НИЧТО СОоОИНИТЕЛЬНОЕ
	вал, что здесь идет глухая, затаенная, но
яростная борьба?
	Поймав автора на «противоречии»,
критик усмехается: «Странное непонима­ние у человека, совсем неглупого и видя­Щего своими глазами, что происходит в
	деревне, знающего, что происходит в
стране!»
	Но самосуды — это давнее зло дерев­ни. В Огнищанке люди мрут от голода,
нравы ожесточились — поэтому-то и
чуть не случился самосуд. Поставить знак
равенства между голодным ожееточением
и классовой ненавистью — это именно
проявить «странное непонимание».
	Поговорив о некоторых частностях в
обрисовке Дмитрия и Андрея Ставровых,
критик «Нового мира» считает, что он
показал отсутствие движения, развития
в изображении В. Закруткиным людей.
Затем он переходит к столь же тлубоко­мысленному и доказательному расемотре­нию «второстепенных неточностей». _
	РЁ МНЕНИЮ Белинского, «предмет
критики есть приложение теории

к практике». Какую теорию
«прикладывает» Г. Владимов? В ero
статье большое место занимают разгово­ры 0 «странном непонимании», «стран­ной статичности», о «странных упуще­ниях и противоречиях», о «непонятной
	шаткости» и т. п., но все же не в них
СУТЬ.
	Вооружившись «критерием  необходи­мости», критик определяет «те стороны
произведения, в которых больше веего
выявилось сего содержание», то есть реша­ст, что в романе нужно, а что— лишнее.
Сцена самосуда — это хоропю, в ней
«резкими чертами вырисовываютея и
картина классовой борьбы в деревне того
времени, и человеческий облик ее участ­ников», — хвалит критик. Далее он
дает право на существование в романе
Илье Длугачу, ибо он — «фигура не
	TOIBRO колоритная, но также номогающая
понять тот отрезок нашей истории, кото­рому роман В. Закруткина посвящен».
Получает это право и Платон Солодов,
	хозяин мелкой ремонтной мастерской.
«Он не только горожанин, но и чисто­кровный пролетарий», «принципиально
	беспартийный» человек», — характери­зует Г. Владимов Солодова. который «до­полняет еще одной чертой общую пест­рую картину того «человеческого мате­риала», который нашел себе место в ро­MaHe>.
	Приемлет критик рассказ о неудачной
попытке создать коммуну «Маяк рево­люции». Весьма одобряет он В. Закрут­кина за образ добропорядочного, честного
попа Никанора, но не хочет и говоритв о
злобном враге Советской власти, о терро­ристе попе Ипполите. 0 таких попах уже
писалось, говорится между строк. По­этому же лишь частично приемлет кри­тик Дмитрия Ставрова. Для него фельд­шер интересен лишь как экспонат ому­жичивающегося интеллигента, а не как
образ, отражающий важное социальное
явление.
	Не привлек внимания критика ; ком­муниет Долотов, человек беспредельной
энергии, большого ума ‘и чуткого сердца,
настоящий ленинец, вожак, буквально
сторающий на работе, Без этого образа
не понять, как творили новый мир, отку­да взялась энергия народа и почему хва­тило ее для исполинского сотворения. Но
критик, используя «критерий необходи­мости», не включил образ Долотова в
круг необходимых в романе фигур. Зачем
утверждать утвержденное?! Это, мол, не
то, о чем еще никто не рассказал...

Прекрасно выписаны в «Сотворении
мира» встречи Долотова с Лениным. Чи­тая их, мы видим, как трогательна, за­дуневна безграничная любовь народа к
Ленину. А сколько в этих сценах бога­тейших деталей! Напомним лишь одну:
шерстяные шарф и носки, которые
жена Лолотова вяжет для Ильича.
	Эти сцены необходимы в романе, что­бы показать живую, органическую связь
партии с народом, духовную связь наро­да с Ильичем. Ленину, который руково­дил сотворением нового мира, было от­куда черпать силы.
	 

Василий ИЛЬИН ШИ Ш, И М.

ОДИННАДЦАТОМ номере «Нового

мира» за 1958 год напечатана ста­тья «Деревня Огнищанка и боль­шой мир». Автор ее Г. Владимов, не на
шутку встревоженный склонностью «ря­да прозаиков к крупным и даже  колос­сальным масштабам», глубокомысленно
заявляет: в этом «есть нечто сомнитель­ное, заставляющее предполагать, что не
одно лишь стремление к полноте жизнен­ной картины порождает» роман-эпопею.
	ониесходительно отметив, что роман
В. Закрутвина «Сотворение мира» «or­носится к числу самых заметных произ­ведений последних лет», Г. Владимов
принимается «доказывать», что у В. За­круткина в обрисовке главных героев
«мы видим странную статичность», «от­сутствие движения, развития»; критик
‘видит в романе также обилие неточно­стей, «ставящих под сомнение органич­ность и полноту человеческих образов и
взаимоотношений...». Мало того, по убеж­дению Г. Владимова, сама «литературная
концепция» романа неверна, веледствие
чего автор «лишил себя возможности до
конца справиться хотя бы с одной из по­ставленных перед собой залачу.
	Решив, что все это недостаточно осно­вательно изничтожает одну «из наи­более значительных книг», усердный
критик погрозил, что он бы и не это мог,
но, к сожалению, он не рецензию пишет,
а статью, «которая посвящена не столько
критическому всестороннему разбору ро­мана В. Закруткина, сколько обсуждению
одного из общих литературных вопросов».
Этот общий вопрос—попытка поставить
под сомнение художественные достоинет­ва И самое право на существование эпи­ческих произведении, вышедших в по­CICIHHC готы.
	ОМАН В. Закруткина имеет. нема­ло недостатков, о которых подроб­но и взыскательно писали Анна
Караваева в «Правде», Арк. Эльяшевич
в «Литературной тазете» и Д. Стариков
в «Комсомольской правде». Мы согласны
с этими товарищами, но не можем согла­ситьея с методом критики Г. Владимова.
«Доказывая» отсутствие «полноты
объектов», он совершенно не задумывает­ся над идейно-художественным назна­чением образов и событий. Одним’ из
критериев того, нужны ли они в ро­мане, является чисто внешний при­знак: как они отразились на событиях
огнищанской жизни, на состоянии умов
отнищан. На этом основании отвергается,
например, необходимость в романе Алек­сандра Ставрова. Во время приезда в 0г­нищанку он, видите ли, «занят лишь
своей любовью». .
	Самый яркий и обаятельный в «Со­творении мира» — образ Андрея. Этот
мальчик, а затем юноша пашет и убирает
поле. молотит хлеб и ухаживает за коня­ми, По заданию председателя сельсовета
ликвидирует «старорежимную недоразви­тость» старух и стариков. Заведует из­бой-читальней, участвует.в обыске кула­LOB...
	Bee ато, без чего нельзя понять харак­тер repos, прошло мимо внимания
Г. Владимова. Его взгляд задержался
только на том, как Андрей «переживает
перзую, притом несчастливую любовь».
Воскликнув: «как неинтересно и вяло об
атом рассказано!», критик затем начисто
перечеркивает главного героя романа.

Но «первую, притом несчастливую лю­foun» Андрей испытывает к своей
школьной подруге Еле. Любовь эта пока­зана ярко, поэтично. И для доказательст­ва нелоказуемого критик берет факты...
из описания мимолетной, точнее сказать,
мгновенной вспышки чувств Андрея Е
Гане Терпужной. :
	Не нравится Г. Владимову и то, как
изображается развитие мировоззрения и
характера Дмитрия Ставрова. Критики
здесь пытается поймать писателя на ме­лочи: Дмитрий Ставров знал, что кулак
Тернужный хотел учинить самосуд над
бедняком Комлевым: об этом рассказано в
главе первой; почему же в главе седь­мой мы читаем, спрапгивает критик, что
после двух лет жизни в Огнищанке
Дмитрий Ланилович впервые почувство­РРР ГЕРРРЕРГРЕРЕЕЕРРРЕРРРЕЕРЕГРИГЕГРГИРРРЕЕИЕЕРЕИЕЕРРАКИНИ Е
			«Молодой строитель». Работа скульптора Д. Петровой.
Всесоюзная художественная выставка «40 лет ВЛНСМ»
	РРР ТИТУЛ
	Литературная хроника
	х Расул Гамзатов — Народный поэт
Дагестана. За создание содержательных и
ярких художественных произведений, по­лучивших известность в народе, за разви­тие художественной литературы Указом
Президиума Верховного Совета ДАССР
аварскому поэту Расулу Гамзатову при­своено звание Народного поэта Дагестан:
ской АССР.
	*& Джон Рид о Тургеневе. Вышел в свет
третий номер журнала «Русская литера­тура»; в нем опубликовано предисловие
Джона Рида к роману И. С. Тургенева
«Дым» (на русский язык оно переведено
впервые). В предисловии, написанном в
1919 году, Джон Рид не только знакомил
американского читателя с творчеством
Тургенева, но и напоминал о недавних ре­волюционных событиях в России. В заклю­чение предисловия Джон Рид писал: «В
сегодняшней России Советское правитель­ство ` издает собрание сочинений Тургене­ва, и народ читает его произведения, вос­хищаясь художественным мастерством пи­сателя, переживая вместе с его героями
чувства, которые имеют общечеловеческий
характер. Его книги приковывают к себе
внимание как свидетельство правдивого
летописца о времени, безвозвратно ото­шедшем в прошлое».

* В Государственном музее Л. Н. Тол­стого состоялись традиционные «толстов­ские чтения 1958 года». В них приняли
участие представители широкой научной
общественности, историки, литературове­ды, читатели.

Открывая заседание, директор музея
К. Н. Ломунов отметил огромный ненсся­каемый интерес к творчеству гения рус­ской и мировой литературы. Мастерству
великого русского писателя были: посвя­щены доклады кандидатов филологических
наук А. А. Сабурова и Ф. И. Евнина. Кан­дидат филологических наук А. И. Шиф­ман ознакомил собравшихся с недавно по­лученной музеем из Франции рукописью
воспоминаний Виктора Лебрена, бывшего
секретаря Л. Н. Толстого.
		 

Sy День rycen Зи
	B НАЧАЛЕ декабря в Москве
откроется Первый учредитель­ный съезд писателей РСФСР. Пред­стоящему съезду посвящается в этом
году традиционный День русской
поэзии, который состоится 30 ноября.
Более двухсот поэтов встретятся в
этот день с читателями в книжных
магазинах столицы.

В 32 книжных магазинах Москвы
идут последние приготовления к
„Дню поэзии. На полках — сборник
«День русской поэзии», «Стихи 1957
года». Должен появиться к этому
дню и сборник «В годы Великой
битвы», в который вошло много но­вых стихов русских поэтов.

Праздник поэзии завершится боль­шим литературным вечером на пло­щади Маяковского.
	ЕДАВНО Гер­О

мания похофо­. ты

нила Иоганне­са Бехера. Утрата бы­ла всеобщей и затро­нула всех честных
немцев, независимо от
их убеждений и пристрастий. Даже те,
кто не соглашался с Бехером — поли­тическим деятелем, оплакивали в нем
поэта, влюбленного в немецкую речь,
приумножившего славу немецкого язы­ка и немецкой поэзии.

Газеты ГДР печатали телеграммы и
письма с выражением сочувствия семье
поэта, товарищам по перу. Поток этих
писем неисчерпаем. Это — благодар­ность народа своему поэту. О Бехере
скорбели и по ту сторону границы.
}Кивущий на западе маститый писатель
Оскар Мария Граф писал:

<...Лучшее в его поэзии получит вс?-
общее признание и займет прочное ме­сто в немецкой литературе. Те; кто
знает, кем он был, никогда не забудут
его».

 
	городе Гамбурге издается газе­та «Ди Вельт». Это не какой-нибудь
листок, а «солидная» буржуазная га­зета, которую распространяют по всей
Западной Германии, посылают и в за­рубежные страны.
	13 октября «Ди Вельт» откликну­лась на смерть Иоганнеса Бехера. На
первой полосе редакция напечатала
официальную телеграмму из Берлина,
затем предложила. читателям заглянуть
на страницу пятую. Там помещена об­зорная «литературоведческая» статья
Вилли Хааса. Господину Хаасу не нра­вятся стихи Бехера. Это — дело вкуса.
Вся беда, однако, в том, что, прочитав
«обзор», можно подумать, что творче­ство Бехера закончилось в начале
двадцатых годов и не существовало на
свете ни романов «Льюизит» и «Про­щание», ни таких поэм, как <Трое»,
«Гриммельсгаузен», «Песня о семи
мальчиках», ни книги сонетов, ни анти­фашистской лирики, ни философских
стихов последних лет: стихотворные
цитаты, которые приводи: г-н Хаас. от­носятся к самому раннему периоду
творческих поисков поэта. В статье
грубо искажаются факты, а выводы
	подогнаны Под заранее заданную н
весьма неумную схему: увлечение не­ким «славянским духом», Досгоевским
и Толстым привело Бехера к «больше­визму». Полемязировать с господином
Хаасом по этому вопросу, разумеется,
не стоит, ибо причина его брюзжания
совершенно понятна: г-на Хааса раз­дражает то обстоятельство, что Бехер
был поэтом демократических сил Гер­мании, был другом Советского Союза.

На этом можно было бы и кончить
разговор о гамбургской газете «Ди
	ЬЮ-НОРЕСВИИ

Н литературный
еженедельник
«Сатердей ревью» по­С удивительным прене­брежением к идейно-худо­жественному смыелу этих
сцен в статье «Нового ми­ра» пишется: «В романе
изображены, очерчены или
упомянуты коммунисты:
Ленин, Дзержинский,
Эрнст Тельман, Bopos­ский... И все они являют­ся лишь «фоном», неза­висимо 0т. того, больше
или меньше о них сказано
по количеству страниц
или строк».

«Фоном» критик считает
все сцены, характеризую­щие международную 0об­становку, в которой созда­валея новый мир, все 00-
разы, рисующие враждеб­ные силы, пытавшиеся
помешать строительству
нового. Почему?.. Довод,
видимо, все тот же: за­чем утверждать утверж­денное? !

ЕПЕРЬ о том, что

же такое в поня­тии Г. Владимова
«литературная  концеп­ция». В. Закруткин че­рез образ фельдшера Дмит­рия Ставрова показывает всю губитель­ность частной собственности и то, что
она неизбежно приводит от зажиточноети
к окулачиванию. Зачем? — словно спра­шивает Г. Владимов и подвергает оемея­нию все то, что выходит за рамки показа
омужичивающегося интеллигента. Наря­ДУ с добропорядочным попом Никанором в
романе выведен типичный образ попа­антисоветчика. Г.’Владимову интересны
принциниально беспартийные человеки,
а В. Закруткин рисует еще и Ленина,
рисует Долотова, рисует грандиозное,
характерное не только для ‹определенно­го круга людей», но и для всего народа,
для эпохи. Вритику это не нравится.

 

«Молодой
Всесоюзная

ПИР ИТОГЕ ГИГ ГИГ ГИ Г ГИЕЕГР И ИЕЕИ Г ИЕРИГИГГРГ И ЕУ

хм

ГИГ ГИГ Г
	Признавая, что’ тема «Сотворения ми­ра» — «величественное зрелище круше­ния старого мира и становления мира
нового», он, тем не менее, ратует за огра­ничение числа героев романа мирком
третьестепенных лиц. Зачем эпопея?! За­чем сотни событий, десятки имен?! Вот
вам кулак и председатель сельсовета, вот
городской трудящийся человек и предее­датель коммуны Бухвалов. Потоворив 06
этих четырех «объектах», воздав HM
должное, Г. Владимов заключает: «по на­шему мнению, одних этих типов, харак­теров и картин было бы достаточно, что­бы книга могла по праву считаться не
только содержательной, но и оригиналь­Ной: в Ней есть то, о чем еще никто не
рассказал...» Не потрафил В. Закруткин
этим желаниям критика, и его «литера­турная концепция» стала неверной.
	Нам думается, что в статье Г. Влади­мова в гипертрофированной форме отра­зилась такая существенная болезнь не­которых наших критиков, как недоста­точное внимание к. идейному замыслу
произведения, к его генеральной идее, а
отсюда, как’ следствие, — необоснован­ность претензий к автору: «упустил»,
«не показал», в 10 время как это и не
входило в планы писателя, да и не нуж­но для раскрытия тенеральной идеи.
Г. Владимов рассматривает характеры ге­роев в отрыве от их социального смысла,
идейно-художественного назначения,
что ведет в произвольному толкова­нию образа. В статьях и рецензиях, по­добных «проблемной стать?» Г. Владимо­ва, некоторые критики навязывают пи­сателю свою «литературную конценцию»,
нредъявляют требования «усилить», «до­полнить» или, наоборот, что-то «убрать»,
«сократить», не сознавая, Что это
приведет к нарушению единства идейного
замысла, принесет ущерб в раскры­тии ere. Ha основании  отлельных
	частностей и случайностей в таких ста­_тьях выноситея приговор характеру в це­лом. а Норой и всему произведению.
	Мы убеждены, . что «критика», стра­дающая такими болезнями, — не крити­ка вовсе, а «нечто сомнительное...»
	UIT H ЧЕеОПЬ
		Вельт» и г-не Хаасе, если бы в конце
его статьи редакция вновь не предло­жила читателям проделать некий «фо­кус»> и заглянуть теперь на страницу
третью, чтобы ознакомиться с сообще­нием ее берлинского корреспондента.

То, что в статье г-на Хааса прикрыто
туманными «литературоведческими»
рассуждениями, представлено в этой
заметке во всей своей откровенности,
да и сама заметка похожа скорее на
выписку из гестаповской картотеки, на
конспект обвинительного заключения.

Извещая читателей о том. что в Бер­лине скончался Бехер, корреспондент
перечисляет те «преступления», кото­рые совершил покойный поэт и за ко­торые он должен быть подвергнут по­смертной анафеме.

Во-первых, Иоганнес Бехер не слу­жил в кайзеровской армии. Во-вторых,
он выступал против буржуазных поряд­ков в Веймарской республике. В-треть­их, при Гитлере он эмигрировал. В-чет­вертых, он занимал правительственный
пост в Германской Демократической
Республике.
	зКестоко упрекая веймарские власти
за то, что они в свое время «пожале­ли» поэта (в конце 20-х годов протест
мировой общественности, в частности
Максима Горького, помешал немецкой
буржуазии расправиться с Бехером —
автором антивоенного романа «Льюи­зит»). корреспондент «Ди Вельт» с
удовлетворением констатирует, что
только «Гитлер лишил  терманского
гражданства» непокорного поэта.
	Нет ничего удивительного в том, что
буржуазная чернь с такой яростью на­падает на замечательного поэта: револю­ционера. Ее выволит из себя та непрек­„лонная стойкость. с которой Бехер бо­ролся за торжество демокоатических
идеалов, та страстная неутомимость, с
которой он разоблёчал всех и всяческих
реваншистов, готовых по указке из­за океана вновь ввергнуть народ Гер­мании в катасгрофу войны. Поэзия
Бехера и теперь, после его смерти,
так же страшна дая этих господ,
как и при жизни поэта. И. конечно,
кощунственные статьи в газете «Ди
Вельт»> ни на мгнсвение He заглушат
голоса Моганнеса Бехера, который, «как
живой с живыми». продолжает говорить
со своими соотечественниками. со все­ми друзьями немецкого народа, оста­ваясь в строю бооцов за мир и счастье
	человечества. ‘
Лев ГИНЗБУРГ
	()б6 очках и замочных
	США и других запад­CBATHJI специальн 7 HO Mwie* ida ri APY 1 ТЕ са.
передовую стат г СКВ а ЖИН ах ных странах писателя,
«опровержению» од­как Жорж Сименон.
ного рекламного объявления, принад­Подобно незадачливым оптикам, этот
лежащего американской оптической плодовитейший писатель считает, что
	пристрастие к чтению является прямыз
следствием «комплексов неполноценно­сти и виновности».

Свои взгляды по этому вопросу
Жорж Сименон изложил на страницах
парижского журнала «Табль ронд».
	Но мнению гпоржа Сименона, зара­женность вышеназванными комплекса­ми толкает читателя на то, чтобы уз­нать, — а «не имеет`ли его босед тех
же соблазнов, тех же опасений, тех же
слабостей». Ответ на эти вопросы люди
находят в книгах, которым отводится,
по терминологии Сименона, роль 3a­моччых скважин.
	Чтение, сообщает нам автор, вносит
успокоение в душу читателя, ибо он
узнает, «что не один он не всегда мо­жет гордиться самим собой».
	Морж Сименон излагает свои взгля­ды не в рекламном объявлении, — жур­нал перепечатывает одно из его выстун­лений по радио, — но, по сути дела,
перед нами самая откровенная реклама
весьма распространенной на Западе
«болеутоляющей» литературы, утешаю­щей читателя по принципу «все могло
бы быть гораздо хуже». Такая литера­тура вызывает расстройство духовного
зрения — недуг гораздо более серьез­ный, нежели обыкновенная близору­кость. Она не излечивает от «комплек­са неполноценности», но хорошо маски­рует то, чего нельзя увидеть сквозь «за­мочную скважину», — социальную не­справедливость и непримиримые обще­ственные противоречия.
		фирме «Уипли энд Пол». В объявле­нии говорилось: «Мать, ты знаешь, ка­ких дополнительных забот с твоей сто­роны будет требовать твой ребенок,
если он станет близоруким. Жизненно
необходимо, чтобы он был таким же,
как другие дети. Иначе у него легко
разовьется комплекс неполноценности,
и ребенок обратится к. книгам вместо

здоровых игр на воздухе...»
	1лавный редактор еженедельника
Норман. Казенс обстоятельно доказывал
предприимчивым оптикам, что потреб­ность читать книги не является след­ствием комплекса неполноценности. Не­обходимость доказывать такого рода
вещи в печати сама по себе служит вы­разительным штрихом в общей карти­не ‹американского образа жизни».
	«Господа Уипли энд Пол, — сар­кастически заканчивал свою статью
Норман Назенс, — возможно, тонкие
	мастера в шлифовне оптических линз,
но им необходимы другие очки, что­бы иметь более ясное. представление
о ребенке и о том, что может привить
ему вредные комплексы». Подвергну­тые столь острой критике нью-йоркские
оптики, насколько нам известно, HH
слова не промолвили в свою защиту.
Мы видим причину этого в том,
что господа Уипли энд Пол сами
слишком пренебрежительно относятся к
чтению. Будь они более «начитанны­ми», они легко бы нашли союзников в
зарубежном литературном мире. Им ни­чего бы не стоило, скажем, сослаться
на авторитет такого популярного в
	ПИРИ ГИГ РГР ГРИГ ИИА РИГИ?
	лении не вспоминает, словно его и не
было...

Иван Иванович тихо улыбается н
добавляет:

— Представьте, если бы и мы пос­ле его заявления поперли на рожон,
что бы вышло? И хорошего работника
бы потеряли, и мне б попало: не уме.
етпь, мол, товарищ, работать с кадра­громадным и сложным целинным хо­зяйством и в том новом, что возникает
в нем ежечасно. А ведь в этом новом
надо разобраться, глубоко его понять
и в жизнь пустить для всеобщего
блага! }
	Как уже отмечалось, Пермяков-—че­ловек с характером волевым и ‘даже
властным. Каким образом тихий и
скромный Иван Иванович сумел поста­вить себя на равную ногу с ним, а по­том и другом сделаться, вот этого уж
я не знаю. Возможно, взял он Михаи­ла Александровича своей деликатно­стью и работоспособностью удивитель­ной; возможно, обстоятельный, ровный
говорок Ивана Ивановича успокоитель­HO действовал на мятежную душу Пер­мякова... А может быть, и не пришлось
ему «осиливать» Пермякова, может
быть. сразу они поняли друг друга.
	Вак бы то ни было, жили эти два че­ловека (да и до сих пор, вероятно, жи­вут) душа в душу, единомыслие у них,
как я вывел из того памятного разго­вора, полнейшее, район они любят
страстно и никуда из этих суровых
мест не стремятся, не то что’ некото­‚рые директора-чемоданники, только и
поджидающие удобного случая <«смыть­ся без ушиба»...
	одном таком директоре Мван
Иванович рассказывал с добродушной
усмешкой:
	— Фамилии называть не OyAy:
имеющий уши да слышит, только силь­но он прославился в пятьдесят шестом
и награжден был таким высоким отли­чием, что и мечтать не мог... Награ­дили его за миллионы пудов сданного
хлеба. И сдавать бы ему этот хлеб
не только. осень и зиму пятьдесят н!е­стого, но и весь пятьдесят седьмой
год, не помоги ему мы — районщики.
Отличие одно’ он герой целины, а мы
кто?,. Мы просто работьики района,
для которых один закон: государствен­ный интерес. И всю зиму ходил герой,
на нас поплевывая, а чуть что ему ска­жешь, немедленно; «Зачем  грубите?»
А сам еще ‘больше заносится. Прашла
весна, нет дождей... Ходит герой, пове­сив голову, и вдруг узнаю: подал заяв­ление об уходе из совхоза... Почему?
Болен, видите ли, и не ужился с рай­онным руководством. Мы его заявле­ние отложили в сторонку: авось. опамя­туется. И что б вы думали? Прошел
дождин, сидит себе директор и о заяв­отчество у него типично русские: извав
Иванович!  

Смеялся Иван Иванович откровенно
весело, как это присуще людям с ши­роким и  добродушным характером,
говорил чуть-чуть в нос. По внешнему
виду можно было думать, что это один
из тех Иванов Ивановичей, которые ча­стенько бытуют на страницах сатири­ческих журналов; и там им достается
по первое число. Порой их смачно изо­бражают полуположительными-полуот­рицательными типами в драмах и ко­медиях из деревенской жизни, где они
появляются в образе эдаких бессловес­ных кроликов, подчиняющихся едино­му мановению сурового ока первого (и
обязательно полежительного) секрета­ря райкома. Либо же их рисуют (к че­му и я грешным делом руку приложил)
закоснелыми бюрократами раймасшта­ба и носителями зловредного рутинер­ства, копающими ямы для передовых

личностей.
Нет, мой Иван Иванович далеко не

кролик, не консерватор, и ему некогда
рыть ямы для других. Он из тех неза­метных и, трудолюбивых Иванов Ивано­вичей, кдторые несуг на своих плечах
заботы о больницах, клубах, школах,
Финансах, дорогах. И кому, как не им,
в первую голову приходится разбирать­ся в нудных житейских делах, в слож­ностях и противоречиях. тс и дело воз­нинающих на. селе!

Да, иной раз они заседают слишком
часто и бестолковс, галопом носятся по
району... Но ведь и Ивана Ивановича
понять надо: в районе двенадцать сов­хозов. От райцентра до другого совхо­за километров пятьдесят, а дороги та­кие, что только в кошмарном сне могут
присниться. И во всех совхозах Ивану
Ивановичу надо побывать хоть раз в
месяц, а в месяце, как известно, три­дцать дней, и как он может выкроить
хотя бы три дня, чтобы всецело занять­ся каким-нибудь одним хозяйством? Но
если это ему все-таки удастся, на него
сразу набрасываются сотни людей, по­тому что он советекая власть, и только
он может хоть как-нибудь повлиять на
директора, забывающего порой, что че­ловеку на целине нужна не только
крыша, но и многое иное!..

Her, этот Иван Иванович не ходил
по пятам за Пермяковым, не смотрел
ему в глаза, не ловил каждое его сло­во. Да будь у Пермякова хоть сто пя­дей во лбу, где уж ему управиться с
	— Да BOT та самая советская
власть. А если вам партию надо, сей
момент и она явится. Эй, Михаил
Александрович, тебя товарищи хотят
видеть, соскучились.

Подходит Михаил Александрович,
тоже с лопатой, и начинает расспраши­вать «братков», чего им от него на­Ддобно... Что за этим следует, вряд ли
стоит описывать: посмеются, переку­рят и опять пошли бить дорогу, ломать
переметы, прорубать тоннели, брать
на буксир две-три машины и тащить
их, пока новый перемет не остановит
колонну,

И так почти каждый зимний день!
Ревет вьюга, в балках снега навалено
высотой в пять метров: иной раз, что­бы одолеть пятьдесят километров, тре­буется шесть суток...

...В ту ночь Пермяков и Иван Ива­нович сказали мне, что летом пятьде­сят восьмого Года они повторят лето
года пятьдесят шестого и дадут стране.
более двадцати миллионов пудов хле­ба. Зимними снежными днями вери--
лось, что новому грандиозному уро­жаю быть... .

И действительно — урон  пятьде­сят седьмого года не был забыт
почву подготовили отлично, —нако­пили громадный запас влаги, сев
провели в чудесно короткий срок...
Благодатные дожди, выпавшие вовре­мя, и бурный рост хлебов — все гово­рило за то, что миллиард должен по­вториться. Но в самый разгар уборки
пошли ливни, валки прорастали, соби­рать их было невероятно трудно, су­шить хлеб почти немыслимо. И нача­лась жестокая битва за хлеб. Сколько
выдумки, сколько трудов положили це­линники, — 06 3TOM писать да писать!..

И вот победа: Казахстан дал в этом
году девятьсот пятьдесят миллионов и
двести тысяч пудов хлеба. Два боевых‘
солдата партии Михаил Александрович
и Иван Иванович, надо думать, вложи­ли себя в эти Миллионы без остатка.

*
	Утром я позвонил на курсы усовер­шенствования врачей и попросил устро­ить мне встречу с каким-нибудь целин­ным врачом из отдаленного совхоза. А
в полдень, когда я возвращался из

{Окончание на 4-й стр.)
	ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
№ 141 27 ноября 1958 г, 3
	му методу, возмутительное отлынивание
от задачи, ясно и точно определенной
партией, — вот что заставляло Пермя­кова страдать неимоверно. За какую-ни­будь неделю он страшно похудел, глаза
налились кровью, движения и жесты
стали нервными, голос осип; Михаила
Александровича порой шатало... Но он
ездил из совхоза в совхоз, из бригады в
бригаду; иных уламывал добрым сло­вом, других — угрозой; поощрял изобре­тателей и рационализаторов, успевал в
полё на ходу решать сотни вопросов,
касающихся районной жизни.
	И вот его вызывают в обком и дают
строгий выговор за срыв раздельной
уборки!

Казалось бы: чудовищная несправед­ливость! Но в самую последнюю мину­ту перед отлетом моего самолета в
Алма-Ату Пермяков сказал:

— А ведь, если разобраться, это

правильно.
— Что правильно?
	выговор,
	— Правильный этот
	сумрачно повторил Пермяков. — Пра­вильныи, потому что я поднял на ноги
только себя, а не всю партийную орга­низацию района. Конечно, в партии
каждый должен быть воином. Но свое
воинство я не бросил туда, где наме­тился прорыв фронта, а полез один. Ну
и набил шишек на лоб.

С тем мы расстались. Уже спустя
некоторое время я узнай, что Октябрь­ский район, несмотря ни на что, сдал
в пятьдесят седьмом году болыше де­сяти миллионов пудов хлеба.

Стало быть, поднял Пермяков свое
воинство!
	3.

ВОТ МЫ снова встретились с
Пермяковым, вспоминали от­гремевшие целинные бои, а за
окном медленно неистовствовала ян­варская алма-атинская ночь.

С Пермяковым на этот раз был еще
один человек: в те августовские дни я
встречал его мельком и не обратил
внимания на приземистую, не слишком
заметную фигуру председателя район­ного исполкома. У него типичное рос­сийское лицо, в котором и нос курнос,
и глаза светлые, и какая-то тихая, доб­рая улыбка на губах; волосы, поседев­итгие много раньше. положенного срока,
голос тихий: м веет от человека таким
ясным и безоблачным покоем. И имя­лица резкими, с плотно сжатыми губа­ми; глаза светлые, холодные и умные,
сам уроженец этих мест и знает свой
район, как оно и водится, вдоль и по­перек, а людей, разумеетея, видит на­сквозь и каждому знает цену. Ему не
легко. И не только потому, что грома­ден его район. У любого партийного
районного секретаря жизнь давно во­шла в свою колею, а тут онз только
началась, да еще такая, примеров ко­торой вовсе не было в истории нашего
сельского хозяйства.

В пятьдесят шестом году район сдал
в закрома государства больше двадца­ти миллионов пудов пшеницы. Были
совхозы. которые сдавали по два, по
три миллиона, а совхоз < Железнодо­рожный» отвалил четыре миллиона ©
порядочным хвостиком. Директора та­ких громадных хозяйств — Люди кре
пенькие, характеры у них сложные,
уживаться с ними проблема не малая.
Директора знают себе цену, а награды,

ee
	Е а РОК. >

_ которые посыпались на них после объ­явленного казахстанского миллиарда,
veree can we mate ULmPmNnyum АЗОТ: GTO
	иным до того вскружили головь, +.
им само море стало казаться лужицей:
пойди, найди на них управу!

А управу надо было находить, WH He­медленно. потому что в августе пять”
десят седьмого года вопрос стоял, что
называется. ребром: либо найти пра­вильный политический выход из с03-
давшегося положения и собрать все, что
дала целина, либо положиться на Ди­ректоров, многие из которых ходили
задравши нос к небесам: тыгде нам не
указка, мы-де. сами с усами.

Стояла жгучая проблема: на что
ориентироваться — косить ли все под­ряд или дать вызреть первому подгону,
потому что на редкие созревшие и вы­потрошенные совкой колосья надеяться
было нечего. Между тем район обя­зался: ежели, мол. не двадцать, то уж
десять-— двенадцать Миллионов пудов
	‹пря» — насчет раздельной уборки. Не
буду залезать в дебри прошло
спора, одно скажу: стране он обошелся
в сотни тысяч пудов потерянного хлеба.
Мне до слез жалко бывало Пермяко­ва. То, что он спал урывками и ел ког­ла придется, — этим тут никого не уди­вишь. Для того она И горячая пора,
чтобы не знать сна-поноя. Но ясное, а
чаще глухое сопротивление раздельно­Да, трудно там работать с людьми,
но они — лишь ничтожно малая доля
трудностей, выпавших на долю Ивана
Ивановича.

Бытует на целине выражение —
«бить дорогу».

Начинается здешняя зима с чудо­вищными буранами, с заносами До са­мых крыш, а дел не убавляется. Надо,
скажем, вывозить из глубинок посев­ное зерно. Казалось бы, операция не
такая уж сложная. Да, конечно, — там,
где есть дороги и где не бушуют ура­ганы силы невиданной. А вывезти на­до немало — больше четырех тысяч
центнеров. :

В этот боевой поход либо Михаил
Александрович, либо Иван Иванович
отправляются непременно, потому что
сопряжен он с такими сложностями,
что без распорядительного глаза и не­сокрушимой воли ничего не полу­чится.

И в самом деле. Очистят тракторы
путь колонне грузовиков, а через
пять-десять километров новый rpo­мадный перемет, и снова вгрызайся
всеми силами дизелей в слежавшийся,
словно бы железный снеговой утес, бей
в лоб, прорывай тоннель, чтобы машина
могла пройти, как говорится, тютелька
в тютельку.  

Иногда водители машин и знать-то
не знают, что в середине колонны
идет «ГАЗ-69», а в нем либо секретарь
райкома, либо председатель райиспол­кома,   либо оба вместе. Шоферы руга­ются:

— Руководство бы сюда, мы бы их
заставили попотеть!

И вот появляется Иван Иванович с
железной лопатой, обращается к води­телям:

— В чем дело, ребятки?

— Да вот, сюда бы секретаря рай­кома или власть советскую, чтобы по­нюхали, чем пахнет зимняя целина.

— А что мне ее нюхать? Поди. вме­сте нюхаем.
	— Аа кто ты таков?