ПИСЬМО ЧЛЕНОВ РЕДКОЛЛЕГИИ ЖУРНАЛА «Новый МиР» Б. (Продолжение. Начало на 2-й стр.) Из веех человеческих ценностей для доктора Живаго. как только он попадает в обстановку жестоких всенародных испытаний, остается лишь одна ценность— цечность собственного «я»; п уже через эту ценность. как дополнительная ценность, люди, так или иначе непосредственно причастные к этому «я». Это «я», олицетворенное в себе и своих близких, не только вдинственное, о чем стоит заботитьея, но в общем единственно существенная в мироздании ценность, вее настоящее и все прошлое олицетворяется в этом «я», если оно погибнет, все погибнет вместе с ним. Неларом в полный унисон мыслям самого Живаго Лариса Федоровна говорит ему в разгар гражданской войны: «Мы с тобой как лва первых человека Алам и Ева, ‘которым нечем было прикрытьея в начале мира, и мы теперь так же разлеты и бездомны в конце его. И мы с тобой последнее воспоминание обо всем том неисчислимо великом. что натворено на свете за многие тысячи лет между ними и нами, и в память этих исчезнуйтих чудес мы дышим и любим, и плачем, и держимся друг за друга, и друг к другу льнем». Открывается новая страница истории человечества — под влиянием Великой Октябрьской революции на десятилетия вперед прихолят в движение сотни миллионов людей во всем мире; но етинетвенной пенностью и единственным воспоминанием обо всем «неисчислимое великом» прошлом человечества оказываются в этот момент ORTON Живаго и человек, лелящий его жизнь! Не кажется ли Вам, что в этом почти патологическом индивидуализмие есть наивная выспренность людей, не умеющих ий не желающих вилеть ничего вокруг себя и поэтому придающих самим себе комичёCRA преувеличенное значение? На олной пз страниц романа Bur yeraми доктора Живаго говорите, что «принадлежность к типу есть конец человека, его осуждение». Это оборотная сторона авторской претензии на то. что Ваши «ищущие истину одиночки» являются людьми незаурядными, людьми, которых He MOABCPCTACMb под какой-то определенНЫЙ ТИП, ЛЮлЬМИ. Которые выше этого. Однако с этим автороким мнением трудна согласиться. Нам не хотелось бы отказать себе в праве опрелелить и доктора Живаго и других, близких ему по луху героев романа, как явление лостаточно типическое в эпоху революции, гражданской войны, да и в последующее время. Мы меньше всего хотели бы утверждать, то таких людей не было или что сульба доктора Живаго далека от TATHGeCKOR. На наш взгляд, доктор иваго как раз олицетворяет в себе определенный тип русского интеллигента тех лет, человека, любившего и умевшего говорить о страданиях народа, но не умевшего быть врачом этих страданий ни в буквальном, ни в переносном смысле. Это тип человека, полного ощущения своей исключительКОСТИ И самодовлеющей ценности, человека, далекого от народа и ‘готового в трудную минуту изменить народу, отойдя в сторону и от его страданий, и от его дела. Это тип «высокоинтеллигентного» обывателя, смирного, когла его не трогаWT, легко озлобляющегося, когла его трогают, и готового в мыслях, да и в поступках на любую несправелливость по отношению к народу, как только он лично начнет ощущать малейшую, лействительную пли мнимую несправелливость по отнотеяяю к себе. Такие люли были, и их было немало, п спор с Вами идет не о том, были ли они или не были, а о том, заслуживают ли они той безоговорочной апологип, которой полон Ваш роман; являются ли они тем цветом русской интеллигенции, каким Вы всеми средствами своего таланта стремитесь прелетавить доктора дуиваго, пли они являются ее болезнью. Появление этой болезни в эпоху безвременья. и реакции межлу первой и второй русскими революциями внолне объягнимо, но стоит ли выдавать этих людей в их обывательской бездейственностью в критические моменты, с их трусостью в общественной жизни, с их постоянным увлонением от ответа «с кем ты?», за высшие существа. якобы имеющие право на объективный сул надо всеми окружающими, и прежде всего над революцией и наDoro . А ведь Вы именно устами этих TOS, п прежде всего устами самого Живаго, стремитесь произвести сул нало всем свершившимся в нашей стране, начиная с Октябрьской революции. Причем. He прибегая ни к каким преувеличениям, можно с полным правом сказать, что Вами, автором, никому не отлано в романе столько безоговорочной симпатии, как Доктору Живаго п людям, разлеляющим его взглялы ло такой степени, что их диалоги в большинстве случаев похожи больше на разговоры е самим собой. Можно добавить К этому, что ни на что другое в’ романе не употреблено столько тщания и таланта. как На выражение мыелей и взглядов этих людей, и что прелетавители ивых взглядов существуют в романе чието количественно, употребляя Ваше выражение — «етално». Они безгласны и не налелевы ни способностью мыслить. ни способностью что-нибуль опровергать на том суде, который в Вашем романе пройзвелится над революцией и в котором и судья, и прокурор. в сущности. олипетворяются в одном лице — в лице Живаго. Ему дано от автора несколько помощников, которые с разными оттенками подлакивают его обвинительным речам, но Aa этом суле отсутствуют защитники всего Tora, ato осужлает Живаго. А можлу тем по мере неулобетв й лишеняй, приносимых ему революцией, Живаго осуждает ее все более озлобленно и непримиримо. Нам кажется не лишним прослелить хол этого однобокого процесса. .9т0 слелует слелать не ради изобилия питат. а рали гого. этобы Вы сами увидели все это разом. вместе. Быть может. пока эта было рассыпано порознь срели перипегий громадного роMana. Вы сами не до конца осознавали, что паппсано Рами. Хотелось бы верить В ЭТО. рой он существует. А так как благополучие его существования есть вообще главный критерий всего на свете, то. стало быть, затеянная переделка жизни ни К чему, и он скорее за возврат к старому, чем за продолжение этой переделки, «Во-первых, — говорит он командиру партизанского отряда Ливерию Аверкиевичу, — идеи общего совершенетвования так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это вее еще далеко от осуществления, & за одни еще толки 0б этом заплачено такими морями крови, что. пожалуй, цель не оправлывает средетвз. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни. я теряю власть над собой и впалаю в отчаавие». И, сказав это, он снова возвращается к той же мысли немножко дальше’ «Переделка жизни! Так могут рассуждать люди, хотя, может быть, и видавшие виды, ни разу не узнавшие жизни, не почувствовавшие ее духа, души ee. Для них существование — это комок грубого, не облагороженного их прикосновением материала, нуждающегося в их обработке. А материалом, веществом жизнь никогда не бывает. Она сама, если хотите знать, непрерывно себя обновляющее, вечно себя перерабатывающее начало, она сама вечно себя перелелывает и претворяет, она сама кула выше наших с вами тупоумных теорий». Итак, переделка жизни не нужна, & теории. влохновляющие эту переделку, туToy ABI! Цод прикрытием красивых слов 06 обновляющем и перерабатывающем начале самой жизни ожесточенный вопль: не трогайте меня! Верните мне то, что я имел, ибо это для меня главное. & на остальное мне наплевать! Через страницу Живаго говорит об этом уже с полной откровенностью. «Я допускаю, что вы светочи ий 0свободители России, что без вас она пропала бы, погрязши в нищете и невежестве, и тем не менее мне He до вас и наплевать на вас, я не люблю вас и ну вас всех к черту». Трудно представить себе более 300л0- гическое отщепенство, чем эта позиция: может быть, то, что вы делаете для России, и полезно, но мне наплевать на это! И вот, вернувшись из партизанского отряда, куда его забрали силой, потому что некому было лечить раненых, й где оя стрелял в бедых, сочувствуя им, и лзЧил красных, чуветвуя в ним отвращение, доктор Живаго возвращается в Юрятин и видит новые декреты, развешанные в занятом красными городе. Й здесь он снова вспоминает о том, о чем вспомянал его честь, когда они ехали из Москвы. о первых декретах революпии. «Что это за надписи? — думает он, глядя на декреты.—Прюшлоголние? Нозапрошлогодние? Один раз в жизни он восхищался безоговорочностью этого языка и прямотою этой мысли. Неужели за это неосторожное восхищение он полжен расплачиваться тем, Чтобы в жизни больше уже никогда ничего не видеть, кроме этих на протяжении долгах лет не меняющихся шалых выкриков и требований. чем дальше; тем более нежизнеявых. неудобопонятных и неисполнимых? Неужели минутою слишком широкой 9тзывчивоети оп навеки закабалил себя?». Ощущение побеждающей революции 10 такой степени угнетает Живаго, что он готов проклинать себя, — нет, не за дела и поступки, совершенные во имя рэволюции, таких дел и поступков за ним не числится, а всего лишь за одно минутное восхищение первыми декретами Советской власти! Такова философия главного героя baшего романа. человека, которого Tak Ke нельзя вынуть из него, как душу из Teла. Таков хол его мыслей о революция. таков его прокурорский тон. такова его сила ненавиети в ПОЕВОлЮЦИии. Можно было бы привести еще много мест из романа, которые бы на разных этапах и в разных вариациях повторяли те. же суждения, HO, пожалуй, это излишне, — общий хол предпринятого доктором Живаго судопроизводетва над революцией и так ясен. Текет псалма считался чудодействеяным, оберегающим от пуль. Его в виде талисмана надевали на себя воины еще в прошлую империалистическую войну. Прошли десятилетия, и гораздо позднее его стали зашивать в платье арестованные и твердили про себя заключенные, когда их вызывали Е слелователям ча ночные допросы. От телефониста Юрий Андреевич перешел на поляну к телу убитого им молодого белогвардейца. На красивом лице юноши были написаны черты невинности и все простивиего страдания. «Зачем я убил его?» — подумал доктор. Он расстегнул шинель убитого и широко раскинул ее полы. На подкладке по каллиграфической. прописи, старательной и любящей рукой, наверное, материнской. было вышито «Сережа Ранцевич»— имя и фамилия убитого. Сквозь пройму сережиной рубашки вывалились вон и свесились на цепочке наружу крестик, медальон и еще какойто плоский золотой футлярчик, или тавлинка, с поврежденной, как бы гвоздем вдавленной крышкой. Футлярчик был полураскрыт. Из него вывалилась сложенная бумажка. Доктор развернул ее и глазам своим не повёрил. Это был тот же девяностый пезлом, но в печатном виде и во всей своей славянской подлинности. В это время Сережа застонал и потянулся. Он был жив, как потом обнаружилось. он был оглущен легкой внутренней контузией. Пуля на излете ударилась в стенку материнского амулета, и это спаело его. Но что было делать с лежавшим без памяти? Озверение воюющих к этому времени достигло предела. Пленных He доводили живыми до места назначения, неприятелёских раненых прикалывали ва поле. При текучем составе лесного ополчения, в которое то вступали новые охотники. то уходили и перебегали к неприятелю старые участники, Ранцевича. при строгом сохранении тайны, можно было выдать за нового. недавно примкнувшеTO соознива. . Юрий Андреевич снял с убитого телефониста верхнюю одежду и с помощью Ангеляра. которого доктор посвятил в свой замыслы, переодел не приходившего в сознание юношу. Он и фельдшер выходили мальчика. Вогла Ранцевич вполне поправился, они отпустили его, хотя он не таил от своих избавителей, что вернется в ряды колчаковеких войск и будет продолжать борьбу с красными». Уже. прочтя весь роман, мы снова и снова в мыслях возвращались в этой главе. потому что она — ключ к очень многому. Думается, нет смысла спорить, что вся глава написана с позиций полного авторского сочуветвия к доктору Живаго и безраздельного оправдания всех его мыслей и поступков. Но что это за мысли й что это за поступки? Чему Вы сочувствуете и что Вы оправтываете как автор? Итак, насильственно ‘ мобилизованный врач вынужден быть у партизан. Доктоpy Живаго, по Вашим словам, приходится нарушить международную конвенцию 0 Красном Кресте и принять участие в б0евых действиях. Люди, которые идут в атаку на партизанскую цепь, где находитея и доктор. в его глазах прекрасны, привлекательны. героичны. Все его’ сочуветвие на их стороне. Они близки ему по духу, по нравственному складу, он от луши желает им удачи. то есть не будет преувеличением сформулировать, что ов всецело на их стороне духовно. Спраптивается. что же останавливает его от того, чтобы, как Вы пишете. — обретя избавление, перейти на их сторону и физически. Только одно то. что это COпряжено с опасностью для жизни. Вот и все! И Вы. очевидно. вполне искренне считаете” это объяснение вполне достаточным для того, чтобы не только объяснить, HO и оправдать двурутничество Вашего героя. Вы называете это более изысканно «двойственностью чувств», но, право же, по отношению к человеку, который, лежа с теми, кого он ` ненавидит, стреляет в тех, кого он любит. единствеяно рали сохранения своей шкуры— «двойственность чувств» слабоватая терминология. А все последующее, со стрельбой доЕтора по обторелому дереву, когда он. He желая ни в кого целиться, в то же время, одного за другим, сваливает трех людей, которые, по Вашему деликатному выраженяю, «пересекали прицельную линию в момент ружейного разряда». —это уже отлает иезуитством. тем самым иезуитством, в котором сам доктор Живаго так часто и так облыжно готов обвинять кого угодно. Здееь Ваш доктор Живаго напбминает того ханжу-монаха, который соблюдает пост, перекрестив мясо в рыбу; с той разницей. что здесь речь илет нео мясе и рыбе. а о человеческой крови и человеческих жизнях. Итак. на протяжении короткого отрезка времени Ваш герой проходит сложный путь многократного” предательства: он сочувствует белым и лоходит в своем сочуветвий до желания перебежать к ним, не решивигиеь слелать это, он начинает стрелять сначала вообще, а в конце концов по тем самым белым. которым он с0- чувствует. Потом он испытывает чуветво жалости уже не к белым, а к красному телефонисту, которого убили эти белые. Велед за этим он сочувствует убитому им молодому белогварлейцу, спрашивает себя: «Зачем я убил его?». А когда выясняется. что этот белый we убит. a лишь контужен прячет его, выдает 8a партизана и, оставаясь сам у красных, отпускает его. зная от него самого, что тот вернется в ряды колчаковцев и булет драться с красными. Так поступает Ваш доктор иваго, вселяя К себе этим тройным, если не четырехкратным, предательством чувство прямого отвращения у всякога сколько-нибудь душевно здорового человека: отбросим здесь даже различие в политических взглядах — просто у субъективно честного человека, хоть раз в жизни оценившего свою совесть дороже своей шкуры! А ведь между тем Бы всею силой своего таланта стремитесь эмоционально оправлать в этой сцене Живаго, и, тем самым, в конечном ‘итоге приходите к апологий поехлательства. Доктор не знал никого из вих, но лица половины их казались ему привычными, виденными, знакомыми, Олни наноминали ему былых школьных товарищей, Может статься, это были их младшие братья? Других он словно встречал в театральной или уличной толпе в былые голы. Их выразительные, прявлекательные физиономии казались близкими. евоими. Служение долгу, кАк они его понимали. одушевляло их восторженным молодечеством. ненужным, вызывающим. Они шли рассыпным редким етроем, выпрямивигись во весь роет, превосходя выправкой кадровых гвардейцев, и, бравируя опаеностью, не прибегали к перебежке и залеганью на поле, хотя на поляне были неровности, бугорки и кочки, за которыми можно было укрыться. Пули партизан почти поголовно выкашивали их. Посреди широкого голого поля, по которому двигались вперед белые. стояло мертвое обгорелое дерево. Оно было обуглено молнией или пламенем костра. или раещеплено и опалено предшествующими сражениями. Каждый наступавший добровольческий стрелок бросал на него взгляды. борясь © искушением зайти 3a его‘ ствол для более безопасного и выверенного прицела, но пренебрегал соблазHOM и шел дальше. У партизан было ограниченное число патронов. Hx следовало беречь. Имелся приказ, поддержанный круговым уговором, стрелять с коротких дистанций из винтовок, равных числу видимых мишеней. Доктор лежал 0ез оружия в трззе и наблюдал за ходом боя. Вее его сочуветвие было на стороне героически гибнувших детей. Он от луши желал им удачи. Это были отпрыски семейств, вероятно, близких ему по духу, его воспитания, его нравственного склала. его понятий. Шевельнулась у него мысль выбежать к ним на поляну и сдаться, и таким образом обрести избавление. На шаг был рискованный. сопряженный с опасностью. Пока он побежал бы до середины поляны, подняв вверх руки, его могли бы уложить с обеих сторон, поражением в грудь и спину, свои — в наказание 3a совершенную измену, чужие — не разобрав его намерений. Он ведь не раз бывал в подобных положениях, продумал все возможности и давно признал эти планы спасения AON PRO Abd. И, МИPach с двойственностью чуветв, доктор продолжал лежать на животе, лицом к поляне и без оружия следил из травы за холом боя. Однако созерцать и пребывать в бездействии среди кипевшей кругом борьбы не на живот. а на смерть было неMBICIHMO и выше человеческих сил. Й дело было не в верности стану, к которому приковала его неволя, не в его с0бственной самозащите, а в следовании порядку совершавшегося, в подчинении законам того, что разыгрывалось перел ним и вокруг него. Было против правил оставаться к этому в безучастии. Нало было делать то же, что делали другие. Шел бой. В него и товарищей стреляли. Нало было отстреливаться. И когда телефонист рядом © ним в цепи забилея в судорогах и потом замер и вытянулся, застыв в неподвижности, Юрий Андреевич ползком подтянулся К нему, снял с него сумку, взял его винтовку и, вернувшись на прежнее место, стал разряжать её выстрел за выстрелом. _ Но жалость не позволяла ему делиться в молодых людей, которыми он аюбовался и которым сочуветвовал. А стрелять сдуру в возлух было слишком глупым и празлным занятием, противоречивитим его намерениям. И. выбирая минуты. когда межлу ним и его мишенью не становиль ся никто из нападающих, он стал етрелять в цель по обгорелому переву. У него были тут свои приемы. Пелясь и по мере все уточняющейся наводки незаметно и не до конца усиливая нажим собачки. как бы 0ез расчета когда-нибудь выстрелить, Пока спуск курка и выстрел не следовали сами собой как бы сверх ожидания, доктор стал се привычной меткостью разбрасывать вокруг помертвелого дерева сбитые с него нижние отеохшие сучья. Но, о ужас! Вак ни остерегалея доктор, как бы 6 попасть в кого-нибудь, то один, то. другой наступающий влвигались в решающий миг между ним и деревом и пересекали прицельную линию в момент ружейного разряда. Двух он 3задел и ранил, & третьему несчастливцу, свалившемуся недалеко от дерева, это стоило жизни. Наконец. белое командование. убедившись в бесполезности попытки, отдало приказ отступить. Партизан было мало. Йх главные силы частью находились на марше, частью отошли в сторону. завязав дело с более крупными силами противника. Orряд не преследовал отступавших, чтобы 86 ВЫТаТь своей малочислеаявоети. Фельдшер Ангеляр привел ва опушку двух санитаров с носилками. Доктор велел им заняться ранеными. & вам подошел к лежавшему без лвижения телефонисту. Он смутно надеялся, Что тот, может быть, еще лышит и его можно будет вернуть к жизни. Но телефонист был мертв. Чтобы в этому удостовериться окончательно. Юрий Андреевич расстегнул на груди у него рубашку и стал слушать ero cepine., Ono se работало. Ha mec y убитого висела лаланка Ha снурке. Юрий Андреевич снял ее. В ней оказалась зашитая в тряпицу, истлевшая и стершаяся по краям сгибов 6умажка. Доктор развернул ее наполовину раепавшиеея и рассыпающяеся доли. Бумажка содержала извлечения из девяНостого псалма с теми изменениями и отклонениями, которые вносит народ В молитвы. постепенно удаляющиеся от подлинника от повторения к повторению. Отрывки церковно-славянского тевста были переписаны в гоамотке по-русеки. В пеалме говорится: «Живый в помощи вышнего». В грамотке это стало заглавием заговора: «Живые помощи». Стих псалма: «Не убойшися... от стрелы летящия во лни (лнем)» превратилея в слова ободрения: «Не бойся стрелы летящей войны». «Яко позна имя моё». — говорит псалом. А грамотка «Поздно имя мое». «С ним есмь в скорби, изму его...» СТАЛО в грамотка «Склпто в зиму его». Бот доктор Живаго едет в Юрятин и спорит с Костоедовым, который говорит ему, что он ничего не знает и знать не хочет: «А что ж, и правда не хочу. (0- вершенно верно, Ax, подите вы! Зачем мне все знать и за весе распинаться? Время не считается со мною и навязывает мне, что хочет, позвольте и мне игнорировать факты, Вы говорите мне: «слова не сходятся с действительноетью» — а есть ли сейчае в России лействительность? По-моему, ее так запугали. что она скрывается». А вот другое рассуждение — относящееся к тому же восемнадцатому или девятнадцатому (это в романе трудно определить) году, к той же поезлке в Юрятин. На этот раз тирада приналлежит не самому Юрию Андреевичу, а его тестю, Александру Александровичу, человеку, с которым они на всем протяжении гражданской войны живут в полном согласии и в разговоры с которым нало тщательно вчитываться, чтобы вдинственно по знакам препинания определить, что в них принадлежит Живаго, а что — Александру Александровичу. «Довольно. Я понял. Мне нравится твоя постановка вопроса. Ты нашел именно нужные слова. Вот что я скажу тебе. Помнишь ночь, когда ты принес листок с первыми декретами, зимой. в метель. Помнишь, как это было неслыханно безоговорочно. Эта прямолинейноеть покоряла. Но такие вещи живут в первоначальной чистоте только в головах создателей и то только в первый день провозглашения. Иезуитство политики на другой же день выворачивает их наизнанку. Что мне сказать тебе? Эта философия чужда мне. Эта власть против нас. У меня не спрашивали согласия на эту ломку. Во мне поверили. а мои поступки, даже если я с9- вершил их вынужденно. меня обязывают». Так говорит Александр Александрович в ответ на вопросе Живаго о том. как им совместно выработать наиболее приличные формы мимикрии, такие, чтобы не краснеть друг за друга. Заключительные слова насчет вынужденных поступков сказаны тут в общем, всуе, — никаких особых поступков в пользу революции ни Живаго, ни Александр Александрович не совершили, а просто, оказавшиеь при большевиках в Москве, служили, получали за это паек. а потом. когда он оказалея недостаточным, поехали искать более сытное место. Веуе — и насчет обязанности. Весь последующий ход романа показывает, что и у Александра Александровича, и у Живаго нет намека на ощущение своих обязанностей перед революцией или народом. Что же остается? Утверждение. что их обманули, что однажды ночью им понравилась прямолинейность первых советских декретов. а потом, когда прямолинейность этих декретав стала претворяться в жизнь и затронула их собственный быт. они почувствовали. что эта власть против них. Рассуждения объяснимые, необъяснимо другое—зачем` выдавать истца за судью! Но за революцией, принестей неудобства и лишения доктору Живаго, стоит определенная Философия: революция не права по отномению к Живаго. поэтому не права и стоящая за ней философия. значит, следует объявить ве несостоятельной. «— Марксизм и наука? — спрашивает в начале второго тома доктор Луиваго.—Спорить 0б этом с человеком малознакомым, по меньшей мере, неосмотрительно. Но куда ни шло. Марксизм елишком плохо владеет собой. ‘чтоб быть наукой. Науки бывают уравноветеннее. Марксизм и объективность? Я не знаю течения более обособившегося в себе и далекого от фактов. чем марксизм». В этой филиппике против марксизма чувствуется уже достаточно разлражения, но в полную свою меру оно проявляется несколько позднее, когда Живаго встречается в Юрятине с Ларисой Фелоровной. (Суля по некоторым намекам, это левятнадцатый год. ) «— Вы ИЗМЕНИЛИСЬ, — Говорит она.-— Раньше вы судили о революции не так резко. без раздражения. — РВ том-то и дело, Лариса Федоровна, что всему есть мера. за это время пора было прийти к чему-нибудь. А выясняется, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок — единственная родная стихия, что их хлебом не корми. а полай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения’ мйров, переходные периоды — эта их еамоцель. Ничему другому они не научились, ничего не умеют, А вы знаете, откула суета этих вечных приготовлений? От отсутствия определенных готовых способностей, от неодаренности. Человек рождается жить, а не готовитьея к жизни. И сама жиань, явление жизни. зар жизни так захватывающе нешуточны! Так зачем подменять ее ребяческой арлекинадой незрелых вылумок, этими побегами чеховеких школьников в Америку?» Итак. Миваго в девятнадцатом голу уже считает. что революции было пора прийти 5 чему-нибуль, а она не пришла. Ё чему — этого мы не знаем! Суля по его эгоцентричесвким взглялам на то. что хорошо, й на то. что плохо, по’ крайней мере, к тому. чтобы он, Живаго. снова жил гой же нормальной ий безбедной жилнью. какой он жил 10 революций. 0лнако революция еще не слелала для него этого. и он сердит на нее и выносит приговор и ей самой, и её деятелям: они не одарены, ничему не научились и ничего не умеют... А гражданская война кажется ему незрелой вылумкой, побогом чеховских пкольников в Америку. Остроумие довольно дешевое, но злость, надо отдать должное. ве шуточная! Вокруг Живаго происходит ломка и перелелка жизни, ломка жесгэвая, Еровавая, трудная, Целесообразность и правоту которой можно оценить . только с позиций общевародных интересов, с позиций человека. который ставит народ превыше всего. Но именно Этой позиции нет у Живаго — его позиция противоположна. Он судит народ и творимое народом с позиции своего личного физического и духовного благополучия, и совершенно естественно, что. стоя на этой позиции, он, в условиях гражданской войны, чем дальше, тем чаще возвращается в мысли, что оставленное им позади для него лучше той действительности, в котоАСТЕРНАКУ Что же приводит Вас к этой анологии? На наш взгляд, все тот же гипертрофированный до невероятных размеров индивидуализм. Личность Живаго для Вас есть высшая ценность. Духовный мир доктора Живаго есть высшая ступень духовного совершенетва, и, во имя того, чтобы сохранилось это высшее духовное доетижение и его жизнь, как сосуд, заключающий эту ценность в себе, — во имя этого позволительно преступить все. Однако в чем же, в конце концов, заключается содержание высшей духовной ценности доктора Живаго, что такое его’ индивидуализм. защищаемый им страшHoH пеной? Содержание его индивидуализма — это самовоехваление своей пеихической сущности, доведенное до отождествления ее е миссией некоего религиозного пророка, Живаго’ — поэт, не только врач. И чтоб убедить читателя в реальном значении его поэзий для человечества, как он сам ее понимает, Вы заканчиваете роман сборником стихов своего героя. Вы жертвуете при этом лучшую долю личного своего поэтического таланта избранному Вами персонажу, чтобы возвеличить его в глазах читателя и, вместе с тем, как Не больше сблизить его с самим с0- ой. Чаша страданий доктора чъиваго на земле испита, и вот его тетрадь — 3aвещание будущему. Что мы в ней находим? Кроме уже опубликованных в печати стихов. здесь особый емыел для понимания философии романа приобретают стихи о крестном пути Христа на земле, Здесь слышится прямая перекличка с духовным томлением героя, изображенным в прозаической части романа. Параллели становятся ясны до предела, ключ к ним дается физически ощутимо из рУЕ автора в руки читателя. В заключительном к роману стихотворении Иуваго рассказывается евангельское «моление о чаше» в Гефеиманском саду. Слова Христа к апостолам содерЖжат фразу: «Вас господь сподобил УКить в дни мои...» Разве это не повторение уже сказанных доктором слов в своих «друзьях» — интеллигентах, поступавших не так. как поступал он; «Ехлинственно живое и Яркое в вас — 3910 TO, что вы жили в одно время со мною и меня знали»? Bech путь М\иваго последовательно уполобляется евангельеким «Страстям Господним», и стихотворная тетрадь-3завещание доктора заканчивается словами Христа: «Ko мне на суд, как баржи каравана, Столетья поплывут из темноты». Этим завершается роман. Его герои, как бы повторяющий крестный путь ва Голгофу. последним. своим еловом к читателю, как Христос, прорицает будущее признание сотворенного им на земле во имя ее очищения от греха. Не в том ли состоял «крестный» путь Живаго. что доктор-поэт, вещающий свое «второе пришествие» и суд над человеком, в действительности презирал реального человека. возводя себя на недосягаемый для смертного пьедестал? Не в том ли состояло призвание этого интеллигентского мессии, что рали спасения своего «духа» он убивал. предавал. ненавидел человека, мнимо сострадая ему лишь затем. чтобы возвысить себя над ним ло самообожествления? В этом. собственно, и заключается все содержание высшей духовной ценности доктора Живаго. его гипортрофированного индивидуализма. В сущности, доктор нисколькс не осуществляет своей ‘претензии на мессианство, потому что искажает, но не повторяет пути обожествляемого им евантельского пророка: христнанством на мрачной дороге доктора Живаго и ве пахнет. потому что он меньше всего заботился о человечестве и больше всего 0 себе. т Так, под покровом внешней утонченности и нравственности вырастает фигура человека, в сущности своей 0езнравственного, отказывающегогя иметь какие-нибудь обязанноети перед народом и претендующего только на права, В том числе и на якобы позволительное для сверхчеловека право ненаказуемого предательства. : Ваш доктор Живаго, благополучно пройдя через Сциллы и Хариблы гражланской войны, умирает в конце двадцатых годов, растеряв близких его сердцу людей, вступив в какой-то странный брак и изрядно опустившись. Незадолго до смерти в разговоре с Дудоровым й Гордоном (по Вашей воле предетавляющих старую интеллигенцию, пошедтую сотрудничать с Советской властью) он в их лице награждает эту интеллигенцию предемертным злобным плевком. И как только Вы не ‘аттестуете здесь злосчастных собеседников Вашего Живаго, как только Вы не казните их за то, что они не заняли позиций сверхчеловека, & пошли вместе с революционным народом через все его бедствия и испытания. Им и «не хватает нужных выражеНИЙ», они и «не владеют даром речи» и «в восполнение бедного словаря по нескольку раз повторяют одно ий то же»: Им и свойственно «бедствие среднего вкуса, которое хуже бедствия безвкуси= цы», они и отличаются «неумением свободно думать и управлять по своей воле разговором»; они и «обольщены етереотипноетью собственных рассуждений», они и «прийимают за общечеловечность подражательность = свойх пропиеных Чувств»; они и «ханжи», и «несвободные люди, идеализирующие свою неволю», и так далее, и тому подобное. Й, слушая их речи, Ваш доктор Живаго, который, как Вы пишете, «не выносил политического мистицизма советской интеллигенции, того, что было ее высшим достижением, или, как тогда бы сказали, «луховным потолком эпохи», высокомерно думает ос своих друзьях, пошедших служить Советской власти: «Да, друзья, о, как безнадежно ординарны вы ий круг, который вы представляете, и блеск и искусство ваших собственных имен и авторитетов. Единственно живое й яркое в вае — это то. что вы жили в одно время со мною и меня знали». (Окончание на 4-Й сто.) ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА _№ 128 25 октября 1958 г. 3 Этот суд можно, не колеблясь, назвать шемякиным судом, причем 8л06- ность той кривлы, к которой прихолит Живаго в своих суждениях о революций, усугубляется ощущением его собетвенного бессилия хоть как-нибуль встать ей поперек дороги. Доктор Живаго пеихологически разлвоен: его внутренней нёнависти к революции хватило бы на двух Деникиных. но Так как он в то же время считает высочайшей мировой ценностью свов «я», то во имя безопасности этого «я» он не может и не хочет рискнуть ни на какие орямые контрреволюциовные действия и, духовно давно определившись по ту сторону. физически продолжает находиться между лвумя лагерями. В этом смысле особенно показательна четвертая глава второй книги Вашего романа. Мы уже упоминали 00 этой главе мельком, но для Того. чтобы 40 конца определить вею пропасть между вашим отношением к доктору Живаго, такому, каким Вы ваписали его в романе. и Ваших собственным автореким отношением кзнему, нам кажется необхолимым вернуться к этой главе. Фна не велика, давайте перечтем ее вместе полностью. «Но уежлународной конвенции о №расHOM Кресте военные врачи и служащие ванитарных частей не имеют права в0о9- руженно участвовать в боевых действиях воюющих. Но олнажлы доктору против воли пришлось нарушить это правило. энвязавшаяея стычка застала его ва поле и заставила, разлелить сульбу сражяюЮщихея и отстреливалться. Партизанская цепь, в которой 3aстигнутый огнем доктор залег рядом с телеграфистом отряда. занимала лесную опушку. За спиной партизан была тайга, впереди — открытая поляна, оголенное, незащищенное пространство. по которому шли белые. наступая. Ония приближались и были уже близко. Доктор хорошо их видел, каждого в лицо. Это были мальчики и юноши из невоенных слоев столичного общества и люди более пожилые. мобилизованные из запаса. Но тов задавали первые, молодежь, студенты первокурсники и гимназисты восьмиклассники, недавно записавшиеся в лобровольиет.