В РЕЛАНИИЮ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ » тельностью объясняет, почему роман Па. стернака не мог найти места на страницах советекого журнала, хотя, естественно, He выражает той меры негодования к презрения. какую вызвала у нас, как п у веех советских писателей, нынешняя постыдная, антипатриотическая позиция Пастернака. Письмо одновременно печатается в одинналцатой книге «Нового мира». Главный редактор журнала «Новый мир» А. Т. ТВАРДОВСКИИ Редакционная коллегия: Е. Н, ГЕРАСИМОВ, С. Н. ГОЛУБОВ, А. Г. ДЕМЕНТЬЕВ (зам. главного редактора), Б. Г. ЗАКС, Б. А. ЛАВРЕНЕВ, В. В. ОВЕЧКИН. h. А. ФЕДИН 24 октября 1958 г. A Редакция журнала «Новый мир» просит опубликовать на страницах вашей газеты. письмо, направленное в сентябре 1956 г. членами тогдашней редколлегии журнала Б. 1. Пастернаку пе поводу рукописи его романа «Доктор Живаго». Письмо это, отклонявшее рукопись, разумеется, не предназначалось для печати. Оно адресовано автору . романа в то время, когда еще: можно было надеяться, что он слелает необходимые выводы из критики, содержавшейся в письме, и не имелось в виду, что Пастернак встанет на путь, позорящий высокое звание советекого писателя. Однако обстоятельства решительно изменились. Пастернак не только не принял во внимание критику его романа, но счел возможным передать свою рукопись иностранным издателям. Тем самым Пастернак пренебрег элементарными понятиями чести и совести советекого литератора. Будучи издана за границей, эта книга Пастернака, клеветнически изображающая Октябрьскую революцию, народ, совершивший эту революцию, И строительство социализма в Советском Сотозе, была поднята на щит буржуазной прессой и принята на вооружение международной реакцией. Теперь же, как стало известно, Настернаку присуждена Нобелевская премия. Совершенно очевидно, что это присужление не имеет ничего общего с объективной оценкой собственно литературных качеств творчества Пастернака, связано с антисоветской шумихой вокруг романа «Доктор Живаго» и является чисто политической акцией, враждебной по отношению к нашей стране и направленной на разжигание холодной войны. Вот почему мы считаем сейчас необходимым предать гласности это письмо членов прежней редколлегии «Нового мира» Б. Пастернаку. Оно с достаточной убедиNE Na Nae Шведская академия словесности и языкознания присуАр = МР Е, Ч: eT Nl ee! дила Нобелевскую премию по литературе за 1958 год поэту-декаденту Б. Пастернаку за его, как говорится в постановлении, «значительный вклад как в современную лирику, таки в область великих традиций русских прозанков». Это сенсационное, пропитанное ложью и лицемерием решение ветречено восторжевным ревом реакционной буржуазной прессы. Печать капиталистических монополий и не пытается скрыть, что выходка шведских консерваторов от «словесности» вызвана одним фактом — изданием в ряде капиталиетических стран романа Б. Пастернака «Доктор з\иваго», ибо все другие его произведения почти неизвестны на запале. вдохновили инициаторов этого акта. Буржуазные «знатоки» и «ценителн» литературы выступили в данном случае как орудие международной реакции. Их решение направлено на разжигание «холодной войны» против СССР, протнв советского строя, против идей всепобеждающего Лицемерие самой формулы присуждения премии векрывается той шумихой, которая поднята на Западе романом Б. Пастернака «Доктор Живаго». Этот роман был отклонен в 1956 году редакциямн советских журналов и издательств как контрреволюционное, клеветническое произведение. Несмотря на серьезные критические отзывы, Б. Пастернак счел возможным передать рукопись «Доктора Живаго» буржуазным издательствам. Публикуемые нами сегодня материалы и среди . них письмо редакционной коллегии журнала «Новый мир», направленное в сентябре 1956 года Б. Пастернаку, дадут читателю ясное представление как о романе «Доктор Живаго», так и 0б идейных и политических позициях его Присуждение награды за художественно ‘убогое, злобное, исполненное ‘ненависти к социализму произведение— это враждебный политический акт, направленный против Советского государства. Не «изысканная», заумная лирика Б. Пастернака, не глубоко чуждые этому писателю действительно великие традиции русских прозаиков АРОДНЫЕ легенды наделяют своих героев бессмертием. Но никогда ни в какой мифологии бессмертием не наделялись прелатели. Нет мифа о воскрешении Иуды. Однако предательство живуче, оно тоже может BCH зреснуть, в особенности, если оно ниогла и не собиралось умереть. Автор романа «Доктор Живаго» Борис Пастернак похоронил своего героя, 01- щененца и предателя, презирающего.русский народ И его великое, кровью выстраданное деяние — Октябрьскую революцию. Но доктор Живаго не умер, он не хотел умирать,: не завершив всей цепи своих предательских поступков. MHaвой, он боялся перебежать на сторону врагов революция, куда его постоянно тянуло. опасаясь за свою шкуру. Скончавшиеь в романе, он ныне начал другую жизнь уже в бестелесной оболочке героя литературного произведения и OTправилея в кругосветное путешествие, чтобы повсюду, где только можно, предавать свое отечество. Теперь доктор Живаго среди своих, и его создатель Пастернак получил «тридцать сребреников», для чего использована Нобелевская премия. Вто помог воскресшему Иуле стать столь модной фигурой на политической арене Запада? Какую ставку делают наши враги на автора романа Бориса Пастернака? История присуждения этому писателю Нобелевской премии” 1958 года — эте история тщательно продуманной идеологической диверсии, которой отведено немалое место в антикоммунистическом походе, развернутом в поеледнее время самыми реакпионными силами Запада. ще в лекаоре прошлого года новоиспеченный лауреат Нобелевской премии французекий писатель Альбер Камю обрушилея на советскую литературу, на принципы социалистического реализма, удостоив эпитета ‹ «великий» из всех современных писателей нашей страны только одного Б. Пастернака. Это восхваление стало общим местом в западной прессе и особенно усилилось после излания в Италии. Франции, Ангamv, США и других странах романа «Доктор Живаго». Книга Пастернака — житие 3106-. ного обывателя, врага революции — выла принята на вооружение реакционной печатью как средство разжигания холодной войны. Так, французский еженедельник «Ар» пигал не без презрительной снисхотительности в номере от 29 января: «Не столько литературное, сколько политическов значение «Доктора Живаго» выдвинуло его на передний план». «Пастернак стал знаменитым на Западе еще до того, как там ознакомились в его творчеством».——подчеркивала «ФигаDO ЛИТ» прозаиков автора. Пастернак в своем романе откровенно ненавидит русекий народ, он не говорит ни одного доброго слова по адресу наших рабочих, крестьян, красноармейцев. «Доктор Живаго» — это стущенная, сконденсировавная клевета на советских партизан и Красную Армию, на все великое творчество строителей новой жизни на советской земле. Понятно, почему автора-клеветника предпочли писатёлю, посвятившему свое творчество изображению людей. вышедших из гуши народной. И действительно, как могли не ухватиться идеологи буржуазии за такое произведение, которое французекий -критйк Морис Нало в порыве восторга oxaрактеризовал как книгу, где «оспаривается законность советской власти, 0б0- енованность того, что называется строительством социализма, оспаривается Октябрьская революция и марксизм»? сам роман, ий личность его автора стали золотой жилой для реакционной прессы, решившей использовать эту находку ло конца. Пастернака преподносили западному читателю в качестве некоето «великомученика», не желающего, как писал еженедельник «Ар», подчиниться «указам диктаторов советской литературы». Но можно ли назвать «указом», «грубым диктаторством» письмо редколлегии «Нового мира», адресованное в сентябре 1956 года Борису Пастернаку, письмо, написанное еще до того, как автор «Локтора Живаго» в безмолвном упоении стал воспринимать как должное раеточаемые ему на Западе похвалы, сдобренные антисоветекой клеветой? Б письме Пастернаку, публикуемом сегодня в нашей газете, содержится и детальный разбор его произведения, и предупреждение, над которым автор мог бы и должен был задуматься. Вазалось даже, что он начинает понимать доводы советских писателей, прочитавших его рукопись. Но, наделенный пеихологией своего героя, воинствующего индивидуалиста Живаго, он поддался лести зарубежных пропагандистских сирен. Дая того, чтобы прислушаться к голосу своих коллег по перу. нужно видеть в них друзей и единомынтенников. А Пастернак .HE AOTC. BHASTbB в советских писателях своих единомышленников и друзей. Oxваченный манией величия, он даже не постеснялея в своей одновременно с романом выпущенной во Франции «Автобиографии» облить грязью Маяковского, с которым. как известно, в свое время его связывали дружеские отношения. Одна и таже рука написала роман «Доктор Живаго» и эти кощунственные строки: «Маяковского стали насаждать Haсильственно, как картошку во времена Екатерины». Стоит ли уливляться тому, что французский еженедельник «Ар» вынес эти слова в качестве заголовка на газетную полосу? «Мы счастливы, — писала редакция, нубликуя отрывок из «Автобиографии». — предоставить читателю эти неизданные страницы...» Чем же, как не поцелуем Иуды, выглядят в свете этих клеветнических строк «прочувствованные» стихи, написанные Пастернаком на смерть Маяковского? : «Счастье», пережитое редакцией журнала «Ар», разделили с ней все те. кто приложил свою руку к очередной антисо-_ ветской акций... Критика американского журнала «Тайм» больше всего привлекли в романе «Доктор Живаго» «антимаркеистские абзацы, от которых захватывает дух». Английская газета «Тайме» в своем литературном приложении с похвалой отозвалась о позиции Пастернака, противопоставившего себя всей советской литературе и «эстетике коммунистической партии». Именно в силу этого, продолжали лондонские злопыхатели, «он приобрел значимость, намного превышающую значимость его произведения». Вак ни старается реакционная пресса «приподнять» и искусственно преувеличить значение Пастернака, — ей не удается скрыть, что «Доктор Живаго» — мелкое, никчемное, подленькое «рукоделие». Бедна ныне западная пропаганда, если она хватается за этот дурно пахнущий ласквиль, как за находку! Прекрасно понимая лействительную художественную «значимость» романа Пастернака, буржуазная печать еще задолго до присуждения премии, словно прелвосхитив мотивы решения жюри в Стокгольме, стала навязывать читателям мысль 0 том, что «Доктор Живагох — произведение, продолжающее классические традиции русской литературы XIX столетия. Было очевидно, что своим пафовом и содержанием ‘роман Пастернака — чужеродное тело в советской литературе. И поэтому понятны попытки врагов связать его хоть как-нибудь с национальной традицией. Но что общего можно найти между великим гуманизмом и демократизмом русских классических писателей и «Доктором Живаго», исполненным презрения и ненависти к народу и народным делам? Что можно найти общего между высокими и светлыми идеалами русских классиков, их действенной большой любовью к простому человеку и мелкошкурнической, этгоцентрической моралью романа Пастернака? ФЖалкие и смешные попытки «в03- величить» нобелевского лауреата этого года находятся в резком противоречии с тем равнодушием, которое проявляло и проявляет жюри литературной премии имени Нобеля в поллинно вылаю°шимея именам нашей отечественной литературы. Стоит напомнить, что в прошлом ни Лев Толстой, ни Антон Чехов, ни Макеим Горький — гиганты мировой литературы — не были признаны «достойными» этой награды. Многие русские писатели внесли неоценимый вклад в сокровищницу мировой литературы, но лишь И. Бунин в 1933 году получил Нобелевекую премию, белоэмигрант Бунин, БЕ тому времени окончательно утративший связи с русским народом. И вот теперь этой премией венчают Пастернака, силясь скрыть за формулировкой жюри сугубо политическую антисоветскую сущность кампании, в которую вылилось присуждение литературной Нобелевской премии в этом году. ‘Если бы шведские «словесники» и их заокеанские вдохновители были действительно воодлушевлены стремлением‘ отметить заелуги подлинно народного писателя, достойного продолжателя великих традиций русской литературы, они могли бы найти в нашей стране художников слова, признанных и любимых миллионами читателей. Мы не можем быть равнодушны к тому, что происходит вокруг романа Б. Пастернака на Западе. Мы не можем быть безразличны к произведению, содержащему клевету на самое дорогое сердцу кажROTO советского человека-—нашу революцию, завоеванную кровью лучших сынов и дочерей народа. Внутренний эмигрант дивато, малодушный и полленький по своей обывательской натуре, чужд советским людям, как чужд им злобствующий литературный сноб Пастернак, он их противник, он союзник тех, кто ненавидит нашу страну, наш строй. И «овация», устроенная ему на Западе, — ясное подтверждение этому. «Нобелевская премия против коммунизма», — гласит жирная подпись под портретом Пастернака в венской газете «Нейе курир». Ясное не скажешь! . Провокационная возня се романом Пастернака, цель которой — опорочить 3aвоевания Октябрьской социалистической ‘революции, вызовет гневное возмущение каждого советского человека. Наши люди привыкли с уважением отнобиться к высокому званию советского писателя, привыкли видеть в его лице борца за передовыв идеалы эпохи, за интересы народа, видеть его участником самых ожесточенных идеологических схваток нашего времени на стороне сил мира и социализма. А Пастернак? Он вложил оружие в руKH врагу — передал буржуазным издательствам свою насквозь пропитанную антисоветеким духом книгу. Он молчал, вогда люди, сделавшие своей профессией ненависть к идеям социализма, вроде Французского обскуранта Мориса Надо или прожженного американского журналиста-политикана Сульцбергера, превозносили его роман за смердяковское оплевывание русского народа и его великой революции. Он молчит и теперь, когда его роман, по словам газеты «Сейлон дейли Ньюс», «определенные круги, заинтересованные в холодной войне», ставят рядом с таким отравленным оружием антикоммунизма, как книги Джиласа и Имре Надя. Он хранит молчание даже тогда, когда пропагандистская молва на Западе смело отождествляет автора с его героем — доктором Живаго, — ведь он, «интеллектуально, морально и даже физически похож на Пастернака, как родной брат», — оповещает ‘агентство Фране Пресе. Этот «мастер слова», на стольких иностранных наречиях клевещущий на нашу Родину, давно разучился говорить правду. Он жил в нашей стране подобно корреспондентам тех реакционненших зарубежных газет, которые поднимают его сегодня на щит. Он не хотел видеть великих перемен, происходивших и происходящих в нашей стране на глазах всего мира, ве-_ ликих достижений, которые увидели и о которых во весь голое сказали такие трезвые иностранные наблюдатели, как Элеонора Рузвельт, Сайрус Итон, Рокуэлл Вент и многие, многие другие. ва это молчание, в котором затаена злоба бешеного индивидуалиста, хвалят его сегодня наши враги. «Ему, — пишет французская газета «Темуаньяж кретьен», — глубоко безразлична цель преобразований, коллективизации, цели общества...» Б. Пастернак получил ныне «мировую известность» в среде тех, кто пользуется любой возможностью, чтобы оболгать (0- ветский Союз, его общественный и государетвенный строй. Но — или © теми, RTO строит коммунизм, или с теми, кто пытается остановить его поступь. ПастерHak сделал выбор. Он выбрал путь позора и бесчестия. Путь позора... В канун присуждения Нобелевской премии реакционная французская газета «Фигаро литерер», уже заранее предвидя решение жюри, с нескрываемым торжеством писала о том, как OTлично сработала расставленная «перед Москвой ловушка». Невысокая честь выпала Пастернаку. Он награжден за то, что добровольно согласился исполнить роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды. Долго в этой «позиции» удержаться трудно. Наживку заменят новой, как только она протухнет. История свидетельствует, что подобные замены происходят очень быстро. Бесславный коHel ждет и воскресшего Иуду, доктора Живаго, и его автора, уделом которого булет народное презрение. ПИСЬМО ЧЛЕНОВ РЕДКОЛЛЕГИИ ЖУРНАЛА. «НОВЫЙ МИР» Б ПАСТЕРНАКУ Борисе Леонилович! звать вещи своими именами, Не захотел давать им ни собственных прямых оценок, ни прямых оценок устами героев, и; Moжет, в этом утверждении и будет часть истины, но думается, что вся истина глубже этого частичного объяснения. А истина, на наш взгляд, заключается в том, что выведенные в романе «ищущие истину одиночки» постепенно все больше 03106- ляются против развертывающейся революции, не в связи с непринятием тех или иных конкретных форм ее, как Октябрьский переворот‘или разгон Учредительного собрания, а в связи с теми разнообразными личными неудобствами, на которые обрекает их лично процессе революций. Представленные поначалу автором как люди идейные, вернее, как люди, живущие в мире идей, эти «ищущие истину одиночки» после того, как их разговоры о революции сменяются происходящим помимо них в стране революционным действием, оказываются почти поголовно людьми, далекими от желания отстаивать в жизни те или иные идеи и тем более жертвовать за эти идеи жизнью, будь они, эти идеи, революционными или контрреВОЛЮЦИОННЫМИ. Они, по-видимому, как бы продолжают жить духовной жизнью, но отношение их к революции и прежде всего их поступки все более настойчиво определяются той мерой личных неудобств, которые революция им приносит, — голодом, холодом, уплотнением квартир, разрушением привычного сытого удобного дореволюционного быта. Пожалуй, трудно найти в памяти произведение, в котором герои, претендующие на высшую одухотворенность, в годы величайших событий столько бы заботились и столько бы говорили о еде, картошке, дровах и всякого рода житейских удобствах и неудобствах, как в Взшем романе. . 1терои романа, и в первую очередь сам доктор Живаго со своей семьей, проводят годы революции и гражданской войны в поисках относительного благополучия — сытости и покоя среди всех превратно“ стей борьбы, среди всеобщего. народного разорения. Они физически не трусы, Вы как автор подчеркиваете это, но в то же время их единственная цель — coxpaueние собственной жизни, и прежде всего Bd имя этого они и совершают все свои глав ные поступки. И именно т, что в усло виях революции и гражданской войны их жизнь может не сохраниться, приводит их ко все большему раздражению против всего происходящего. Они не етяжатели; не сладкоежки, не чрезмерные любители житейских удобств, все это им нужно Ее само по себе, а лить как база для беспрен рывного и безопасного продолжения ду: ХОвНОЙ ЖИЗНИ. несправедливость эксплуатации и неравенства, и все, что происходит на сцене, оказывается в итоге весьма идиллическим: капиталисты жертвуют на револЮЦИЮ И ЖИВУТ По совести, интеллигенция ощущает полную свободу духа и независимость своих суждений от бюрократической машины царского режима, бедные девушки находят богатых и бескорыстных покровителей, а сыновья мастеровых и дворников без затрулнения получают образование. Б общем люди, живущие в романе, живут хорошо и справедливо, некоторым из них хочется жить еще лучше и еще справедливее— вот, в сущности, и вся та мера причастности к ожиданию революции, которая, как максимум, присуща тлавным героям романа. Подлинного же положения страны и народа в романе нет, а вместе с ним нет и представления о том, почему революция в России сделалась неизбежной и какая нестерпимая мера страданий и социальных несправедливостей привела нарол к этой революция. Большинство героев романа, в которых любовно вложена часть авторского духа, — люди, привыкшие жить в атмосфере разговоров о революции, но ни для кого из них революция не стала необходимостью. Они любат в той или иной форме поговорить с ней, но существовать они прекрасно могут и без нее, в их жизни до революции нет не только ничего нестернимого, но и нет почти ничего отравляющего, хотя бы духовно, их жизнь.” А иных людей, чем они, в романе нет (еели говорить о людях, наделенных симпатией автора и изображенных хотя бы со схожей мерой глубины и подробности). Что же касается декларативно страдающего за сценой народа, то он в первой трети романа есть нечто неизвестное, предполагающееся, и истинное отношение автора к этому неизвестному выяснится лишь потом, когда свершится революция. и этот народ вступит в действие. Первая треть романа — это прежде всего история нескольких живущих разносторонней интеллектуальной жизнью, сосредоточенных главным образом на проблеме собственного духовного существования одаренных личностей. Одна из этих одаренных личностей — Николай Николаевич-—-говорит в самом начале романа, что «всякая стадностьприбежище неодаренности, все равно верность ли это Соловьеву, или Канту, или Марксу. Истину ищут только одиночки и порыватот со всеми, кто любит ее недостаточно. Есть ли что-нибудь на свете, что заслуживало бы верности? Таклх вешей очень мало». __ В контексте эта фраза связана с богоискательством Николая Николаевича, но начиная со второй трети романа, мы увидим, как она постепенно станет сконденсированным выражением отношения ав193 И КБ Народу, ив революционному ДВИЖЕНИЮ. 1 вот наступает, вернее, обрушивается революция. Она обрушивается на героев Вашего романа неожиданно, потому что, сколько б они предварительно ни говорили о ней, практически они ее не ждали и практика ее повергла их в изумление. Говоря о том, как революция входит в Ваш роман, даже трудно четко отделить Февральскую революцию от Октябрьской. В романе это выглядит как все вместе взятое, как вообще семнадцатый год, на протяжении которого сначала все переменилось, не так уже резка и не столь’ заметно нарушило прежнюю жизнь «ищущих истину одиночек» — Ваших героев, а потом пошло меняться все дальше, дальше, резче, круче. Жизнь их все больше становится в зависимость от того громадного и небывалого, что происходило в стране, а эта зависимость в свою очередь дальше—больше стала озлоблять их и заставлять жалеть 0 том, что произошло. У мозрительно трудно представить себе роман, многие главы которого посвящены 1917 году и в котором в то же время не существовало бы, как таковых, Февральской или Октябрьской революций с той или иной, но все же определенной оценкой социальной дистанции между тем и другим. Умозрительно это трудно себе предетавить, но практически в Вашем романе дело обстоит именно так! Трудно себе представить, что сначала Февральская, а потом Октябрьская революции, размежевавшие на разные лагери столько ‘людей именно в эти поворотные пункты, не определили бы позиций героев романа, написанного о том времени. Трудно себе представить, что люди, жившие духовной жизнью и занимавшие определенное положение в обществе, не определили бы Так или иначе в то время свое отношение к таким событиям, как свержение самодержавия, приход 5 власти Керенского, июльские события, мятеж Корнилова, Октябрьский переворот, взятие власти Советами, разгон Учредительного собрания. Между тем в романе герои ни о чем из упомянутого не говорят впрямую, не дают прямых оценок событиям, которыми в это время жила страна. Можно, конечно, сказать, что автор просто не пожелал наМы, пишущие сейчас Вам это письмо, прочли предложенную Вами «Новому миру» рукопись Вашего романа «Доктор луивагро» и хотим откровенно высказать. Вам все те мысли, что возникли у Нас после чтения. Мысли эти и тревожные, и если бы речь шла просто о «понравилось—не понравилось», о вкусовых оценках или пусть резких, но чисто творческих разногласиях, то мы отдаем себе отчет, что Вас могут не интересовать эететические препирательства. «Да-да!» «Нетнет! >—могли бы сказать Вы. Журнал отвергает рукопись—тем хуже для журнала; а художник остается при своем мнеHHA 0 ве эстетических достоинствах». Однако в данном случае дело обстоит сложней. Нас взволновало в Вашем романе другое, то, что ни редакция, ни автор не в состоянии переменить пря помощи частных изъятий или исправлений: речь идет о самом духе романа, о его пафосе, об авторском взгляде на жизнь, действительном или, во всяком случае, складывающемся в представлении читателя. 00 этом мы и считаем своим прямым долгом поговорить с Вами, как люди, © которыми Вы можете посчитатьея и можете не поечитаться, но чье коллективное мнение Вы неё имеете оснований считать предубежденным, и, значит, есть смыел, по крайней мере. выслушать его. Дух Вашего романа — дух неприятия социалистической революции. Пафос Вашего романа — пафос утверждения, что Октябрьская революция, ‘гражданская война и связанные с ними последующие социальные перемены нз принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально. Ветающая со страниц poмана система взглядов автора на прошлое нашей страны, и прежле всего на ее первое десятилетие после Октябрьской революции (ибо, если не считать эпилога; именно концом этого десятилетия завершается роман), сводится к тому, что Октябрьская революция была оптибкой, участие в ней`для той части интеллигенция, которая ее поддерживала, было непоправимой бедой, а все происшедшее после нее — злом. . Для люлей, читавших в былые времена Ваш «Девятьсот пятый год», «Лейтенанта Шмидта», «Второе рождение», «Волны», «На ранних поездах» — стихи, в которых, как нам, по крайней мере, казалось, был иной дух и иной пафос. чем у Вашего романа, прочесть его было тяжБой неожиланностью. Думается, что мы не опибемея, сказав, что повесть о жизни и смерти доктора Живаго в Вашем предетавлении. одновременно повесть о жизни и смерти русской интеллигенции, о ее путях в революпию, через революцию и о ее гибели в результате революции. Б романе есть легко ощутимый водораздел, который, минуя данное Вами самим роману деление на две книги, пролегает примерно между первой его третью ий остальными двумя третями, Этот водораздел — семнадцатый год — водораздел между ожидавшимся и сверптивиимея. До этого водораздела Ваши герой ожидали не того, что свершилось, а за этим водоразделом начинает свершаться. то, чего они не ожидали, чего не хотели и что в Вашем изображении приводит их к физической или моральной гибели. Нервая треть Вашего романа. поевяо щенная предреволюционному лвалнатилетию, еще не содержит в себе отчетливо выраженного неприятия надвигавшейся революции. Но, думается, корни этого неприятия заложены уже здесь. В дальнейшем, когда Вы начнете изображать уже свершившуюся. революцию, Ваши взгляды еложатся в систему более стройную. прямолинейную и цельную в своем неприятии революции. Пока же, в первой трети романа, они еще противоречивы: с одной стороны, абстрактно, декларативно, Вы признаете мир буржуазной собственности и буржуазного неравенства несправедлявым и не только отказываетесь от него как от идеала, но и мыслите его неприемлемым для будущего человечества. Однако лишь только от этой общей декларации Вы переходите к изображению жизни. к ЛЮлЯМ. То ОНИ. эти ЛЮЛИ—И сами хозяева _ несправедливой буржуазной жизни, и их интеллигентные слуги, служащие сохранению этой декларативно признаваемой Вами несправедливости, — все они оказываются, за редчайшим, вроде проходимца Комаровского, исключением, прекраснейшими, добрейшими, тончайшими людьми, творящими добро, метущимиея, страдающими, неспособными обидеть мухи. Весь этот мир предреволюционной буржуазной России, декларативно, с общих позиций отрицаемый Вами, практически, как только дело доходит до его конкретного изображения, оказывается вполне приемлемым для Вас, больше того, до щемящей нежности милым авторскому сердцу. Неприемлема в нем лишь некая общая, неизменно остающаяся за сценой Пало сказать. что поначалу, не предвидя той роли, которая будет отведена «Доктору Живаго» в антисоветской пропаганде, ряд западных критиков довольно откровенно высказывался о его невысоких художественных достойнствах. Вот что отмечал, например. Густав Терлинг в западногерманском журнале «Меркур»: роман Пастернака «ни в коем случае нельзя считать полностью удавшимся произведением: он часелен фигурами © очень слабо очерченной пеихологией, хаотичен в построении». Голландекая буржуазная газета «Хет пароол» видела в романе ‹аффектацию, литературную неуклюжесть, натянутую символику и неэкономное — использование действующих лиц». А известный французекий критик Андре Русео без обиняков заявил: «Мне кажется, что реализм Пастернака... весьма недалек op банальности или даже вульгарного натурализма. Вак бы то ни было, в данном случае не ощущаешь той неодолимой силы, с какой обычно захватывают нас великие произведения... Не знаю, сумеет ли этот роман получить большой 1е30- нанес в международном масштабе». Но вскоре ветер подул совсем в другую сторону, как только в американской прессе, в частности, в еженедельнике «Нейши», назвали «просчетом» тог факт, что Пастернак до сих пор не получил Нобелевской премии, и в категоричееком тоне потребовали, чтобы : «этот просчет был исправлен при следующем выборе тауреатов». Страницы запалноевропейCRHX и американских газет и журналов начали заполняться портретами Пастернака, его беседами с буржуазными журналистами, восторженными статьями, в которых прославлялись его антиобщественная позиция, его неприятие советского образа жизни, антинародный дух его последней ЕНИРИ. Именно антинародность романа Настернака, дух ненависти и презрения к простому человеку, пронизывающий от начала до конца это произведение, снискали восторженное признание всех и всяческих врагов дела социализма. Сейчас, уже после присуждения премии. шведская газета «Афтонбладет» в опубликованной ею статье В. Веннберга откровенно считает «преувеличенной» роль Пастернака-прозаика, признавая, что присуждение премии продиктовано политиче°скими мотивами, благодаря которым иваго-Пастернак «обошел» кандидатуру Михаила Шолохова. ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА 9 25 октября 1958 г. № 128 Какой? Той, которой они жили раньше, иб0 ничто новое не входит в их духовную жизнь и не изменяет се. Возможность привычно ‘продолжать ее, без помех со стороны, является для них высшею, ив только личною, но и общечеловеческой цвнностью, и поскольку революция упряз мо требует от них действий, позиции, от вета на вопрос «за» Или «против», пом стольку они в порядке самообороны пере ходят от ощущения своей чуждости ре волюции к ощущению своей враждебно сти к ней. В те суровые годы, потребовавшив самых разных жертв не только от Ins дей, свершавигих революцию, AO A of ев врагов, людей, с оружием в руках 60 ровшихся с ней, «ищущие истину оди4 HOURH> оказались на поверку прот» напросто «высокоодаренными» обывателяз ми, и, право, трудно себе представить, каё бы сложилось в дальнейшем отношение 5 революции, например, у семьи Жива го, не окажись она по тем или иным при+ чинам в зиму восемнадцатого года д такой степени голодной и уплотненной в своей московской квартире, как 970 произошло в романе. Но в Москве оказа лось голодно, холодно и трудно, — и BOT «ищущая истину одиночка» превращает“ ся в интеллигентного мешочника, жел ющего продолжить свое существование любыми средствами, вплоть до забвения того, что он врач, вилоть до соврытия Этого в ГОДЫ всенародных бедствий, 05- лезней, эпидемий. «ВБ том, сердцем задуманном, новом способе существования и новом виде 06° щения, которое называетея царством 60 жием, нет народов, есть личности», — говорит доктор Живаго на одной из стра ниц романа, говорит еще безотносительно 5 своему будущему существованию в годы гражданской войны. Но впоследствия оказывается, что в его замечаний 3810 жен глубокий смысл, имеющий отноше“ ние непосредственно к нему самому. В трудные годы гражданской войны © 10л* ной ясностью обнаруживается, что для него нет народа, есть только он сам — личность, интересы и страдания кото“ рой превыше всего, личность. которая ни в какой мере не ощущает себя частью народа, не чувствует своей ответствен ности перел народом. (Продолженме на 3-Й стр.)