СТРОИТЕЛЬ
	WwW eee

баюдать’ за
работой ледокола? Креп­кой, упрямой грудью на­валивается OH на лед,
давит ero, раздвигает,
крошит. Порой кажется,
что льды, плотно обсту­пившие судно, сейчас раз­давят его, как скорлупку.
Но вот корабль кырывает­ся из ледяного плева, и
перепл его носом на сереб­ид

на рисберму, сёл и спо­койно сказал:
— Пока не дадите ра­боты, не уйду отсюда.
Куда девать ЭТОГО
упрямца? Все участки
давно укомплектованы.
— Будешь кирпичи
таскать? 2
Парень встал, взвалил
сундучок на плечо и спро­мм м >> >

бочего, а, напротив,
притягивает.

Лодыри жалуются на
Гоголенко:

— Если работаешь с
Жоркой, некогда и поку­рить.

Как тот Маленький

упрямый ледокол, проби­вающий путь многим ко­паблям, так и Жора не
только сам пробиваеётся
			через все трудности, но и
ведет за собой бригаду.

Целый день он трудит­ся, а потом отправляется
играть 8B футбол,  зани­мается тяжелой  атлети­кой. Теперь ребята шутя
называют его «наш Под­дубный».  

— В кого ты такой,
}[ора? — спрашиваю я
этого богатыря-строителя.

— В батю, — не заду:
мываясь, отвечает Жора.
— Он в колхозе брига­дир. Сам не спит и людям
не дает, все в‘поле дав
	поле.
Оказывается, что и в
колхозе Жора работал так
же, как на стройке. Он
изобрел «короткие вилы».
Ими сподручнее было на­метывать стога. Все гру­зили по шесть возов, а
Кора — двенадцать!
Кора  Гоголенко—на­стоящий самородок. ЗАдо­ровый, могучий, будто
‘прямой потомок Святого­ра, он шагает по свету,
играя мускулами, ища се­бе работу по плечу, и от
него исходит сияние силы,
трудолюбия, поэзии труда.
	Юрий ЯКОВЛЕВ
	ры пробивали доро­гу в тайге — от но­вого карьера к реке.
Дорогу надо было проло­жить быстро, и трактори­сты не спали по двое су­ток, обед им привозили к
машинам. В ночь, когда
работа была закончена и
Иван, отсутствовавший не­сколько дней, вернулся в
поселок, в общежитие, ему
захотелось рассказать ко­му-нибудь, как здорово
управились они с этой до­рогой. Он подумал, что
можно бы написать отцу,
не хвастая, конечно
(чем хвастать-то), а прос*
то поделиться,  расска­зать, что приходится
делать, и он решил, что
напишет. Но утром ото­шедшие трудные дни сно­ва казались ему самыми
обыкновенными. и ОН
опять не написал.
Вскоре Иван получил
письмо от отца. <Что ж
ты, курицын сын, сообще­ний о своей жизни He
	шлепть? Запрос я в твон
комсомол сделал: жив,
мол, или’ нет. Написали
машинкой  отпечатанное
письмо: жив и герой, мо­жете гордиться... Так вот:
герой— это хорошо, конеч*
но, а чуткость иметь на“
до, чтоб мать слезы не
точила... ПВозноситься —
последнее дело. Понял,
	Иван!»

Он прочитал, растерян­но огляделся, и было
ему и стыдно, и приятно.
	м. РОЩИН
	перед его носом на сереб­ристой поверхности льда
ворникает ломаная, Kak­молния, трещина...

Я вспомнил о неболь­OM портовом Ледоколе,
когда познакомился с ра­бочим второго участка
строительного управления
плотины Сталинградской
ГЭС Жорой Гоголенко.
	Крепко сбитый, смуг­лый, с черными  жестки­ми волосами и густыми
бровями, сросшимися на
переносице, он стоял в
комбинезоне, — забрызган­ном бетоном. Из-под бре­зента куртки виднелась
свежая тельняшка.

Может быть, именно бе­лые и голубые полоски
напомнили мне о ледоко­ле. Но скорее всего ?Кору
Гоголенко роднило в моем
воображении с  ледоко­лом упорное трудолюбие. .

Как он попал на пло­тину? По комсомольской
путевке? Списался с кем­нибудь из друзей? Her.
Жора приехал сам. На
собственный страх и риск.
Пришел в котлован со
своим сундучком и попро­сил работы. Ему ответи­ли, что работы пока нет.
Тогда юноша снял сунду­чок с плеча, поставил его
	PAHTOPH CT
Иван Петров, ]
двадцатиле т­ний парень, уже полтора
года работающий на Ан­гарской стройке, просла­вился неожиданно.

Когда вокруг поселка
гидростроителей горела
	таига и огонь подошел к
самым домам, на помощь
пожарным пришли буль­дозеры. Девять машин
двинулись по черной и
дымящейся, как сковоро­да, земле, сбивая огонь и
ломая деревья. Иван Пет­ров задохнулся, обжегся,
сдал машину чуть‘ назад
и, черный, страшный, вы­скочив из дыма, замахал
пожарным, чтобы напра­вили на него струю из
брандспойта.

Тут его и сфотографи­ровали. Девять тракторн­стов давили своими Ma­шинами огонь - все ра­ботали не хуже Ивана,
HO сфотографировали
именно его, и снимок был
напечатан в газете.

Сгоряча он хотел по­слать газету домой, в де­ревню, отцу. Но не по­смел. Отец у Ивана был
герой, кавалер орденов
	«Славы» и знаменитый в
районе бригадир: Он лю­бил повторять, что награ­ды получают по-разному:
«дуриком», которые че­ловеку даются хотя и за­служенно, но случайно, и
	«трудовые» — их
ждут, не ищут, они. сами
приходят. Иван чувство­вал, что на пожаре он
прославился именно «<ду­риком». Но после этого
ему еще сильнее захоте­лось сделать что-нибудь
необычайное.

Он работал на Ангаре,
на церемычке. Машины
везли щебень, камень,
	‚песок, а он над самои во­дой выравнивал эти го­ры, заполнял промоины.
	сил.
— „Куда идти?

С первого дня работы
на Сталинградгидрострое
{Жора Гоголенко поразил
всех. Но норме полага­лось переносить 500 кир­пичей в смену. Жора пе:
ретаскивал 6 тысяч штук!
И так он работал изо дня
в День. .

Слава об упорном ра­ботяге шла по участкам.
Он завоевал право рабо­тать на плотине. И здесь
?Кора трудился за троих.

Обладая природной сме­налкой и необоримой фи­‘зической силой, Пора ос
	ваивал одну производст­венную специальность за
	другой. Вот он уже хоро:
птий бетонщик, легко пе­ребрасывает тяжелый ви­братор и так основательно
	прорабатывает бетонную
массу, что в ней не оста­ется ни единого  ПУ­зырька воздуха. 7Кора ос­воил бетонное дело, и ему
захотелось стать сварщи­ком: «Все варят, и я х0-
чу!..>

Так, за считанные неде­ли он стал человеком, от­носящимся к разряду «не­заменимых». Где трудная
работа. — там Жора.
	ТРЕЕ ЕР ЕРИГРЕЕРЕ Е ЕРРЕ Г ГР РИ РИРЕРЕЕЕИИИЕЕЕИИЕ
	BOJIbBIIOMY KOPAB IBF...
	А СТАПЕЛЕ Николаевского судостроительного
Н завода имени Носенко, возвышаясь над завод­скими цехами и строящимися судами, стоит
ромный красноватый корпус корабля. Его размера­х нельзя не восхищаться. По длине — это городской
артал, раскинувшийся на двести с лишним метров,

высоту — десятиэтажный дом, а с надстройками,
калуй, и двенадцатиэтажный; внутри же — целый

род с сотнями жилых помещений, со своим заводом
мастерскими, больницей и кинотеатром, хлебопе­рнейи прачечной, типографией и библиотеной.

..Лифт поднимает нас на верхнюю палубу. Здесь
чинается наклонный тоннель, называемый слипом,
- «входные двери» для китов. Но верхняя палуба
леко не «самая верхняя». Нужно подняться еще на

несколько. «этажей»;
палубе вертолета.

‚ Это звучит ново и необычно — «палуба вертоле­та». Впрочем, необычного здесь очень и очень много,
Например, две дымовые трубы судна будут связаны
одним кожухом. Ничего особенного, правда? Но ко­жух этот, оказывается, служит одновременно и анга­ром для вертолета. Обыкновенные корабельные мач­ты тоже на первый взгляд ничем особенным не отли­и лишь тогда. мы окажемся на

‘чаются. Но внутри мачт оборудуются элеваторы для

транспортировки муки, получаемой из китового мяса.
ВАЖДЫ в течение дня я слышал на заводе

Д острый разговор.
Атакующей стороной был старший механик
китобазы «Советская Украина» Михаил Васильевич
Волкаш («старый морской волкаш», как заметил один
	 
		из его оппонентов), уже немолодой,
настойчивый человек. Вместе со стар­шим помощником капитана Б. Сидоро­вым он представляет на заводе не су­ществующую еще команду корабля.

— Не понимаю, что значит «не бу­дем переделывать»! — горячился Ми­хаил Васильевич, обращаясь к главно­му строителю М. Максименко.

Он обводил глазами всех присут­ствовавших, ожидая поддержки. Про­исходило это в приемной директора
завода. Люди на минутку заходят сюда
и, не задерживаясь, быстро исчезают.
Один я не отхожу от главного строи­теля, и Волкаш то и дело обращается
ко мне. Приходится представиться.

— Ага! — обрадовался он.— Так
вы, наверное, собираетесь петь гимн
этому судну. Имейте в виду. что мы
так дела не оставим;..— И снова всту­пил в спор с главным строителем.

В конце концов, когда обе с таким
трудом договаривающиеся стороны
пришли все-таки к временному. согла­шению, успокоились и по старой
дружбе стали обращаться друг к дру­гу на «ты», Михаил Васильевич
примирительно заметил:

— Если говорить, серьезно, ‘то ко­рабль, конечно, в самом деле замеча­тельный. Это ясно. А деремся мы с
ними, со строителями, потому, что хо­тим, чтобы сразу же были устранены
все и всякие «мелочи».

Несколькими часами позже я ока­зался свидетелем того, как-строители
«жмут» на конструкторов. Это был не
менее «крупный» разговор. Дело в
том, что талантливый коллектив кон­структорского бюро создал проект по­истине невиданного еще гигантского
корабля — флагмана новой китобойной
флотилии «Советская Украина», кото­рая значительно превзойдет «Славу».
Но, как это часто бывает при созда­нии новых конструкций, в процессе
строительства судна, приходится вно­сить некоторые изменения в проект.
	И в этих жарких спорах, в высокой
требовательности, которую предъяв­ляют друг к другу работающие рядом
люди, не меньше, чем в самом их тру­де, угадывается то боевое настроение,
которым охвачены в эти предсъездов­ские дни строители китобазы «Совет­ская Украина». Весь коллектив встал
на трудовую вахту в честь партийного
съезда. Николаевские судостроитёли
	решили раньше срока сдать в энсплуа:
тацию китобазу.
	гор. НИКОЛАЕВ (Наш co6. Kopp.)
	На снимках: вверху — заседание ком­сомольского штаба; внизу — китобойная
‚база «Советсная Украина» на стапелях
Николаевского судостроительного завода
	имени И, Носенно.
Фото Н. ВОРОНЦОВА
	7.
ГРИГ ИГЕРРЕ
	МУР EIEIO EEE en eS OE

        

<
ИГР ГРИ ГРЕЕТ ГРИГ Г
	двухнедельного лунного дна и выморэо­женной страшным холодом бесконечной
ночи. Но на другой стороне планеты,
вечно скрытой от наших глаз, они нахо­дят древних аборигенов Луны, одногала­зых крылатых шернов, создавших стран­ную цивилизацию.

Вейвор и Бедфорд, герои романа Гер­берта Уэллеа «Первые люди на Луна»,
опустившись ночью на каменистой рав­Have, покрытой сугробами  замерзшего
воздуха. видят, как первые солнечные
лучи пробуждают непобедимую жизнь,
лишь застывшую в летаргии, наблюдают
фантастический рост лунных растений,
за две земные недели проходящих весь
цикл развития. Внутри планеты, в ги­гантеких пещерах и бесконечных пере­ходах, созданных тысячелетним трудом
селенитов — обитателей Луны, они обна­руживают огромное государство, во многом
обогнавшее земное человечество.

Что обнаружим мы в этом странном, но
принадаежащем нам мире, когда первые
земные разведчики высадятся на Луне?
Вудут ли разгаданы ее тайны, столько
столетий тревожившие умы ученых?

«Море облаков», «Море ясности», «Мо­ре дождей» — весе эти названия лунным
равнинам, окруженным кольцами гор,
дал астроном Риччоли, считавший, как
й вее ученые того времени, что Луна
влияет на земную погоду, и хотевший
превратить Луну — богиню ночи древ­них — во всемирный барометр. Он знал,
что на этих равнинах нет воды, как зна­ем это и мы. Но были ли они когда­нибудь морями жидкой магмы, взбухаю­щими на поверхности юной планеты?

По крылатому выражению, теологам
нужен весь земной шар. Теперь они м­тут получить и вторую планету. Найдет­ся работа и для селенографов, селенофи­зиков, селенобиологов, селенохимиков —
ученых неведомых еще специальностей,
которые сейчас сидят на школьных пар­тах и в университетских аудиториях.

Первой станцией в космосе были ис­кусотвенные спутники Земли. Второй
станцией должна стать наша вторая пла­нета, где мы построим обеерваторни, ла­боратории и лунные города.

Но, став на почву запретного полуша­рия Цны, межпланетный путешествен­ник, наш современник, разве скажет:
«Вот граница нашего мира».
	Два мира открылись сеичае перед на­ми: инфра-’о и супрамир. Они лежат
перед нами девственно чистые, още не
завоеванные искусством как страна, не
нанесенная на карту, картина, еще не
написанная на полотне, или глыба мра­мора, не тронутая резцом скульптора.

Но хочется верить, что наука, прони­зывающая всю нашу жизнь, найдет вы­ражение в искусстве. Поэты будут восие­вать не только привычные звезды, но и
невидимые инфразвезды и звезды атом­ных взрывов на фотопластинках.

И когда какой-нибудь молодой поэт
напишет о своей возлюбленной; «у, нее
глаза черные, как небо», он, на, возраже­ние друзей, что небо голубое, ответит:

— Ах. да! Но ведь это там, на Зем­ле. А настоящее небо ведь черное!

С великой высоты нашего необыкно­венного воемени мы видим Вееленную,
	которой нет конца. Она вся станет
когда-нибудь подвластной человеку —
эта  МВееленная, простирающаяся от
	нашей маленькой двойной планеты эем­ля-Луна ло самых далеких звезд.
	  раницы нашего мира
	(Окончание, Начало на 1-й стр.)
	постройку марсиан, и на лунную лабоТа­торию, — словом, на вее то, о чем вог­да-то писалось в фантастических рома­нах. Это было реальное видение буду­щего тысячелетия, и это стало одним из
самых сильных впечатлений в моей жиз­НИ.
`Вепомнились сумерки нашего великого
река. первые лучи рассвета, которого с
тавим нетерпеньем ждало человечество.
Вепомнились изобретатели-одиночки, pa­ботавшие на своих Черлаках при туск­лом свете коптилки... А Чтобы создать
такое чудо техники, Kak синхрофазо­трон, нужна была целая армия ученых,
конструкторов, инженеров, высоковвали­фицированных мастеров, нужно было сде­лать десятки тысяч листов рабочих чер­тежей, сконструировать уникальные ма­шины, создать небывалые сплавы, по­строить научные города будущего: Вол­туши, Дубно, города атомных электро­стаЕций...

Поэт, два десятка лет назад  сказав­ший;: я дотрагиваюсь рукой до pac­света и слышу. 10, что не елышишь ты,
видел в небесном своде границу нашего
мира. Но сейчас эта граница бесконечно
раздвинулась: мы ощупываем Луну ay­чом локатора, нежные руки электронных
машин сквозь толщу воздушного океана
и межпланетную пустоту ведут «крас­ную луну»— наш спутник — по его 0р­бите. Мы умеем фотографировать атомы и
«окрашивать» их изображения в красный,
желтый и синий Цвет -— цвета свето­фильтров. Мы в полете обгоняем звук.

Взрывоподобное развитие науки в На­ши дни дает нам право гордиться своим
временем. Но. чтобы завоевать это пра­во. мало было вдохновенного труда ге­ниальных одиночек, жизненного подвига
ученых и изобретателей. Нужно было
объединить усилия целого народа, co­здать великую промышленность и одухо­творить е6 великой наукой. Нужна была
победа социализма, поднимающего чело­вечество на новую. высшую ступень.
	ОТДА человечество начнет ставить
памятники где-нибудь вне Зем­ли, то первым, бесспорно, будет
памятник Вонстантину Эдуардовичу Ци­о. Это его тень сейчас падает

а Туну, потом она протянется до других
Taner, а через несколько столетий —
или. может быть, всего десятилетий —
достигнет летящих в светящемея мраке
беззвучно гремящих звезд!

Но за этим памятником поднимется
много других: ведь спутник —= только
итог вдохновенного труда всего челове­чества, лишь первый этап завоевания
Большой Вселенной. Следующий наш шаг
	будет к Луне, близ которой сейчае проле-_
	гает граница нашего мира.

Совершению всегда предшествует про­ект или замысел, а им — мечта. Челове­чество же много тысячелетий мечтало о
завоевании заоблачной. звездной стравы.
0 вымышленных путешествиях на Туну
писали Лукиан Самосатекий go II Bere
нашей эры, Иоганн Кеплер, зашифровав­ний Луну под псевдонимом «Остров Ле­вания». Сирано де Бержерак, Эдгар По,
Жюль Верн и Герберт Уэллс.

Многое в этих внигах кажется нам
сейчас смешным и нелепым. Но не бу­дем высокомерны и веномним, Что книги
эти волновали современников, воспиты­вали целые поколения, заставляя их ду­мать. мечтать и лерзать. И точно так,
	как ложные научные теории прошлого
— 0 «теплороде», «флогистоне», электри­ческих жидкостях — сыграли огромную
роль в построении величественного зда­ния современной науки, все написанное
о межпланетных путешествиях вошло,
хоть малой каплей, в ареенал создаваемой
ныне науки будущего — астронавига­ЦИИ.

Мы же теперь мечту превратили в
технический проект, в пачки чертежей и
схем. Уже не в романах, а наяву мы уви­дим в будущем  спутники-лаборатории,
мчащиеся вокруг Земли и Луны по влож­ным орбитам, летающие острова, непо­движно висящие над экваториальными
странами — где-нибудь в Индонезии, Ве­нии или Эквадоре. И мы можем предета­вить и предсказать тот день, когда чело­воческая нога впервые вступит на пыль­ную почву нашей второй планеты.

Мы привыкли называть Луну спутни­ком Земли. Но это верно лишь с поэти­ческой точки зрения. Иное говорят аст­рономы. Спутники других планет, утвер­ждают они, лишь слуги и рабы сво­их властителей, превосходящих их в ты­сячи раз. У нас тоже есть подобные
спутники, изготовленные нашими руками
и поднятые по нашей воле в межзвезд­ную пустоту. Но Земля и Луна — это
двойная планета, уникальная система в
околосолнечной Малой Весленной. Быть
может, Луна котда-то оторвалась от 3ем­ли и впадина Тихого океана — лишь
гигантский рубец на теле планеты-мате­ри? Или две сестры-планеты родились
вместе в одном огненном вихре первич­ной материи и лишь позже разошлиев в
стороны? Или холодная пыль в тишине
и темноте межпланетного  пространетва
в течение миллиардов лет слипалась в
протопланеты, освещенные яростными
лучами первичного Солнца? Но, так или
иначе, Луна — плоть от нашей воеми­ческой плоти. Й сейчас, когда мы уже
прикоснулись к ней лучами локаторов, и
недалек тот день, когда глазами точных
приборов увидим, казалось, навеки недо­ступную, неведомую сторону Луны, —
человек, как законный наследник, всту­пит в свои права!

Что. увидят на Луне первые космиче­ские путешественники? Оправдаютел ли
предсказания пророков и мечтателей? Что
даст проверка прогнозов звездной науки,
так, гордящейся своей «астрономической»
точностью?

На Луне нет женщин, утверждал Лу­киан, жители рождаются в полях, по­добно цветам. Когда житель состарится
там, он не умирает, a превращается в
дым. Живот служит для них карманом,
в который они кладут вбе, что им взду­мается, потому что он открывается и за­крываетея подобно сумке. Они снимают
и приставляют себе глаза, как очки.
Обитатели Луны не едят, & лишь влыха­WT пар жареных лягушек...

Лунные жители имеют в высоту две­надцать локтей и ходят на четверень­ках, вторит ему Сирано ‘де Бержерак. У
них Два языка: для знати — музыка,
для простонародья —. трясенье членов.
Чтобы пообедать, они раздеваются и
всем телом впивают испаренья яств.
Когда они умирают, покойников  поеда­ют родные и друзья...

Герои романа Юрия Жулавекого «На
серебряном шале» высаживаютея Ha
мертвой поверхности Луны, лишенной
воздуха. сожженной стоградусной жарой
	РРР ГИ ИГРЕ РГР РЕ РГРРРРРЕЕИГИГР ГР РИРРИГ ГГ ЕЕЕГИГГГЕГИ Г ГЕРЕГЕГИГГГГГГГРРРРЕЕЕИ Г ГИГИ Г И ГГ И Г ГИ Г И ГГ ЕГРГР ИИГИ ГГ ИИ Е ИЕРИГГ ГГ ГГРРЕЕЕЕ
	 
	Трудность вовсе He
пучает молодого ра­ЛУЧАЛОСЬ
и рам  ваА­ПИСЬМО
		Земля осыпалась, то там,
то тут неожиданно появ­лялись ямы. глубокие и
темные, как колодцы, ма­шина время от времени
тяжело заваливалась.

Иван не боялся. И не
потому, что искал опас­ности, а потому, что был
уверен в себе и в маши­не. И действительно, он
делал эту работу изо дня
в день, и ничего не слу­чалось. А он всегда ду­мал, что для подвига ну­жен случай необычайный
и опасный.

Шли дни, и газета с
фотографией стала жел­теть. Все о . ней за­были, только Иван по­мнил. Его хвалили за хо­рошую работу, за эконо­мию горючего и отличное
состояние машины и к
ноябрьским. праздникам
фамилию его написали на
Доске почета. Но он счи­тал все это слишком
обыкновенным и опять не
писал отцу.

Началась зима, зано­сы, земля промерзла, и
работать стало очень тя­жело. Но каждый день, в
семь утра, Иван был у
машины и делал все, что
нужно было делать: рас­чищал дороги, возил лес,
утюжил твердую, как ка­мень, землю. И снова он
не считал свою работу и
свою жизнь необыкновен­несколько
бульдозе­HbIMH. .
Однажды
суток подряд
		ГОСТИ ИЗ-ЗА РУБЕЖА
	В Москву, по приглашению Союза писателей СССР,
	Альберт
Уотен,
	писатель
жуда Леон
	прибыли известный американский
Кан и австралийские писатели _
	Джеймс Девани, Чарльз Мэннинг Хоуп Кларк,
Зарубежные гости пробудут в Советском Союзе око*
		ло месяца.
	ПРРЕРРЕГИГГГЕГУГГИГИРЕГРГРУГЕРЕГИГЕРИ:

 

РРР ГАГГРРРГРАГГУРИРИГРЕРИГЕРРРЕГГЕГГРАРЕ ГРИГ РАГУ ЕЕ ГИГ РЕ! ИЕР РРР ИГРЕ ГЕ РРЕРЕЕГРРЕЕЕРГИРРИРГИИИ

 
	все время стремится отойти от одноли­нейности, старается взглянуть на живого
человека, на его поступки широко, что­бы вотал перед нами человек этот в®
всем многообразии чувств, мыслей, дея­ний и интересов.

С большим тактом подошел Ф. Панфе
ров к работе над образом секретаря ob
кома Морева. Сколько раз мы ветречач
лись в последние годы в романах и по
вестях с бесцветными фигурами партий
ных руководителей. В изображении их
часто чувствуется У писателей какая“
то скованность, однобокость. Секретарь
партийной организации в иных книгах
чаще всего произносит общеизвестные,
«принятые» слова. «вносит яеность» В
	Ту ИЛИ ИНУЮ сИТУацию, И ТОЛЬКО.
	Панферова секретарь областного
партийного комитета — человек с 60
гатым внутренним миром, со своей сл0ж­ной и нелёгкой судьбой. Акима Морева
отличает не только глубоков знание
жизни народа и стремление знать ев еще
лучше. В тайниках благородной души
этого человека писатель открывает нам
много самых неожиданных уголков. Мы
видим его и влюбленным, даже безна­дежно влюбленным большой, чистой и
щедрой любовью в женщину, которая
тоже готова отдать ему свое сердце, #0
обстоятельства все время разделяют этих
людеи, и так до конца книги (и И тают
им возможности стать друг подле друга,
хотя оба они этого вполне заслуживают.

Иногда даже кажется, что писатель
нагромоздил слишком уж много препят­ствий на жизненном пути этих людей,
что он мог бы быть по отношению к ним
«великодушнее». Когда почувствуешь
это, начинаешь понимать, насколько
эти люди тебе не безразличны, близки.
Ты думаешь о них, как о действительно
живущих, & это всегда признак того, Fé
писатель сумел создать по-настоящему
живые образы.

И так часто в романе. Писатель зна
KOMAT нас с людьми, в которых. веришь
— веришь в их поступки. характеры
дела, в то, что они общими силами «вым
тащат» отстающие колхозы,  выполня?
наказ партии и нарола.
	тех, чьи животные погибли, и тех, кого
беда не коснулась непосредственно, рас­крывает перед нами большую и дружную
семью таких людей, как Егор Пряхин,
семью, где каждый стбит друг друга. Ви­дя, как мучается и казнит себя Егор (хо­тя отара погибла не по его вине), другие
чабаны приходят к нему на помощь —
каждый решает отдать Пряхину по де­сять своих собственных овец. Егор cHa­чала никак не может заставить себя при­нять этот великодушный дар, но потом,
когда он все-таки сдается своим искрен­ним, бескорыстным друзьям, он сам на­зывает этот подарок чудодейственным
«народным лекарством» от той страшной
хвори, которая совсем было одолела Его­ра... Сердечно, очень по-человечески pac­сказано 0б этом в романе.
	Столь же впечатляюще выписан и дру­гой сильный характер — Аннушка. Кол­хозница, вышедшая замуж за академика
Бахарева, который работает тут же на
селе, вырастила чудесный, как в сказке,
сад. В ее дом тоже приходит беда. «Ан­нушкин сад» (так прозвали его колхоз­ники), как и отара Егора Пряхина, гиб­нет под тяжестью льда и снега. Егор и
Анна. Два человека, два горя и... две рз­дости: нашлись в селе люди, которые и
Аннушке подсобили выбраться из беды,
справиться с той страшной напастью, Ко­торая в одну ночь разруптила, похорони­ла плоды ее трудов. Главы, повествую­щие об «аннушкином саде»,—одни из са­мых трогательных и волнующих в книге.

Убеждают, дают пищу для раздумий и
другие страницы романа. Хорошо расска­зано 9 председателе колхоза Иннокентии
Жуке, рачительном, мудром хозяине, все
время стремящемся как можно глубже
разобраться во всем, что вокруг него про­исходит, во все вносящем что-то свое,
новое, выношенное и выстраланное.
	Как уже было сказано, в романе дей­ствует много персонажей — мы знако­мимся с десятками разных людей, HO
каждый из них наделен своим неповто­римым характером, своими манерами,
СВОИМ ВЗГЛЯДОМ На жизнь. Особенно цен­но то, что писатель, изображая героев,
	НОГИЕ знают Федора Иванови­ча Панферова как человека, ко­торый умеет прекрасно расска­зывать. Вернется из очередной поездки
по стране, соберет актив журнала
и делится впечатлениями. Говорит o лю­дях, о встречах, о природе, о новых уви­денных им характерах, о милых мелочах
и о вещах серьезных. Каждый, кому до­велось послушать хоть один Такой рас­сказ, наверняка ловил себя Ha мысли:
как хорошо писатель знает жизнь! И
всегда очень хотелось, чтобы эти устные
рассказы побыстрее «выливались» в по­вести, романы... Уж больно все в них
животрепещет, захватывает, просится на
бумагу.

На деле так оно примерно я получа­лось — мы читали потом через год или
через два новую книгу Панферова. Я го­ворю «примерно», потому что не веегда
удавалось писателю в художественных
образах донести то неповторимое дыхание
жизни, которое переполняло его, когда он
разговаривал с людьми.

Читая «Раздумье», не случайно вепо­минаешь рассказы писателя о его поезд­ках и встречах. Ты как бы становишься
прямым участником  развернувшихся
событий, входишь в семью тех людей. о
которых ведет речь автор. У тебя такое
ощущение, будто ты лично поговорил с
писателем обо всем том важном, эначи­тельном, что увидел и обдумал он, пожив
среди колхозников, посидев с ними у ноч­ного костра, поездив с хлеборобами по
бескрайним приволжеким степям, побы­вав в их саманных хатках — «самануш­ках», как принято называть их в тех
краях...
	SRU3Hb, 0 Которой решил поведать нам
	Федор Панферов. «Раздумье». Роман.
}Курнал «Знамя», 1858, №№ 7, 8 и 10.
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
9 11 ноября 1958 г. № 134
	8 порядки и результаты работы трудно,
вернее, даже невозможно сравнивать.

Роман «Раздумье» резко полемичен по
отношению к тем произведениям послед­них лет, в которых  сосредоточивалось
внимание главным образом на теневых
сторонах нашей  действительноети. Ф.
Панферов тоже не пожалел красок для
того, чтобы нарисовать порой довольно
трустные и мрачные картины. Но он яс­но видит не только те препятствия, кото­фые стоят у нае на пути, но и то, kak
можно и нужно их одолеть, как они уже
одолеваются честными и работящими
людьми, не жалеющими сил в борьбе за’
идеи партии.

Этим прежде всего и ценен роман «Раз­думье». Это именно раздумье о делах и
судьбах народа — раздумье глубокое,
взволнованное, светлое.

Светла и прекрасна мечта Акима №-
рева. Это не беспочвенный  фантазер и
выдумщик, Это человек очень земной и
трезвый. Именно его глазами смотрит ав­тор на жизнь, на наше сегодня и завтра,
Морев видит все: видит, как уходят из
степного колхоза, не окоренившиеь тут,
хлебнувшие горя переселенцы из Орлов­щины, видит «Гигант» и «Дружбу», ви­дит колхоз «Партизан». Это ему, Акиму
Мореву, прислал письмо секретарь
Центрального Комитета партии, в ко­тором просит его вместе с другими товари­щами подумать над некоторыми конкрет­ными и общими вопросами жизни села.

Много людей, много человеческих су­деб проходит перед нами. Й каждая судь­ба как бы зовет нас поразмыслить, за
частным увидеть общее, помогает прийти
к нужным выводам. Со страниц романа
встают полнокровные, цельные и силь­ные характеры.
	Особенно, на мой взгляд, удался авто­ру 0браз Емра Пряхина. Немного места
отведено ему в книге. Но страницы о том,
ЕЗЕ ЛЮбИЛ И выХхаживал он, знатный ча­бан, свою отару, как однажды она траги­чески погибла в мороз и как переживал
это несчастье Егор, нельзя читать paBHo­‚ душно. А рассказ о том, как отнеслись к
  его горю колхозники, как тронуло оно и
	ума о народной жизни
	<>
Виктор ТЕЛЬПУГОВ
<
	писатель, жизнь колхозного крестьянства
Приволжья, порой нелегка: есть здесь
колхозы, которые еле-еле сводят концы
с концами, есть артели, растерявшие ра­бачие руки, есть руководители, опустив­шие крылья.

Чтобы сразу было предельно ясно, как
честно и прямо пишет обо всем этом Пан­феров, приведем один разговор, который
происходит у секретаря Приволжекого
обкома партии АжЖима Морева с работни­ками одного района:

«— Весной сулили по десять килограм­мов зерна на трудодень.

— А дали?

— Шо сто грамм зерна... и арбузов...

—щ Сто граммов? Такую норму курице
на день дают в хороших колхозах. Что,
неурожай Bac подкосил? — все так
же мягко спросил Аким Морев.
	— Урожай был великий... да не у0-
рали: просо под снег пошло, и все та­кое прочее..,

— А что 910 «и все такое прочее»?

— Ла так... всякое, товарищ севре­тарь обкома. Отихийное бедствие...

— Чем же живут У вас колхозники,

ежели на трудодень получили по сто
граммов?..

— Да вот тах... ЖИВУТ УЖ ..

— Живут ли?

—- Не умирают... уповая на будущее...

По выходе из правления колхоза Аким
Морев раздумчиво произнес:

— Пока что мрачно, как в подземелье.

Астафьев, хотя перед этим и решил
быть осторожным с секретарем обкома:
«А то черт ere знает, как он повернет»,
— не сдержался:

— Теперь видите, как умирает кол­хозный строй?

Аким Морев, который и 663 Астафьева
	видел, в каком положении находится кол­х03, сорвался:
	— Чего это вы нажимаете, и все не на
то места! .
	— чАизнь нажимает, не я.

— Нет, не жизнь, а вы. Умирает код­хозный строй? У вас в районе тоже уми­рает?

— Тени даже нет. Процветает.

— А еще говорите: «Умирает колхоз­ный строй». Здесь его, очевидно, разру­шают... и то — надо изучить, что тут
происходит, а не, в панику ударившись,
пороть горячку».

Действие произведения относится к
тому, совсем недавнему времени, когда
были приняты известные решения «кол­хозного пленума» (как называют его тру­женики села в романе и в жизни). Ост­рый момент переживало советское кре­стьянство. Колхозный строй, давно и без­раздельно победивший в нашей стране,
вывел людей деревни на путь культур­ной, зажиточной жизни. Но в руковод­стве сельским хозяйством были допуще­ны серьезные недостатки, которые вскрыл
в 1953 году сентябрьский Пленум. Цент­рального Комитета партии; Пленум наме­тил пути исправления этих недостатков,
подсказал, как дальше вести дело.
	В романе мы застаем крестьян При­волжья как раз в этот исторический, пе­реломный момент их жизни.
	Перед нашим взором возникают разные
колхозы. В одних, как в артели «Ги­гант», где председателем Иннокентий
Жук, или в «Дружбе» во главе с боевым
коммунистом Усовым — первокласеное,
отлично налаженное хозяйство. Но так не
везде. Буквально бов о бок с «Гигантом»,
с «Дружбой» есть и другие колхозы, та­кие, как «Партизан». Й земля у них оди­наковая, и небо над головой одно и то же,
и, каБ выражается герой романа, «совет­ская власть та же, и колхозники те же»,