя Леня! Ты уже в тодах, разве тебе пол силу все время работать о вечером? — Человеку учиться надо! Понятно? — Ла я понимаю. HO разрешить такое ‘дело не могу. А ` Влруг ‘6 тобой что случится? Отвечать-то мне! Вот если бы ты заявление написал — дескать, так ‘и Tak, делаю bro добровольно. ни К Кому претензий иметь не буду..., — Давай бумагу! Дядя Леня, сразу же. успоKOMBIIACH, CCN 3a CTO, HeTdропливо: достал очки в желёзной оправе, волрузил их Ha нос и пе спеша’ каллиграфическим ‘почерком стал Ты «Прошу разрешить mie...» Николай растерянно cmon pea Ha его. хулощавое, все. В. Мот шинках лицо, на ‘большие, темные руки, крепко держашие. перо, и думал: «Нет, не живешь ты лишнего, дядя